Как выглядят люди после пятнадцатидневного ускоренного марша, за который преодолели около четырёхсот километров, я уже знал. Сам в таком марше участвовал. Теперь: знаю и, как люди выглядят после сорокадневного, покрывшего более тысячи километров.
Армия Тиберия Семпрония Лонга, наконец, подошла к нашей и объединилась с нами, поставив свой лагерь впритык к нашему. И нас стало… больше.
Можно слегка поупражняться в подсчётах. К моменту выхода к Тицину, наша одна только что сформированная консульская армия насчитывала что-то около девяти с половиной тысяч человек – два легиона и союзники. После схватки за Тицином, мы потеряли невозвратно около двух тысяч. Те шестьсот солдат, что были оставлены для разрушения переправы – тоже к нам так и не вернулись. Их теперь уже ждать бессмысленно. Даже, если они остались целы, то все пути их к нам уже перекрыты Ганнибалом и галльскими племенами его союзников. Так что: тоже записываем в безвозвратные потери. Затем предавшие нас галлы – ещё минус две тысячи человек их самих и около двух сотен воинов, павших от их рук в ночном скоротечном бою.
Итого: девять с половиной минус две тысячи, минус шестьсот, минус две тысячи и минус двести. Получаем: четыре тысячи семьсот. То есть, меньше одного штатного легиона вместо пришедших сюда двух почти полных. Великолепно! Браво! Экселенс! Брависсимо! А ведь мы ещё даже толком воевать не начинали. Шик-карное управление войсковой операцией.
Но, теперь подошёл Тиберий Семпроний Лонг с ещё двумя полными легионами. То есть, ещё около десяти тысяч воинов. Вместе с нашими остатками получается что-то около пятнадцати тысяч бойцов. Неплохо. Знать бы ещё теперь, сколько войск сейчас у Ганнибала, с учётом всех тех галльских добровольцев, которые успели пополнить его армию за эту неполную неделю. Однако, у меня такой информации не имелось – я же, в конце концов, не консул, и даже не легат, чтобы мне разведчики отчёты со сведёнными в них всеми своими докладами на стол клали. Не уверен, что такие сведенья, достаточной полноты и актуальности есть даже у самого Публия, так как разведывательные действия в этих землях сильно затруднены временем года, рельефом и, самое главное: враждебностью к нам местного населения.
А вот у Ганнибала информация о нашей численности и, буквально, каждом нашем шаге есть – в этом я уверен.
Почему? Тут всё просто: шпионы и лазутчики. Сколько среди тех, кто «благополучно» вернулся в прошлый лагерь из прошлого боя, засланцев Ганнибала, только притворившихся нашими воинами? Сколько действительно наших воинов, пленённых пунийцами, сломленных пытками, связанных клятвами и заложниками, отправленных к нам обратно с задачей следить и докладывать? Не говоря уж о местных жителях, которые с радостью и удовольствием «стучат» на нас из чисто патриотических соображений?
Уверен – наши командиры понимают это обстоятельство не хуже меня. Вот только сделать с этим ничего не могут. Ну а что ты сделаешь с недавно силой покорённым местным населением? Начнёшь репрессии? Так тут скорее весь регион открытым восстанием вспыхнет, чем репрессированные начнут лояльность к нам проявлять.
А с лазутчиками и шпионами – с теми ещё сложней дело обстоит. Их выявлением отдельная специальная служба должна заниматься. Иначе пришлось бы сразу в расход списывать всех вернувшихся из боя солдат, оптом. А это больше трёх тысяч бойцов. Что у нас после такого «гениального» решения осталось бы?
Вот и остаётся только играть тем, что имеешь, лишь включая в свои расчёты полную осведомлённость о наших передвижениях и численности противника.
Ситуация неприятная. Но, как её выправить? Лично у меня в голове появлялись различные варианты решения и тактик, но, повторюсь – командую всей этой армией, пока не я. И моего мнения, пока никто не спрашивает.
Ганнибал… остался верен своей избранной ранее тактике: он расположился своим лагерем на противоположном от нас берегу Треббии, на расстоянии прямой видимости, провоцируя и приглашая нас выступить и принять бой.
