Претора, а тем более – консула, не заботит свежесть нижней туники легионера. И это, даже, наверное, правильно: у него и без того задач хватает. Он следит за внешней и внутренней политикой, ведёт переговоры с вождями племён и градоначальниками, к землям и городам которых подходит его армия, принимает посольства, намечает маршруты, анализирует данные разведки, определяет цели, решает, где и когда принять или навязать сражение. У него много работы и много ответственности. Но не перед вверенными ему солдатами, ведь он – консул, он избран на чётко определённый срок, после которого он сложит с себя полномочия и займётся чем-то другим. Соответственно, горизонт планирования у консула – год, не более. И избран он не солдатами. Так что, и отвечает не перед ними.
Но, это всё бурчание. Всего лишь, простое бессмысленное бурчание, совершенно непродуктивное, вызванное досадой от навалившегося объёма работы, от того, что от таких объёмов, и такого ритма жизни я успел основательно отвыкнуть за прошедшие две зимы, в которые я, наоборот – со скуки и однообразия дней начинал на стенку лезть. Однако, в конце-то концов, такой стремительный карьерный взлёт, из-за которого меня этой всей работой привалило, стоил того, чтобы теперь пахать, словно проклятый. Ведь выпавший мне шанс – поистине уникальный. Ведь у назначения меня на должность сразу легата легиона имелись сразу несколько практически непреодолимых препятствий.
Первое, и самое серьёзное из них – это, хоть нигде и не прописанное, но неукоснительно соблюдавшееся правило: легата назначают только из людей даже не всаднического, а сенаторского сословия. Меня… чтобы обойти это правило, пришлось ввести в Сенат. Тихо, без помпы, что называется «задним числом», в цензорские списки внесли. А сенатор – должность пожизненная, открывающая дорогу к другим, самым высшим курульным магистратурам, в том числе, даже преторским и консульским.
Не будь у меня прямой протекции Фабия Максима, не сумей я произвести правильное впечатление на людей из его властной группировки, не реши он меня усыновить… Да, кстати! А я не говорил? У меня тут слегка поменялось имя. Я теперь не Виктор Фон Дум, а Квинт Фабий Максим Викториан Дум.
У римлян вообще довольно сложная система формирования имён, которые могут быть очень длинными и очень похожими друг на друга, что сильно сбивает с толку чужеземца. С другой стороны, если разобраться, то достаточно услышать имя, чтобы многое понять о человеке, которому оно принадлежит.
В частности, оно разделяется на четко определённые составные части: Преномен, Номен, Когномен, Агномен. И порядок этих частей важен. Первый, Преномен – имя личное, данное при рождении. Второй, Номен – имя главного рода, к которому принадлежишь. Третий, Когномен – прозвище, со временем становящееся указанием на конкретную ветвь того рода, к которому принадлежишь. Ну и последний, Агномен – именно личное твоё прозвище. Агномена может и не быть вовсе. Или он может не указываться.
В моём случае, всё ещё немного сложнее: при усыновлении взрослого человека (а здесь это довольно распространённая практика), усыновитель передаёт усыновляемому сразу и личное имя, и имя рода с именем ветви этого рода. То есть: Квинт Фабий Максим – Квинт из рода Фабиев ветви Максимов, то есть Великих. Квинт из Великих Фабиев.
Дальше у усыновлённого идёт его прошлое личное имя с окончанием «-ан», указывающее на факт усыновления. Ещё дальше: прозвище. Передо мной стоял выбор, как именно сформулировать своё новое имя: или Квинт Фабий Максим Викториан Дум, как уже говорилось, или Квинт Фабий Максим Думиан Виктор. Но второй вариант имел один существенный нюанс, на который мне указал Квинт и настоятельно порекомендовал остановиться на варианте первом: «Виктор» - это в Риме не имя, а титул. Точнее, конечно, и имя тоже. Но только тогда, когда оно стоит на положенном личному имени месте. А, если оно переезжает в Когномен или, тем более, в Агномен – это уже титул. Конкретный такой титул, выдающийся за конкретное достижение: прозвище Виктор – Победитель, получали только те, кто был удостоен Триумфа. А это – наивысшая честь в Риме! На которую мог надеяться только военачальник, владеющий Империем, принёсший действительно значимую (в битве это должно быть не меньше пяти тысяч убитых врагов Рима) и окончательную победу. Не меньше, чем над целым народом, областью или островом.
К примеру, если бы я, в эту зиму, поймал-таки Ганнибала и принёс его голову Квинту, то Триумфа мог быть удостоен именно он, Квинт, так как Империем – полномочиями властвовать над жизнью и смертью, выданным Сенатом, в этот момент владел он. Мне же, для того чтобы удостоиться такой чести, нужно сначала дорасти до консула. Ну и победить, конечно же. Иначе Победителем не становятся.
