* * *

Эта зима, зима 217 года до Нашей Эры – это тот период, который довольно сильно повлиял на мою личность. Я стал жёстче. Решительней. И ещё легче стал относиться к человеческим смертям. Точнее, даже не столько к смертям вообще, сколько к тем, которые причинял я сам – то есть, иначе говоря: к убийствам людей своими руками.

Но, пожалуй, иначе и не могло быть, когда изо дня в день убиваешь, убиваешь и убиваешь. Естественно, в твоём сознании происходит постепенное всё большее обесценивание человеческой жизни, которая в твоих руках оказывается настолько хрупкой…

В чём же причина?

Ну, тут всё просто: мне серьёзно начала надоедать эта возня с Ганнибалом. Гоняться за ним ещё пятнадцать лет, ожидая, пока он благополучно сдохнет от старости – никоим образом не входило в мои планы. Всё, что мне нужно было от армии, ради чего я устраивался на службу: полноценное гражданство и всаднический статус – у меня уже было. Я уже получил то, что хотел. Так к чему продолжать этот скучный, глупый и однообразный фарс?

Честь, достоинство, верность присяге, любовь к своей стране? Не смешите! Я – Монарх своей собственной страны, Монарх Латверии. Единственная страна, которой я хоть что-то должен, это – Латверия, которая ещё даже не существует. Рим не имеет никакого права рассчитывать на мою ему преданность! У нас с ним исключительно деловые отношения: он даёт мне все права и привилегии гражданина, а я за это – убиваю его врагов, в данном случае, пунийцев Ганнибала. Всё просто, чётко и ясно.

И обе стороны свои части договора выполняют в полной мере: Рим дал мне гражданство и статус, а я лично убил уже больше пунийцев, чем любой другой его гражданин за всю историю противостояния Рима с Карфагеном! То есть, все инвестированные Римом в меня средства уже вернулись с многократной прибылью. Мой долг перед Римом погашен. Теперь долг появляется и растёт уже у Рима передо мной.

Но это всё так – отвлечённые философствования. На практике же, повторюсь – мне начала надоедать эта возня.

Поэтому, как только Ганнибал, потратив силы своих воинов на возведение дополнительных укреплений, соединивших вершину ближайшего к городу холма, являющегося доминирующей над местностью высотой, с его основным лагерем в единую систему, чётко дал понять, что останавливается возле Геруния на зимовку, я пошёл к Квинту Фабию Максиму. Но, в этот раз не для того, чтобы сыграть несколько партий в шахматы, и не для того, чтобы вести с ним философские беседы (в которых он безусловно хорош – очень образованный и эрудированный дедушка), а с конкретным тактическим предложением: за разрешением закошмарить Ганнибала, как следует!

Фабий моё предложение выслушал и… одобрил. Он дал мне своё официальное разрешение на то, чтобы я начал действовать. И с того дня, КАЖДУЮ ночь в лагере Ганнибала кто-то умирал, и что-то горело.

Я собирался, выходил из нашего лагеря иногда вечером, иногда под утро. Ходил, в основном один, очень редко: с группой помощников – разведчиков, если планировалось устроить что-то посерьёзней и помасштабней. Но, чаще, всё-таки, один. Так как в одиночку мне было удобней и проще. Я ведь не боюсь ни засад, ни окружения, ни мечей, ни копыт, ни стрел, ни даже цепей или ловчих сетей – любые сети на мне просто сгорят, сожжённые электрическими разрядами, а о помощниках ещё заботиться надо, защищать их, специальные лазейки-входы и лазейки-выходы в обороне пунийцев для них выискивать…

В самую первую свою вылазку я пошёл один. И пошёл не в сам лагерь Ганнибала, а в город Геруний, превращённый им в обнесённый крепостной стеной склад припасов, фуража и продовольствия, которые были заботливо стащены туда со всех окрестностей сначала самими жителями… ныне покойными, а после захвата города – фуражирами пунийцев.

Ну а что? Довольно удобно: жителей больше нет, здания с крышами и подвалами остались, стена высокая, город небольшой, выход (он же вход) в этой стене один, и он надёжно перекрыт военным лагерем. Достаточно выделить совсем небольшое число солдат, чтобы обеспечить надёжную охрану.

