Говорить яркие, воодушевляющие, зажигательные речи – это тоже обязанность командира, начальника, лидера. И именно, что зажигательные: – его речь должна быть не просто услышана, она не только должна затрагивать близкие и понятные слушателям вещи, она должна цеплять их за душу и поджигать их души! Ведь, как ещё может один человек вести за собой других людей, много других людей, кроме как пылая самому и зажигая от своего пламени сердца других? Да ни как!
Пусть, это и звучит, пожалуй, излишне пафосно и высокопарно, но фактом от этого быть не перестает. Можно, конечно, подобрать и другие слова для описания данного процесса или явления, такие как: индукция пассионарности по Гумилёву, массовый психоз, нейролингвистическое программирование слушателей, одурманивание и прочее. Можно. Но суть от этого не меняется: ты разжигаешь что-то в себе, заставляешь себя самого истово поверить в это что-то, доводишь себя до почти истероидного состояния (а то и не почти) и, выплескивая то, что зажег в себе, через слова, взгляд, жесты, осанку, голос, интонацию, расстановку пауз, ускорений речи, повышение и понижение громкости, заражаешь слушателей своей истерикой, зажигаешь у них внутри искры и тлеющие огоньки того же самого. Что, дарует им невероятно приятное, никогда и ничем не заменимое чувство сопричастности к чему-то большому, бОльшему, чем ты сам. И именно стремление продолжать ощущать это удивительное чувство будет заставлять их следовать за тобой, делать то, что ты потребуешь… даже, если это что-то ужасное. Ведь это именно ты разжёг в них искру, и это в тебе пылает первоначальный огонь.
Иначе никак. Иначе – это не работает. И не помогут тебе ни деньги, ни цепи, ни кнут, если ты не дашь своим людям цель, чувство собственной избранности и ощущение общности, сопричастности. Ведь ни фанатизм, ни верность, ни преданность, ни даже простой рабочий энтузиазм только за деньги не покупаются. Если не подожжешь сердца и покажешь цель, то получишь только ленивую аморфную массу ничем с тобой и друг с другом не связанных людей, которые только и выискивают момента, как бы поотлынивать, что-нибудь стащить или совсем выскочить из твоей «лодки».
Я это уже знал. Я такое уже проходил. Причём, даже не один и не два раза. Поэтому, понимал, что теперь, после ужаса, крови, шока и пламени Литанского леса, был именно тот случай, когда нужна была яркая и зажигательная речь. И именно этой речью будет определяться то, как развернётся вся эта ситуация дальше – победим мы или проиграем.
С рассветом я отдал приказ всему выжившему воинству построиться в поле, лицом одновременно к поднимающемуся над горизонтом солнцу и остаткам горевшего всю прошедшую ночь Литанского леса. Пришлось постараться с выбором правильного положения и ракурса, ведь Солнце, как известно, встаёт плюс-минус на востоке, а вход дороги в лес – на западе. Но, я был бы не я, если бы не справился. В результате, все оставшиеся восемь с чем-то тысяч человек выстроились развёрнутым строем, колоннами и рядами в широкую линию лицом ко мне, слева от меня были обгоревшие и ещё дымящиеся остатки леса, справа потихоньку поднималось из-за горизонта тревожное красно-оранжевое солнце, кидая свои первые лучи на лица и доспехи солдат, а в воздухе кружились редкие и медленные снежинки, лениво выпадавшие из тучи, что была над нашими головами, но медленно уползала за спины строя.
Для пущего эффекта, мне бы следовало восседать перед строями на белом, сильном, красивом и нетерпеливом жеребце, который гарцевал бы подо мной, а я легко удерживал бы его в повиновении одной своей левой рукой, в правой держа обнажённый меч. Но, к сожалению, про свои отношения с ездовыми животными я уже упоминал – тяжёлый я. И ничего с этим не сделаешь. Из-за этого веса у меня проблемы не только с конями, но даже и элементарно: с мебелью. Спать приходится только на полу или на земле, набросав под себя одеял или шкур, чтобы было комфортнее и смотрелось хоть немного не так дико, сидеть – только на крепких дубовых бочонках, цельных дубовых пеньках или специально возимом мной в одной из моих телег мощном, сделанном мной лично для себя максимально крепком дубовом табурете – всё остальное моего веса не выдерживает и подо мной ломается.
