Я уже говорил, что Вологес, царь Парфян, хотел воспользоваться плодами преступлений Радамиста и, отняв корону Армении у нечестиваго и отцеубийственнаго князя, передать ее своему брату Тиридату. Я также упоминал, что успех попеременно склонялся то на сторону Тиридата, то Радамиста; и вскоре после воцарения Нерона в Риме узнали, что Парфяне одержали верх и завладели Арменией.
Эта новость, пришедшаяся на начало новаго правления, вызвала множество толков, которые Тацит передает так естественно, что читателю почти слышатся сами голоса. Одни говорили: «Как может юный государь, едва достигший семнадцати лет, выдержать и отразить столь важную войну? Какая помощь может быть от повелителя, которым управляет женщина (ибо тогда Агриппина всем распоряжалась)? Его наставники сочиняют ему речи и направляют его действия. Но разве они пригодны для битв, осад и других военных операций?» Другие, напротив, утверждали, что нынешнее положение внушает больше надежд, чем если бы тяжесть этой войны легла на Клавдия – стараго, слабоумнаго, который лишь повиновался своим рабам; что, в конце концов, Бурр и Сенека уже доказали свое уменье в управлении важными делами. «Да и разве сам император, продолжали они, так уж далек от цветущаго возраста? Помпей в восемнадцать лет, а Цезарь Октавиан в девятнадцать вели гражданския войны. Кроме того, верховному вождю не всегда нужно лично являться на поле брани; часто достаточно влиять на события через своих легатов и доверенные им приказы. В данном случае мы увидим, хорошие или дурные советы получает наш принц, судя по тому, выберет ли он для ведения этой войны искуснаго полководца, чьи заслуги доставят ему должность без зависти, или какого-нибудь богача, коего милость заменяет достоинства.»
Выбор, сделанный Нероном, дал повод к удовлетворению. Он обратил взор на Корбулона, величайшаго военачальника, каким тогда располагала республика, – и это избрание вызвало всеобщую радость. Полагали, что при новом правлении доблести и таланты будут в почете.
Пока Корбулон мог прибыть на место, Нерон приказал Нумидию Квадрату, правителю Сирии, пополнить свои легионы из соседних провинций и двинуть их к Армении. Он также привел в движение зависимых от империи царей, которые могли тревожить Парфян: таковы были Антиох, царь Коммагены, и Агриппа Младший, котораго Клавдий сначала сделал царем Халкиды вместо его дяди Ирода, а потом перевел из этого владения в более значительное, состоявшее из тетрархии, прежде принадлежавшей Филиппу, сыну Ирода Великаго, и Авилине, где царствовал Лисаний под именем тетрарха. Нерон велел Антиоху и Агриппе собрать войска и вторгнуться в земли Парфян. Такие же приказы он отдал Аристобулу, сыну Ирода, царя Халкиды, и Соэму, которых обоих провозгласил царями – первый Малой Армении, второй Софены.
В то же время, как Римляне и их союзники готовились, Вардан, сын Вологеса, возстал против отца, что заставило парфянскаго царя отозвать войска из Армении, но не отказаться от нея.
Это начало успеха было отпраздновано в римском сенате как полная победа. Были назначены благодарственныя молебствия (supplicationes) – торжественныя благодарения богам. Постановили, что в дни молебствий император будет носить триумфальную одежду, что он совершит везд в город с почестями овации и что в храме Марса Мстителя ему воздвигнут статую такой же высоты, как изваяние бога. Столь лестный декрет ясно показывает, каким духом руководствовался тогда сенат. Впрочем, тут была и искренняя причина: сенаторы, восхищенные назначением Корбулона, от души стремились почтить принца, поставившаго у власти человека, всеми уважаемаго. Прекрасно понимали, что война еще не кончена, и Нерон разделил сирийскую армию между Квадратом и Корбулоном так, что каждый получил по два легиона и равное число вспомогательных войск. К армии Корбулона присоединили когорты и конныя части, зимовавшия в Каппадокии. Союзным царям велено было помогать тому или другому, смотря по потребностям войны, но их склонность влекла их к Корбулону.
Сей полководец, желая воспользоваться этим благоприятным расположением, котораго важность он сознавал в начале предприятия, поспешил прибыть на Восток и встретился близ города Эги в Киликии с Нумидием Квадратом, который вышел ему навстречу не из почтения, а из зависти. Мы уже видели, что правитель Сирии довольно вяло действовал при вторжении Радамиста в Армению. Видно, это был человек малоспособный. Он боялся, что если Корбулон вступит в Сирию, чтобы принять назначенныя ему войска, то он, Квадрат, будет унижен в собственном управлении сравнением с этим генералом – высоким ростом, велелепным в речах, соединявшим истинныя достоинства со всей внешностью, способной внушить почтение толпе.
Оба начальника отправили послов к Вологесу, уговаривая его предпочесть мир войне, дать заложников и, по примеру предшественников, оказать знаки уважения и покорности, должные римскому народу. Вологес был царь благоразумный: желая ли выиграть время для лучшей подготовки к войне или рад удалить под видом заложников лиц, которых подозревал, – он согласился на требование Римлян и передал знатнейших членов дома Арсакидов в руки центуриона Инстея, который первый явился к парфянскому царю от имени Квадрата.