Вот только: не от меня.

Стена – это для меня не препятствие. Твёрдости и силы моих металло-органических пальцев достаточно, чтобы они впивались, проламывали материал, из которого эта стена построена. Мне не требуется ни верёвка, ни лестница, ни какие-либо другие скалолазные приспособления. Я просто подхожу и вставляю в камень пальцы одной руки, подтягиваюсь на ней и вставляю пальцы другой повыше, чтобы снова подтянуться и повторить действие. И так до самого верха стены.

Нет, я – не «Человек-паук», я к стене не приклеиваюсь и по потолкам ползать не умею. А ещё, практически никак не использую в своём подъёме по стене ноги – мне этого не требуется. Вполне хватает силы рук, чтобы быстро, за считанные десятки секунд взобраться на любую городскую стену в любом её месте, просто вбивая в неё пальцы рук и подтягиваясь. Если, конечно, она не имеет серьёзного отрицательного уклона – иначе есть риск упасть вниз вместе с оторвавшимся от неё в месте «хвата» куском камня или кирпича. Но Геруний – это не тот случай. Здесь стенка обычная: прямая, высокая и толстая – одно удовольствие по ней забираться. Да и подъём получается почти бесшумным… В общем, от меня «хранилище» Ганнибала практически никак не защищено.

Перебравшись через стену, я тихо, стараясь не привлекать внимания, прошёлся по городу, максимально, насколько мог, скрываясь в тенях и прячась от взглядов дозорных за разными укрытиями, высмотрел те здания, которые охранялись особенно тщательно, наметил их себе целью.

Возле ворот стояли двое пунийцев в доспехах, с щитами и копьями. Вроде бы, маловато для серьёзной охраны, но дело в том, что здание стоит в центре небольшой площади, и все подходы к нему отлично просматриваются. И двое пунийцев стоят только у ворот. А ещё двое возле левой стены. Ещё двое – возле правой. И ещё пара сзади. Уже получается – восемь воинов, достаточно внушительная сила. Так ведь, это же только часовые. Они непосредственно на постах стоят. А рядом, в одном из прочих домов на этой площади, отдыхают ещё две смены их товарищей по караулу – а это уже двадцать четыре человека. С ними ещё начальник, зам, ещё кто-нибудь – уже двадцать семь. Ну и где-нибудь недалеко обязательно ГБР притаилась – это ж всё азы организации караульной службы. И плевать, двадцать первый век на дворе или минус третий. Принцип построения один и тот же, он не меняется. Совершенствуется только оружие часовых и устройство сигнализации, но не сам принцип.

Из меня… не очень хороший «ниндзя». Перепрыгивать с крыши на крышу, перелетать между отдалёнными зданиями по протянутому при помощи меткого выстрела из специального арбалета тросу, отводить взгляды, подкрадываться, переодеваться и гримироваться… это не моё. Раньше, в бытность Латверийским революционером, мог и такое. И даже неплохо получалось. Но не теперь: крыша подо мной провалится, а трос оборвётся – я слишком тяжёлый. А подкрадываться – зачем? Если можно просто подойти. Спокойно и молча.

Серьёзно! А что они мне сделают? Закричат?

Ну, да – закричали. Тревогу подняли. Только я-то не остановился. Приблизился. Резко сократил расстояние, одним прыжком преодолев остававшиеся шаги, вскинул руку, схватив ей за лицо одного, а ногой вмяв доспех в живот другому. А в следующий миг по моей ладони прошёл мощный электрический разряд, который мгновенно убил мозг того, кого я держал этой рукой за лицо.

Мощный разряд для него. Для меня же – еле-чувствительная мелочь в сравнении с теми настоящими молниями, которые я способен действительно из своего тела выпускать. Такая трата сил – даже не трата. Мелочь, нестоящая упоминания.

Одна секунда – два трупа. Вскоре на первоначальный крик сбежались ещё шестеро – те, кто с боков и сзади караулили, но с ними разговор столь же короткий: одного я пробил насквозь ловко брошенным копьём поднятым с земли. Проткнул насквозь, вместе с щитом, доспехами и телом – настолько силён был бросок.