Коня не было. Пришлось импровизировать: притащить одну из телег, опрокинуть её на бок, набросать-натыкать возле неё в художественном беспорядке брошенное галлами оружие, обгоревшие шкуры, части их доспеха, покорёженные шлемы. Вот на неё, на эту телегу я и взобрался, чтобы возвышаться над строями, быть выше них и быть видимым даже для тех, кому досталось место в задних рядах.
На этом приготовления, к сожалению, не заканчивались. Накануне, почти полночи, когда лагерь уже был установлен и оборудован, а лесной пожар успел сместиться от места состоявшегося боя значительно в сторону, я беспощадно поднял готовившихся устраиваться на отдых солдат и заставил их в свете факелов выискивать и собирать тела их погибших товарищей. Собирать и стаскивать на один огромный погребальный костёр, который приказал сложить правее подготовленной трибуны-телеги.
Сложить, стащить, но не зажигать.
Только, когда они с этим закончили, я отпустил их на отдых. Чтобы потом поднять на ноги до рассвета и выстроить в эти самые впечатляющие ряды и колонны. А восемь тысяч человек – это действительно впечатляет. Это, конечно, не пятьдесят, не семьдесят и даже не двадцать пять, но всё равно: смотрится очень внушительно.
Кто-то скажет, что это издевательство над людьми: после тяжелейшего маршевого дня, после попадания в страшнейшую засаду, после шокирующих, непонятных, невозможных, сверхъестественных явлений, после оборудования лагеря, заставить их делать тяжёлую, грязную, эмоционально и физически выматывающую работу, не являвшуюся срочной, а затем, не дав поспать и пяти часов, поднять всех для глупого построения… Кто-то скажет, и будет не прав: это не издевательство – это «тимбилдинг», тот самый, настоящий, а не те детские игры, которые продают лоховатым рафинированным «эффективным менеджерам» всевозможные «бизнес-коучи». Нет! Настоящая общность, настоящая крепкая серьёзная команда строится только так: через боль, через страх, через пот и свинцовую тяжесть в голове, через повязку чужой и своей кровью, через грязь на руках и глаза мёртвых товарищей, слепо глядящие во тьму с застывшим навсегда выражением ужаса в них. Только так. Настоящие лидеры и вожди это знают. И только настоящим лидерам хватает смелости заставить своих людей пройти через это.
Так вот, рассвет, строй, телега, на телеге я.
- Воины Рима! Легионеры! Я обращаюсь сегодня к вам! – разлетался над полем мой уверенный, сильный, громкий голос. И да – он был таким не от природы, не потому даже, что мутацияю укрепила всё моё тело, в том числе и весь речевой аппарат, и я теперь способен кричать гораздо громче, чем мог бы нормальный человек, а потому, что я потратил годы на изучение и практику ораторского искусства, не посчитав эту трату времени, сил, средств, денег пустой. И да – я умел говорить! Говорить даже короткие и глупые слова так, что мой голос заставлял людей их слушать. – Сенат и Народ Рима послал нас в эти земли, чтобы напомнить здешним народам о их союзническом долге, о тех нерушимых договорах, которые они заключали с «Вечным городом», входя в состав Республики, о том, кому они клялись в верности! О том, кого они умоляли о снисхождении и жалости… И мы пришли. Мы пришли с миром! Мы пришли говорить, а не воевать… - наглейшая ложь, конечно. Никто уже ни о каких «разговорах» не помышлял, отправляя в непокорные земли консульскую армию. Но, с другой стороны: прямо предъявить мне за эту ложь невозможно: мы ведь и правда ещё не успели ничего такого конкретно-враждебного совершить. Мы просто совершали марш из Аримина в Мутин, из одного римского города в другой римский город.
А с третьей стороны: кому я это говорю – своим же солдатам! Я оправдываю их самих в их же глазах! Так, с чего они должны мне что-то за это предъявлять? Наоборот – ухватятся за это оправдание, ведь человеческому разуму всегда нужно оправдание. Он так устроен. Это, как гравитация, как женская неверность – она просто есть, хочешь ты этого или нет.