Публий остался верен своей – бой принимать не спешил, предлагая Ганнибалу самому атаковать наши укрепления первым. И по моему личному, авторитетному, но, пока, никому не всравшемуся мнению, поступал совершенно правильно. Ведь, со стратегической точки зрения, мы – никуда не спешим. Мы – находимся на своей территории. К нам – могут и будут подходить ещё и ещё подкрепления, формируемые и посылаемые Сенатом. К Ганнибалу, конечно, тоже будут подходить подкрепления из местных галльских добровольцев, но размер и масштаб этих подкреплений несоизмерим. За нами вся Италия и финансовый ресурс Римской Республики, а за Ганнибалом одна только Галлия.
Нет, можно было бы предположить, что Карфаген пошлёт ещё войска через Альпы, тем же путём, которым прошёл сюда Ганнибал, но этот вариант крайне маловероятен – не зря же Публий оставил самые опытные и боеспособные легионы Республики в Испании под командованием своего брата. И, насколько до нас долетает информация об их делах, работают они там вполне продуктивно… в отличие от нас.
Поэтому, лично я полностью одобрял решение Публия – ждать. Окапываться и мешать Ганнибалу пройти глубже в Италию, вися постоянно над ним «Домокловым мечом».
К сожалению, прибывший из самой Сицилии Тиберий это мнение не разделял. Более того, он в целом был крайне невысокого мнения о пунийцах. Он буквально кипел жаждой действия, сражения и славы победителя Ганнибала. А ещё очень торопился, ведь был ограничен не только временем своих, выданных ему Сенатом полномочий консула, но и раной Публия. Ведь, шанс забрать себе полную славу, у Тиберия был только, пока Публий не оправился и не вернулся в строй. А рана у Публия была совсем не смертельная. Серьёзная – да, болезненная – да. Но, смертельная – нет.
К моему глубокому сожалению, из-за этой же раны, и из-за уже единожды проигранной битвы, слово Сципиона сейчас весило значительно легче, чем слово Лонга…
Да ещё и этот Ганнибал не сидел сложа руки. Утром, не дав нам даже толком позавтракать, его конница весело атаковала наш лагерь.
Не то, что у неё были какие-то шансы проломить частокол или снести ворота. Тем более, что кроме частокола был ещё и обязательный ров. Да ещё и сам лагерь находился на вершине довольно крутого холма, на который ещё взобраться надо. Но… этого нападения хватило, чтобы поднять общую тревогу, заставить нас принять боевое облачение, выстроиться в боевые порядки внутри лагеря, приготовившись либо отражать штурм, либо атаковать в ответ. Злым с просонья и ещё не пожрамшим.
А ещё, эта показательная, даже демонстративная атака пунийцев дала Тиберию Семпронию Лонгу повод перехватить командование у Публия Корнелия… и выполнить своё желание: отдать команду о немедленном выступлении легионов против Ганнибала.
И он отдал. Ворота распахнулись. Первой наружу ринулась конница. За ними колонны тяжёлой пехоты с поддержкой из колонн лёгкой.
Вот только выстроиться в боевые порядки перед стеной лагеря нам не довелось: пунийцы, сразу после открытия ворот и выхода из них нашей конницы, слаженно развернулись, побросали свои занятия, развернулись и начали ускоренное отступление обратно за Треббию, к своему лагерю.
Ну а мы? А мы уже вышли. Останавливать нас никто не спешил. Тиберий лично, на красивом белом коне, в ярком белом плаще, в блестящем шлеме, с мечом в руке возглавил наши порядки и повёл вперёд, в наступление, в след за отступающей вражеской конницей, чтобы на их плечах ворваться во вражеский лагерь, смешать его порядки и окончательно разгромить наглого, зарвавшегося, забывшего своё место, грязного пунийца, посмевшего вторгнуться на Апениннский полуостров.
Я был против. Солдаты хотели жрать. Да ещё и погодка на дворе: хороший хозяин собаку на улицу не выгонит – холодрыга, ветер, противный снег с дождём… или дождь со снегом? Отвратительное, в общем, сочетание. А ещё ведь, чтобы до войск Ганнибала добраться, надо Треббию вброд перейти, по пояс, а то и по грудь в ледяной декабрьской воде… Конникам-то хорошо: у них кони под ними, им не самим мокнуть, ноги подтянул повыше и знай понукай несчастную скотину, чтобы топала через речку быстрей. А нам? Нам кого понукать? Только ругаться, яриться и копить злость, чтобы выпустить её на «во всём виноватых пунийцев».
Мне-то что? Я – железный. Мне, что жара, что холод – ни по чём. А вот солдаты мои… Да и вообще, все наши солдаты, чувствовали себя после выхода на вражеский берег, как задеревеневшие от холода коряги. Разве что сосульками только не покрывались на ледяном пронзительном ветру.