Другому снёс голову брошенным камнем, который до того я держал в левой руке. Ну а что? С трёх метров сложно промахнуться даже и левой рукой, когда сила броска такова, что не спасает никакой щит и в принципе совершенно всё равно, куда именно попасть, был бы камень потяжелее.

Ещё четверо от вида такой молниеносной расправы над их товарищами растерялись на пару мгновений, замешкались, а я, в отличие от них, мешкать не стал и сократил за эти мгновения расстояние разделявшее нас до этого. Оплеухи, пинки, короткие злые удары электрическими разрядами – ничего сложного или относящегося к понятию «Боевые Искусства». Зачем? Я слишком сильно превосхожу их в силе, скорости, реакции, выносливости и общей боевой мощи. Мне все эти ухищрения не требуются. Я их просто убил. Безжалостно, быстро, просто и без изысков.

Потом, пока я осматривал внутреннюю часть складского помещения за выбитыми очередным пинком воротами, прибежали сменщики часовых и «группа быстрого реагирования». Общим числом их было что-то около сорока.

Минуты три мне понадобилось, чтобы умножить это число на ноль. А потом… я спокойно выбрал места в этом здании, где удобнее всего поджигать, чтобы огонь охватил его максимально быстро, и горел потом максимально ярко.

Для самого разведения огня можно было бы пользоваться кремнем и кресалом, ветошью, трутом, маслом, как это делают все местные, но, опять же – зачем? Если у меня в распоряжении «встроенный пьезоподжиг» имеется.

Пока подбежали ещё солдаты, большим числом и лучше организованные, здание уже во всю весело полыхало, а я перелезал через стену обратно из города…

Это был первый мой выход в ночь. Зачем?

Всё просто: я ведь дождался зимы, дождался тех холодных месяцев, когда Ганнибал уже точно не сможет сорваться с места и перенести свой лагерь куда-то в другое место. И только теперь начал действовать – просто сжёг склад с продовольствием.

К сожалению, одной вылазкой нанести по-настоящему критический урон целой тридцати с лишним тысячной армии невозможно. Он и склад-то в Герунии был не один. Фактически, там каждый из уцелевших после штурма домов – склад. В одиночку качественно поджечь весь город – слишком сложная для меня задача. Но, факт в том, что она такая передо мной и не стоит. И одним днём я не ограничен. У меня вся зима впереди.

Куснул разочек и ушёл. Чтобы следующей ночью куснуть ещё разочек. И следующей. И следующей… Повторюсь: остановить-то меня некому.

На третий день пунийцы устроили на меня засаду внутри очередного здания, которое я пришёл сжигать. Три десятка воинов в полной броне и с оружием наготове ждали меня внутри. И ещё пять или шесть десятков тяжёлой пехоты караулили где-то снаружи. Не знаю, где именно, но прибежали, перекрыв мне путь к отступлению, они быстро. Вот только, дальше было всё, как в том анекдоте у русских: «Пап! Я медведя поймал! Так тащи его! Не могу – он меня не пускает!..». Девять десятков, ну пусть даже сотня, обычной тяжёлой пехоты против неуязвимого сверхсильного сверхчеловека, вооружённого ещё и электрошоковым оружием – это даже не смешно. Это грустно. Или страшно. Смотря с чьей стороны глядеть.

Мне… ни страшно, ни грустно не было. Говорю же – эта зима довольно сильно повлияла на мою личность, сделала меня жёстче, решительнее, уверенней и безжалостней. Притом, что меня «добрым», «мягким» или «сомневающимся» и раньше назвать бы ни у кого из знавших меня язык бы не повернулся.

К моменту подхода ещё больших сил, здание полыхало, а трупы всех, кто не успел разбежаться от страха, медленно остывали.

На пятый день, у тех солдат, которые ждали меня в засаде, уже были сети. Которые им совершенно никак не помогли.

Через неделю, все оставшиеся припасы из Геруния были перенесены пунийцами из города внутрь их лагеря.

Восьмой ночью, загорелась палатка уже в самом лагере. Ну а что? Почему частокол должен был остановить того, кого не сумела остановить городская стена? Глупо на такое надеяться.

На девятый день, ранее собранные в одном месте, в центре лагеря, припасы были равномерно распределены по всему лагерю, чтобы сделать невозможным уничтожение сразу всего запаса одним поджогом.