В общем, второй вариант имени был… несколько преждевременным. Хотя, он и первый не сильно-то всех устроил, так как слово Doom на латинском языке означает «гибель», «фатум», «рок», «злая судьба» - крайне негативный термин. И взять его в качестве своего личного прозвища – надо иметь ту ещё смелость. Не просто так же вздрагивали люди, которым я представлялся своим настоящим, прежним именем: Виктор Дум – «Победитель Гибель» или «Триумфатор Гибель», или ещё хлеще: «Роковой Триумфатор». Начинаю подозревать, что мой настоящий, биологический батя имел очень чёрное чувство юмора и в Латыни точно разбирался. Но это уже не так важно – я не слишком долго его знал.
В общем, мне настойчиво рекомендовали остановиться на более кратком: Квинт Фабий Максим Викториан. Но тут уж я упёрся рогом: я – Дум! И точка! Вы можете прибавить что-то к моему имени, но не отнять! И, если я ношу имя Фатума, Рока, Злой судьбы, Гибели – то это не просто так! Квинт-старший вынужден был правоту этого утверждения признать: уж он-то прекрасно знал, что подобное прозвище в моём отношении более чем оправдано – он же сам видел, что я, и само моё присутствие творили с лагерем пунийцев и их боевым духом. Что это, как не «Фатум», который не победить, не перебороть, от которого не убежать?
На «Триумфатора» пока не претендую, поэтому – Викториан, но Doom – это моё!
Само усыновление… Как я раньше уже говорил, в Риме подобная практика не была чем-то из ряда вон выходящим. Ей довольно часто пользовались стареющие представители влиятельных семейств, вводя в наследование молодых и перспективных по их мнению мужчин, в обход тех наследников, которые у них уже были, либо, если наследников не имелось вовсе, чтобы поддержать и продолжить славу семейства.
У Квинта сын уже был. Тоже – Квинт Фабий Максим, только младший. Но я уже говорил о здешних заморочках с именами. И некчемышем его точно не назовёшь: прямо сейчас он занимал место децемвира конницы в той армии, которой недавно командовал его отец под Герунием. А в этом году, как я слышал, он уже претендовал на должность военного трибуна в одном из ушедших к Каннам легионов под командованием новоизбранных консулов Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона. И, вероятность того, что у него эту должность занять получится, стремится к ста процентам. То есть, мужик – точно не бездарь.
Но, как мне намекнул сам Квинт старший, когда предлагал войти в его семью, младшему Квинту не помешает небольшая доля здорового соперничества и конкуренции, чтобы полностью раскрыть свой потенциал.
Что ж, я Квинта понимаю: род Фабиев Максимов – очень сильный, прославленный, древний, находится сейчас практически на пике своего могущества. И глупо было бы этим не воспользоваться для ещё большего расширения своего влияния. Но ту: «кадры решают всё». Сам Квинт-старший уже стар. Он ещё вполне в силах, но его время подходит к концу – он это прекрасно понимает, пожалуй, даже получше других. А Квинт-младший… один. Да – талантливый, да – перспективный, да – пробивной, но – один. И идёт война. В которой, закрывай глаза или не закрывай, его жизнь… не застрахована.
Отцовские чувства отцовскими чувствами, но Квинт прагматик. И он поступает совершенно рационально, вводя в свою игру ещё одну ставку, не «укладывая все яйца в одну корзину». А, чтобы не провоцировать нас с Квинтом-младшим на борьбу между собой… раньше времени, он разводит нас с ним по разным концам Италии: его оставляет на Востоке и Юго-Востоке, там, где прямо сейчас гигантская, самая большая за всю предыдущую историю Рима армия начинает затягивать петлю на шее Ганнибала (как Квинт-старший, да и весь Рим сейчас считают – а я расстраивать «пророчествами» про Канны никого пока не спешил). Меня – в противоположную сторону: на Запад и Северо-Запад. И, если мы оба преуспеем на своих направлениях, то Род Фабиев Максимов распространит своё влияние в прямом смысле на всю Италию, ведь сам Квинт-старший остаётся здесь, в центре – в Риме, в Сенате, где он и так сейчас самый влиятельный человек, без скидок и оговорок – чего стоит одно только внесение меня в цензорские списки Сенаторов!