И в таком состоянии: голодные, замёрзшие, уставшие – нам ещё предстояло драться. Причём, прямо здесь, на этом берегу, с холодной речкой за своими спинами. Ведь пунийцы, гады такие, совершенно внезапно прекратили бегство, развернулись и перестроились в боевые порядки, объединившись с как-раз кстати вышедшими из лагеря и подтянувшимися сюда остальными войскам Ганнибала… включая тяжёлую конницу и даже боевых слонов.
Что ж, мне оставалось только поаплодировать тактическому гению Ганнибала, сумевшему задумать и провернуть такую блестящую провокацию, изначально заставившую нас растерять все свои преимущества, в том числе и преимущество численности (как оказалось, пунийцев было несколько меньше, чем нас – процентов на тридцать). Да ещё и всё лёгкую пехоту практически вывести за скобки, ведь, пока форсировали Треббию, они порастеряли заранее заготовленные камни для своих пращей и понамочили связки метательных дротиков, сделав последние скользкими, холодными и малопригодными для точного и сильного броска. А у велитов другого оружия нет. Что им делать против тяжёлой конницы и тяжёлой пехоты, прущей слаженными неумолимыми строями? Только кинуть, что есть и спешить прятаться за строем своей тяжёлой пехоты…
Мне оставалось только поаплодировать… А ещё приготовиться драться.
Победить в этом бою я уже не надеялся. И дело даже не в том, что я помнил строчку из учебника истории, о том, что при Треббии в 218-ом году до Рождества Христова Римляне потерпели сокрушительное поражение от войск Ганнибала. Просто, я уже немного научился прикидывать шансы в условиях войн местного технологического уровня. И видел, что шансов на победу у нас не осталось. Пробить и смести строй «тяжей» пунийцев перед собой – нам не хватит выучки. Напомню, легионы наши – новособранные, причём новособранные спешно, не прошедшие должного обучения и закалки в реальных боях. Настоящих, опытных ветеранов-легионеров у нас по пальцам пересчитать – ровно столько, чтобы хватило для бытия инструкторами. Тогда, как напротив нас, по лицам, доспехам, взглядам и позам видно – как раз ветераны, элита Карфагенских войск.
Отступить прямо сейчас? Обратно за Треббию? Так нас конница прямо в воде, пока мы вброд переправляться будем, порубит, а пехотные «тяжи» добьют и потопят всех, кто остался. Не позволят нам уже отступить.
Битва проиграна ещё до начала.
Что же делать мне? Естественно, драться… чтобы сохранить своих солдат, свою центурию и, соответственно, своё место центуриона, которое мне, в моих планах, очень нужно сохранить. Центурион – это гражданство, статус, деньги, связи и возможности. Оно слишком удобно, чтобы позволить себе его потерять.
Что для этого требовалось сделать? Только одно: пробить строй пунийцев прямо перед собой, прорваться сквозь них, и уйти, выбрав направление и какую-нибудь удобную складку местности, чтобы затруднить преследование.
Задача «прорваться и уйти» – гораздо проще, чем «победить». Ведь, при выполнении этой задачи не надо полагаться и опираться на соседние подразделения. Не надо слушать команды старших офицеров, не надо, после прорыва, разворачиваться и ломать ещё строй, в ещё одном месте, там, где не справились другие. Надо просто прорвать строй в своём месте, прямо перед собой, и уйти.
Кто-то назовёт это предательством. Я – назову это рациональным подходом и спасением вверенного, доверившегося мне личного состава. К тому же и отболтаться я легко смогу, если каким-то чудом, наши в этой битве победят и попытаются с меня потом спросить за мои действия: приказ у меня был только один: вперёд, в бой! Вот я и пошёл вперёд, в бой. А остальных приказов – уже не слышал: по шлему вражеским мечом получил, оглох. Ничем не хуже других объяснение.
Приняв решение, я расправил плечи, достал меч из ножен, шагнул вперёд, выходя из строя, точнее, переформировывая построение из прямого линейного строя в клин с собой самим на острие этого клина, поднял меч и что есть мочи проорал приказ: «За мной!!!». После чего ринулся в атаку, как слепой носорог в сухие камыши. И у стоящих передо мной пунийцев было столько же шансов выстоять, как у тех самых камышей.