- Мы пришли в эти земли с миром! – повторил ещё раз я, сильно возвысив свой голос. – Но эти дикари! Эти недочеловеки! Эти нелюди, эти… галлы, - закончил перечисление я с такой интонацией, словно последнее названное слово – это самое грязное ругательство из перечисленного. – Они вероломно напали на нас! На НАС!!! На доблестных воинов Рима!! Да как они посмели! – добавил ещё капельку истеричности в свой голос я, буквально прорычав это и сжав перед собой кулак.
При этом, я стоял на боку перевёрнутой телеги, в окружении поломанного оружия врагов, рядом с огромным ещё не зажженным погребальным костром. Во время своей речи я активно жестикулировал, резко повышал голос, буквально выплёвывал отдельные слова. А глаза мои горели страстью… ничего не напоминает?
Да: Ленин, Троцкий, Гитлер, Жириновский, Обама – я учился у лучших. И не стесняюсь это перед собой признавать. Хотя, понятно, что перед прессой я в любом случае назвал бы совершенно другой список. Но перед собой – перед собой мне не стыдно иметь таких учителей. В конце концов, они умели зажигать и вести за собой тысячи. Умели манипулировать массами. Они владели своим словом, как опаснейшим отточенным оружием.
- Они напали на нас! Они предали Рим! Они объявили нам войну! Эти недолюди посмели позволить себе охотиться на нас, как на зверей, устраивая ловушки и засады, так как боялись выйти против нас честно! Они нас боятся!! – рубанул кулаком по воздуху я, снова повысив свой голос. – Они убили наших товарищей! Они хотели убить нас! Эти лохматые, вшивые, нечёсаные полоуживотные!!
Расчеловечивание врага – куда уж без него на войне? Без расчеловечивания никак… особенно на карательной операции.
- Мы должны были все погибнуть под этими деревьями, заколотые их ржавыми мечами, как беспомощные свиньи под ножом мясника… Но Боги не допустили этого!!! – особенно громко проорал я, вскинув кулак к небу. – Боги напрямую вмешались! Они поразили молниями с неба нечестивых… галлов, - снова сплюнул это слово, как ругательство, я.
Боги… нельзя не упомянуть в такой речи Высшие Силы. Никак нельзя. Солдаты должны чувствовать свою исключительность и избранность. Более того: Богоизбранность! Только с фанатичным сознанием того, что ты избран Богами, люди способны творить по-настоящему жестокие, страшные и жуткие вещи. Только это осознание способно сбросить последние тормоза с человеческой психики. Ничто больше.
А ещё… солдатам, да и офицерам нужно было объяснение того, почему они живы, вместо того чтобы быть мёртвыми. Особенно офицерам, ведь они куда лучше рядовых легионеров понимали, насколько по-настоящему безнадёжным было наше положение на той узкой дороге в лесу. Там, где ни построиться, ни развернуть боевые порядки, ни укрыться, ни вылезти из-под приваливших тяжеленных крон деревьев.
Все с такой готовностью и встали сегодня ни свет ни заря только из-за того, что хотели получить ответы. Ответ на главный свой вопрос: ПОЧЕМУ ОНИ ЖИВЫ?! И они не ушли бы отсюда без удовлетворившего бы их ответа на этот вопрос.
И я им его дал: Боги вмешались! Вот так вот просто: и всё произошедшее уже не непонятная, сумбурная, шокирующая, выходящая за все рамки обыденных представлений хрень, а простая и понятная вещь: явление Божественного Чуда!
А они все: его свидетели… Нет! Они все – избранные Богами! Те, ради кого, Боги напрямую вмешались в жизнь смертных, явив молнии с небес, явно обозначив, кто здесь, на земле им угоден, а кто противен.