На что способен я, какой во мне виден потенциал, Квинт-старший успел проверить и посмотреть собственными глазами во время нашего похода по центральным италийским провинциям и стояния под Герунием. Его, то, что он увидел, вполне устроило. Шаг с усыновлением, с его стороны, после всего этого, выглядит довольно логично и целесообразно.
С моей же стороны… вхождение в патрицианскую семью – это самый короткий путь в патриции из плебеев. Куда короче, дешевле, проще, чем организация ещё одной революции, насильственный захват власти и дальнейшее переписывание законов. К чему пытаться снести тараном крепостные ворота, если рядом есть незапертый для тебя «служебный вход»?
Да – между патрициями и плебеями лежит социальная пропасть. И в правах, и в доступе к ресурсам, и к власти. Это факт. Пропасть огромна, но не абсолютна. И, если специально не отводить от него глаза, то есть специальный социальный лифт, способный перенести через эту пропасть, будничный, тривиальный, очевидный, при этом, признаваемый и одобряемый обеими частями местного поляризованного общества. Причём, у него есть даже две отдельных разновидности: усыновление патрицием или женитьба на патрицианке. Первый – для меня… приемлем. В конце концов, от своего собственного рода я не отказываюсь, как не отказываюсь и от имени: я добавляю к своему ещё один.
Второй вариант – нет. После Сью Шторм – я никогда не женюсь. После её предательства… у меня будут только такие вот «Сью», от которых требуется: молчать, быть красивой, быть готовой принять меня, когда я того захочу. За это, у этих «Сью» будут еда, тепло, средства к существованию, крыша над головой и моя защита. По-моему, честная сделка! И никаких чувств, нежностей, «душевного тепла», а тем паче «любви» в ней не предусмотрено. Больше я на эту приманку не куплюсь.
В общем, у нас с Квинтом-старшим в этом вопросе произошло совпадение интересов. И мы оформили усыновление официально. Я получил статус патриция, меня тут же, аккуратно занесли во все необходимые списки уже под новым именем, после чего, в рабочем порядке, была выдвинута моя кандидатура на место нового легата нового легиона. И препятствий для утверждения меня на ней, практически не осталось: сильный, опытный, в боевом и организационном плане способный, имею боевой опыт и боевые награды, участвовал в трёх серьёзных битвах и двух военных кампаниях. Из битв смог выйти живым сам, и вывел живыми большую часть своих солдат. Рекомендация от командиров: Квинта Фабия Максима и Тиберия Семпрония Лонга – только положительные. Публия Сципиона спросить не получится – он нынче далеко: в Испании, в компании своего брата против Газдрубала Барки – брата Ганнибала, бьётся. Причём, весьма успешно бьётся – видимо, неудача на Тицине повлияла на него самым положительным образом: помогла извлечь уроки и сделать нужные выводы.
А вот моя диверсионно-подрывная деятельность под Герунием, напротив – Квинтом-старшим не афишировалась. Это было невыгодно ни ему, как моему военачальнику, ни мне – так как достижение это далеко не однозначное. Личная храбрость и доблесть – это, безусловно, хорошо, но вот целенаправленные, систематические массовые убийства… спорный вопрос. Очень спорный. Репутация безжалостного палача – не самая положительная репутация для командира.
Опять же: не скрывалась – кому надо, обо всём прекрасно были осведомлены, именно – не афишировалась.
В общем, те полтора месяца, что я провёл в Риме, прошли максимально плодотворно. Подумать только: из никому неизвестного эмигранта-иностранца до гражданина, сенатора и легата новосозданного легиона всего за два года – потрясающий, просто ошеломительный карьерный путь. Неудивительно, что с Луцием Постумием Альбином – претором, у нас складывались натянутые отношения. Во-первых, он был из Постумиев и принадлежал к другой властной группировке, нежели Фабии Максимы, а моё назначение в изрядной мере являлось «противовесным» назначением именно его позиции, ограничивающим его влияние примерно так же, как «Начальник конницы» ограничивал влияние Квинта Фабия Максима в прошедшей кампании.
А во-вторых, он мне просто завидовал. Ему-то до его нынешнего места пришлось больше полутора десятков лет добираться.