Я не просто врубился в их строй, я его буквально разрушил, не столько зарубая солдат, его составлявших, своим мечом, сколько раскидывая их в стороны от себя, сшибая их телами других ещё стоявших солдат. Я сеял смятение, хаос и панику вокруг себя. Меч мне в этом только мешал: слишком лёгкий, слишком маленький, слишком короткий. Не знаю, в ком-то из врагов мой гладиус и остался. Я не стал его вытаскивать. Вместо этого, сосредоточился на том, чтобы продолжать расшвыривать вражеских воинов своим щитом и отправлять их в короткие злые полёты своими мощными сокрушительными пинками…
И эффекта от этого моего рывка хватило, чтобы двинувшийся за мной строй моей центурии, врезался вслед за мной во вражеский строй этим своеобразным клином, вонзаясь в него, проламывая, рубя и расталкивая всех, кто мешал нам ломиться вперёд.
Оправдываться не пришлось – битву мы проиграли. Мои расчёты оказались верными в этом плане. Правда, я ошибся в другом: мой рывок позволил прорваться и уйти не только моей центурии. Видя наш успех на нашем участке фронта, и понимая не хуже меня, обречённость своего положения, другие, соседние со мной центурионы повернули свои центурии за мной, чтобы, пристроившись в хвост моего «клина», расширить его и протащить и своих людей тоже.
Моя центурия. За ней две соседних. За ними ещё две соседних, и ещё, и ещё… пока пунийцы не опомнились и не бросили на нас с боков все свои высвободившиеся из-за нашего ухода войска.
Они пытались нас сдавить, как клещами, но получилось, что только вытолкнули вперёд, придав сзади ускорение. Правда, план был не плох и имел шансы на удачное исполнение, ведь командующий их армией вовремя подсуетился и отправил нам навстречу переброшенных с ближайшего к нам фланга конников и… слонов.
Знаете, а мой «чепалах», оказывается, сшибает с ног и слона. Африканского саванного слона. Того, который раза в полтора крупнее своих северо-африканских собратьев.
Не знаю, понял ли кто в свалке и хаосе боя, что именно я сделал, но слон, ревевший и перекрывавший нам путь к выживанию, завалился на бок, подмяв под себя ещё кавалеристов. Я же, схватил замеченное под ногами брошенное копьё, поднял его и метнул во второго шедшего на нас слона.
Не особо, кстати, целился: слон большой, какая разница, куда именно попасть тяжёлым двух с половиной метровым пехотным копьём в эту махину, если гарантированно силы хватит, чтобы пробить этого слона насквозь, как бабочку иголкой филателиста?
Копьё попало в слона. Копьё пронзило его. Копьё заставило этого слона трубить и биться от боли, топча и раскидывая всех, кто оказался рядом с ним.
Второе такое же копьё, которое я искал уже целенаправленно, полетело в третьего слона. И тоже не промахнулось.
Того хаоса, который устроили эти раненные, возможно даже смертельно, животные, нам хватило, чтобы проскочить вперёд и уйти.
Видя наш рывок и наш проход, видя перед собой наш пример, ещё в двух или трёх местах римские солдаты своими отчаянными рывками смогли прорвать строй пунийцев и тоже пробиться, после чего присоединялись к нам, дополняя наш строй собой. Они тоже хотели жить…
Враг оказался достаточно рационален, чтобы нас не преследовать. Зачем? Ведь поле боя и так осталось за ним, а лишние потери не нужны никому.
В результате, нас набралось в нашем отряде… под пять тысяч человек. Да ещё и сам Тиберий Семпроний Лонг в их числе. Оказывается, он лично вёл на прорыв один из тех отрядов, что смогли пробиться сквозь строй пунийцев и присоединиться к нам.
Спорить за командование в отряде с целым консулом… я посчитал невыгодным для себя делом.
Мог поспорить. Мог даже выиграть спор или просто убить его на месте, но… во-первых, свидетели (а про свидетелей и выживших я уже говорил), а во-вторых, целый консул – это очень влиятельный человек в Риме. И, даже, если он бы подчинился мне здесь и сейчас, то мог бы сильно попортить жизнь в будущем. Так зачем мне такие риски, если мне лично, и пошедшим за мной людям непосредственная опасность для жизни уже не грозит?
Так что, я спокойно отошёл в сторону, проявив все положенные по ритуалу жесты почтения, передав командование Лонгу добровольно. Дальше отряд повёл уже он сам… со мной в качестве своей «правой руки» и главного помощника. Так что, оправдываться не пришлось.