А потом… ну, человек ко всему привыкает. И к любым условиям, которые не убивают его мгновенно, приспосабливается – от меня стали просто убегать. Серьёзно: стоит мне только пролезть в их лагерь и где-то, убивая солдата, позволить ему или его товарищу закричать – поднять тревогу, как все близко к этому месту расположенные подразделения подрывались и… сбивались в один максимально большой отряд… подальше от меня, на открытом хорошо освещённом месте, выстроившись в оборонительную формацию и ощетинившись оружием во все стороны.

Атаковать в лоб тысячу готовых к бою человек сразу… да даже полтысячи – всё равно, это слишком напряжно, даже если ты сверхсильный сверхчеловек. Очень может быть, я бы и справился, но потратил бы на это столько времени, что успели бы подойти и ещё части, умножив одну тысячу до десяти или даже двадцати…

В общем, на сомкнутые ряды ощетинившихся копьями солдат я не лез. Разворачивался и уходил… чтобы следующей ночью вернуться и начать всё с начала где-нибудь в другой точке лагеря. Или даже в этой же – кто мне запретит?

За исключением первых десяти дней, в дальнейшем, у меня получилось убить где-то от десяти до тридцати пяти человек за ночь. То есть, в среднем – пусть будет пятнадцать. Ну, даже двадцать.

Два с половиной месяца – это семьдесят пять ночей. Итого: полторы тысячи солдат. Вроде бы, много. Для одного человека – ужасающе много! Невообразимо много. Но вот для целого войска из более чем тридцати тысяч воинов – вполне допустимый уровень потерь.

Это я к тому, что даже такие мои решительные действия, уже выходящие за рамки нормальности, не могли переломить ход этой кампании. А всё потому, что за эти два с половиной месяца, я так и не сумел вычислить самого Ганнибала и оторвать ему голову, чтобы предъявить её утром римскому войску.

Я правда старался – но у меня не получилось.

А потом, в какой-то из дней, когда в воздухе уже начинало пахнуть весной, меня вызвал к себе Квинт Фабий, срок действия диктаторских полномочий которого должен был вот-вот закончиться. Вызвал и настойчиво предложил сопроводить его в Рим, куда он должен был отправиться, чтобы эти полномочия официально сдать Сенату.

- Понимаешь, Виктор, - по обыкновению сидя за столом перед доской с расставленными фигурами, говорил он. – То, что ты делаешь с пунийцами, это, безусловно достойно всяческой похвалы и самых высоких наград. Моральный дух армии Ганнибала за эту зиму упал так низко, как не падал ещё никогда раньше.

- Но? – уловив недосказанность, уточнил я и передвинул своего слона на несколько клеток по шахматной доске.

- Но он… слишком низок, Виктор. Ты передавил.

- Поясните свою мысль, Квинт, - да, он давно уже разрешил мне называть его просто по имени. Но, не стоит обольщаться, для этого хитрого и опасного, как старый хорёк, старика подобное ничего не значило. Он очень многим «выдавал» такую привилегию, а потом без малейших колебаний сминал, если считал, что они как-то мешают его планам.

- Их боевой дух упал настолько, что даже вырос, - улыбнулся Фабий, не отрывая взгляда от расстановки фигур на доске. – Их настолько утомили и напугали эти постоянные нападения, потери, холода и недостаток продовольствия, что они готовы сорваться в немедленный поход куда угодно, хоть прямо сейчас, не дожидаясь окончательного отступления холодов и распутицы. Куда угодно, против кого угодно, лишь бы только отсюда… и их в этом никто не остановит. Они сметут на своём пути любую армию. И я бы очень не хотел, чтобы этой армией, которую сметут в порыве, стала наша. Я уже отдал распоряжение приготовиться к возможному немедленному оставлению лагеря и отходу за холмы в случае, если из пунийского лагеря начнут выходить войска.

- Отступление? – изобразил лёгкое удивление я. – С выигрышных и хорошо укреплённых позиций?

- Боюсь, никакие укрепления не выдержат их единого порыва, рождённого страхом перед тобой, Виктор.

- Из страха передо мной, они нападут… на меня? – улыбнулся я.

- Ты же сам говорил: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», - ответно улыбнулся Фабий и передвинул своего ферзя сразу через всё поле, подальше от основного места напряжения на нашей доске.