Но, какие бы у нас с ним не складывались личные взаимоотношения, на служебные это не сильно влияло. Он занимался своим делом: вёл легионы от города к городу, выстраивал наш маршрут, определял, насколько долго нам можно затягивать наш путь до земель с по-настоящему враждебно настроенным к нам населением – то есть, сколько у нашего сброда есть реально времени на то, чтобы в процессе форсированных тренировок, стать чем-то похожим на настоящие боевые легионы (не только в моём хозяйстве было так – дела во втором легионе обстояли ни чуть не лучше, формирование-то шло одновременно). А я своим: гонял подчинённых и шёл по очень тоненькой границе между откровенным рэкетом и «принятием безвозмездной частной материальной помощи» в тех союзных городах, через которые мы проходили на пути в Галлию. В данном процессе, кстати, очень сильно помогал мой взгляд, после зимовки под Герунием, ставший очень… выразительным. Взгляд матёрого убивца, которому человека убить, что высморкаться. Люди, даже совершенно ничего о тебе не знающие, такие вещи на подсознательном уровне считывают прекрасно. Это «считывание» - что-то древнее, что-то максимально тесно завязанное с инстинктом выживания и чувством опасности. Согласитесь, очень тяжело ответить отказом человеку, стоящему перед тобой и смотрящему на тебя, как мясник на корову, который, при этом максимально дружелюбно улыбается тебе и рассказывает о том бедственном материальном положении, в котором, превратностями судьбы, оказались доблестнейшие легионеры великого Рима, идущие спасать в том числе и конкретно твою задницу от страшной-престрашной галльской угрозы. Который и просит-то самую малость: помочь одеть, обуть, накормить, вооружить этих доблестных легионеров… пока они, войдя в твой город, сами не начали искать себе пропитание… под его руководством. И чему вы предпочтёте поверить: равнодушному взгляду мясника или доброй улыбке «милейшего человека»? Не знаете? А вот у меня есть неплохая статистика: сто процентов из тех людей, с которыми я так общался, верили глазам, не покупаясь на улыбку.
Хотя, будет справедливо заметить, что не один я занимался грабежом и вымогательством. Для той эпохи – это вообще не являлось чем-то необычным. Все военные подразделения всех государств вели себя аналогичным образом: когда они приходили в провинцию или город, то кормить, поить и одевать их должен был уже отнюдь не центр – тяжесть содержания солдат ложилась на казну города, в котором или рядом с которым, подразделение расположилось.
Да что тут говорить, если продавать людей на рынках, как бессловесный скот – являлось нормой, а взятие заложников в разграбленных землях для обеспечения лояльности правителей и населения этих земель – доблестью!
Просто… возможно, я «сгибал эту палку» немного сильнее, чем другие? Давил эффективнее?
Ну, в любом случае, мой легион, за то время, пока мы медленно и аккуратно продвигались в направлении Галлии, потихоньку обрастал «жирком» и имуществом, всё меньше и меньше напоминая свой изначальный вид – свору кое-как построенных оборванцев с копьями и трофейными карфагенскими щитами в руках. Да и муштра моих офицеров давала свои плоды – они уже умели ходить в ногу и почти не ломали строй.
Так проходили месяцы. В этом ритме мне даже почти не оставалось времени на то, чтобы правильно мотать проволоку на ротор и статор второго моего генератора, остов для которого выполнил для меня тот же мастер, что и для первого, там же, в той же крепости Аримина, в которой мы достаточно надолго «застряли», скармливая Сенату всё новые и новые отписки с оправданиями. Но, что уж тут сделаешь, если даже наш претор прекрасно понимал уровень подготовки солдат в наших легионах, и то, что бросать их в реальный бой – рано. Как ни зверствуй, как ни «усиливай» обучение и тренировки, а время ты не обманешь, и всего четыре месяца муштры – это критически мало.
Почти не оставалось. На то, чтобы тянуть и мотать лично. Но, в том-то и дело, что лично уже и не нужно: у меня ведь теперь есть рабы. Трёх я купил в Риме. Ещё двоих – с навыками в кузнечном деле, купил в городах по пути следования – рабские рынки-то есть не только в самом Риме. Для городов и стран данной эпохи, это совсем не диковинка.
Вот они за меня и тянули. Моей же задачей оставалось теперь именно правильно мотать. Ну и… добывать деньги на покупку необходимых мне материалов и инструмента – уже более привычные мне дела, руководительские. Так, глядишь, постепенно и до проектировочно-инженерных постепенно доберусь. На научно-исследовательские пока даже не замахиваюсь.
А чуть меньше, чем через неделю после начала августа, претор Луций Постумий Альбин собрал срочный военный совет в самом узком возможном его составе: только он сам, оба легата и двое трибунов латиклавиев, являвшихся неким аналогом начальников штабов этих легионов в современном мне понимании, на котором зачитал нам послание, доставленное срочным гонцом из Рима. В письме сообщалось о том, что второго августа, подле города Канны, войсками Ганнибала в яростной битве была полностью уничтожена объединённая консульская армия Гая Терренция Варрона и Луция Эмилия Павла. Луций Эмилий Павел убит, судьба Гая Терренция Варрона неизвестна.