- Я сам это видел! – продолжал вдохновенно бесноваться на той телеге я. – Я видел, как белые молнии били в тела и лица галлов, но обходили римских солдат, даже, когда галл был уже в шаге от римлянина! Я видел это! Я видел, как вспыхивала земля и деревья от ударов этих божественных стрел! Ничто не могло их остановить! Боги избрали вас! Боги спасли вас! Боги хотят, чтобы мы совершили свою священную миссию! – перевёл я на несколько мгновений дыхание. Затем взревел пуще, чем прежде. – Мы должны покарать этих галлов!!! Мы должны разорить их жилища! Мы должны разграбить их имущество! Мы должны отобрать их золото! Мы должны взять их женщин! Мы должны показать пример всем этим землям, что бывает с теми, кто идёт против Народа Рима, Сената и Республики!!! Мы должны выполнить волю Богов, подаривших нам жизнь!!! Да!!!
И мой неистовый крик подхватили восемь тысяч неистовых солдатских глоток. Они ревели так, что казалось, небо от их рёва содрогается, что та туча, что и так уже уходила от нас, ускорила своё движение, да ещё и разорвалась точно над нами.
Ну а чего бы ей и не разорваться, если я в добавок к своему движению вскинутым к небу кулаком, ещё и свои магнетические способности напряг? Понятно, что сейчас зима, и в облаках нет того заряда, чтобы был достаточен для производства пробоя между двумя обкладками конденсатора: тучами и землёй, через диэлектрик лежащего между ними слоя воздуха. Но недостаточен для пробоя – ещё не значит, что его нет совсем, или, что на него невозможно воздействовать, использовав мою способность «отталкивания». Заряженные капельки воды и пыли, составлявшие собой тело тучи, послушные моему «отталкиванию» неохотно раздвинулись.
Неохотно, но ЗАМЕТНО!!! И это было воспринято воинами, как знак, как подтверждения их Избранности. И подтверждения данной им цели.
Я дал им отбушевать. Дал им откричаться. Дал поликовать. А затем вскинул руку вверх, в останавливающем жесте. И столько власти было в этом движении, что любой шум стих почти мгновенно. Понятно, что только почти, ведь люди успевали увидеть этот жест не одновременно: сперва только передние ряды и те, кто был ко мне ближе, а только после них те, кто стоял за их спинами. Тишина накатила волной, но очень быстрой волной. Поэтому, этим уточнением, пожалуй, вполне возможно пренебречь.
Мои легионы, подчиняясь мне, стихли мгновенно.
- Но, прежде, чем мы пойдём и выполним Волю Богов, покараем этих грязных галлов… - совершенно изменил тон своей речи я, заставив этим всех вздрогнуть и внимательнее прислушаться ко мне, сосредоточить на моей фигуре своё внимание. – Мы должны отдать последнюю дань уважения нашим павшим товарищам, - мрачно и торжественно поднял я в левой руке заранее подготовленный факел, состоявший из толстого медного прута вместо деревяшки, взятого мной из личных запасов, и намотанной на его конец как следует промасленной тряпки.
Я поднял его в сторону от себя, под сорок пять градусов к плоскости земли и… пропустил через медный проводник сильный электрический разряд, который снаружи виден совершенно не был, но имел достаточную мощность, чтобы медь раскалилась, а тряпка на его конце разом эффектно вспыхнула, заставив ряды солдат ощутимо вздрогнуть – фокусы с огнём, в этой эпохе всё ещё были редкостью. Химия не имела должного развития. От того, проделанное мной было особенно эффектно.
Далее я легко соскочил с телеги и подошёл к погребальному костру. Торжественно опустил к его основанию свой «факел» и коснулся им заранее пролитого горючим маслом участка.
Дерево с маслом занялось, но делало это так неохотно, что я, проявив каплю нетерпения, помог ему, пропустив через медь в своих руках ещё один электрический импульс, только значительно более мощный. Настолько, что кто-то из тех, кто стоял ближе, даже смог бы треск-хлопок расслышать, произошедший в момент вспыхивания пламени, что резко, одним рывком объяло сразу почти весь костёр с почти четырьмя тысячами тел на нём. «Почти» - это потому, что далеко не все тела удалось в ночи разыскать, опознать и притащить. Многие остались там, в обгоревшем лесу под слоем углей и пепла.
Пламя взвилось над погребальным костром. Пламя отразилось в глазах, смотрящих на него. Пламя заиграло бликами на их лицах. Пламя, которое не сулило ничего хорошего племени бойев, а то и всем галлам Паданской равнины.