- Говорил, - не стал отрицать я и, не медля, словно бы и не обдумывая свой ход вовсе, передвинул свою ладью на одну клетку вправо, сразу же поставив этим ходом его короля в довольно неудобное положение.

- Дело ведь ещё в том, Виктор, что твои действия постепенно понижали не только боевой дух пунийцев, но и… боевой дух наших воинов.

- Наших?

- Они ведь не слепые, Виктор, - мягко, но слегка укоризненно покачал головой Фабий. – А то, что ты делаешь… то, как много и просто убиваешь… Ты, возможно, не замечал, но рядом с тобой стало страшно находиться. Твой взгляд – пугает. А пристальный взгляд пугает до дрожи. Ведь… ты же, согласись, даже просто невольно, по привычке, начинаешь прикидывать, как бы половчее бы убивал того, на кого смотришь? Это уже привычка. Люди это чувствуют. И, ещё ладно бы, если бы это просто было неясное, неоформленное чувство невнятной угрозы, но ведь к этому чувству добавляется ещё и знание. Знание того, что угроза отнюдь не пустая. Знание того, сколько сотен людей ты уже убил. Что для тебя: убить человека, как сплюнуть. Это давит на людей. Им страшно… страшно просто находиться рядом с тобой. Твоя сила уже не ободряет их, а пугает и угнетает. Они… начинают сочувствовать пунийцам. Не злорадствовать, а сочувствовать. Ты передавил, Виктор, - закончил свою маленькую речь Фабий перестановкой своей пешки на одну клетку вперёд. Он, кстати, всегда двигал своих пешек только на одну клеточку, и никогда – на две. Знал о такой возможности, но никогда ей не пользовался. Видимо, даже в этом проявлялась его суть «Неспешителя».

- И, что же вы предлагаете, Квинт? – переставил своего коня, освобождая второй ладье линию хода к первой, я.

- Я уже говорил: тебе лучше оставить войска и уехать со мной в Рим. Оставить эти войска.

- Только эти?

- У Рима врагов много, - легко пожал плечами Фабий. – Испания, Сицилия, Африка…

- Не терплю корабли, - поморщился я. – Корабли и море.

Взгляд Квинта стал вопросительно-удивлённым.

- Даже у тебя есть уязвимость? – задал вопрос он. – Железный Центурион боится воды? Хотя… звучит даже логично: заржаветь боишься?

- Это не уязвимость, а предпочтение, - поправил его я. – Если у меня будет выбор, я всегда предпочту сухопутный маршрут морскому. Но и море меня не остановит. Просто, не люблю корабли.

- Понятно, - огладил подбородок, задумчиво рассматривая положение фигур на доске Фабий. – Галлия? – предложил ещё вариант он. – Тем более, что ты там уже был. Мятежников следует привести к покорности. И легионы для отправки туда уже формируются.

- А как же Ганнибал?

- С Ганнибалом найдётся кому разобраться, Виктор, - появилась на его лице лёгкая улыбка. Рим не сидел, сложа руки. Сразу после консульских выборов, сюда, на подмогу этим легионам, отправятся ещё девять. С Ганнибалом справятся и без тебя.

- Хорошо, - немного подумав, ответил я, а Квинт передвинул своего ферзя так, чтобы угрожать следующим ходом моему королю шахом. – Когда мне быть готовым к выезду?

- Завтра на рассвете, - ответил Фабий Максим.

- Это приказ? – уточнил я.

- Да, - подтвердил он. – Сдашь должность Татиону.

- А мои люди? – задал ещё один важный для себя вопрос.

- Твоя сотня будет нас сопровождать в Рим под твоим командованием.

- Что ж, - передвинул слона я. – Мат. Ещё партию?

Фабий посмотрел на фигуры, вздохнул.

- Пожалуй, на сегодня хватит. У тебя ещё есть дела, Виктор, - сказал он. Затем добавил. – И, Виктор… сегодня ночью не надо ходить к пунийцам. Достаточно.

- Как скажете, Квинт, - кивнул я. После чего собрал фигуры, закрыл доску, встал и вышел из палатки диктатора. Я снова победил. Мой план удался. Теперь можно будет переходить к следующей его части.

* * *