Военные действия развернулись постепенно и поэтапно. Армения разделилась на две партии: одна, более слабая, примкнула к римлянам, другая служила парфянам, которые были ближе, более соответствовали ей по склонностям и нравам, и чье правление лучше подходило к духу армянской нации. Корбулон вступил в страну, чтобы открыто поддержать римскую партию, а Тиридат тайно посылал помощь тем, кто был на его стороне.
Сначала они добились успеха, обязанного опрометчивости римского офицера, которого разбили. Корбулон держал свои легионы в лагере, где они провели зиму, ожидая мягкого сезона, который в Армении наступает очень поздно; вспомогательные когорты он распределил по передовым постам, строго запретив им вступать в бой, если на них не нападут. Командовал всеми этими отрядами Пактий Орфит, бывший прежде первым центурионом легиона. Этот офицер написал своему начальнику, что варвары плохо держат стражу и представляют самые благоприятные возможности. Корбулон остался непреклонен и вновь запретил сражаться до подхода основных сил. Но кипучая отвага Пактия не позволила ему подчиниться столь мудрому приказу; едва получив подкрепление конницей, он атаковал врага и был разгромлен. Те, кто должен был его поддержать, устрашенные его поражением, разбежались кто куда. Корбулон был крайне разгневан этим неповиновением, которое в прежние времена стоило бы виновному головы. Однако, как ни суров был этот полководец, он ограничился строгим выговором Пактию и приказал ему, офицерам и солдатам, бежавшим перед врагом, разбить лагерь за пределами укреплений. Это было воинское наказание, влекущее за собой бесчестье, и им пришлось терпеть его, пока мольбы всей армии не вымолили им прощения.
Успех ободрил Тиридата, он сбросил маску и, присоединив к своим собственным вассалам войска, данные ему Вологесом, открыто начал войну в Армении, опустошая земли тех, кого считал верными римлянам, и, следуя тактике своего народа, если против него высылали войска, уклонялся от столкновения быстрым отступлением, а затем, рассыпавшись повсюду, наводил ужас одним своим именем даже там, куда его оружие не могло проникнуть.
Корбулон долго пытался вызвать врага на сражение, но, не в силах принудить его к этому, вынужденно перенял его способ ведения войны. Он разделил свою армию на несколько отрядов и поручил легатам и префектам атаковать одновременно разные позиции. В то же время союзные Риму цари и народы по его приказу вступили в действие. Антиох Коммагенский получил задание опустошать области, граничащие с его владениями. Фарасман, только что убивший своего сына Радамиста, охотно решил доказать верность римлянам, утолив старую ненависть к Армении. Изики, или Инсеки, народ, впрочем, весьма малоизвестный, совместно с Корбулоном напали на самые отдаленные и труднодоступные для римского оружия районы.
Тиридат не знал, куда обратиться, и видел, что его хитрости оборачиваются против него. Он прибег к переговорам – обычному средству слабых – и отправил послов к Корбулону с жалобой, что после недавней выдачи заложников и возобновления дружбы, казалось, сулившей новые милости, он, напротив, видит себя лишенным давнего владения и прав на Армению. Он добавил, что если Вологес пока не выступает, то лишь из умеренности и потому, что предпочитает побеждать справедливостью своего дела, а не силой оружия. Но если упорствовать в войне, Арсакиды легко вновь обретут ту доблесть и ту удачу, с которыми римляне уже не раз горько сталкивались.
Корбулон тем менее испугался этих угроз, что знал: восставшая Гиркания сковывает Вологеса. Поэтому в ответ он посоветовал Тиридату обратиться к императору и мольбами добиться прочного обладания короной, ибо завоевание ее иным путем было бы по меньшей мере весьма сомнительным, а в любом случае стоило бы ему рек крови.
Было много посланий, много слов, переданных с той и другой стороны, но ни о чем договориться не удалось. Было предложено свидание, но Тиридат замышлял недоброе, как явствовало из его предложения явиться лишь с тысячью всадников, предоставив римскому полководцу свободу взять с собой сколько угодно войск, пеших и конных, с условием, однако, что солдаты будут в мирной одежде, без панцирей и шлемов. Не нужно было быть столь же искусным и опытным, как Корбулон, чтобы разгадать коварство варварского князя. Было ясно, что конница, обученная стрельбе из лука, как парфянская, легко справится с любой толпой, если тела будут обнажены и беззащитны. Однако Корбулон не подал виду, что заподозрил неладное, и просто ответил, что при обсуждении дел, касающихся обоих государств, лучше встретиться каждому во главе своей армии.
День был назначен, и Корбулон принял те же меры предосторожности, что и перед битвой. Тиридат, видимо предупрежденный, явился очень поздно и на таком расстоянии, что его легче было видеть, чем слышать. Таким образом, переговоры не состоялись. Корбулон приказал своим войскам отступить, а Тиридат поспешно удалился – то ли опасаясь засады, то ли намереваясь перехватить обозы, которые, прибыв морем из Понта и Трапезунда, должны были вскоре достичь римлян. Но движение этих обозов было направлено безопасными путями, через горы, занятые надежными отрядами, и все замыслы Тиридата рассеялись, как дым.
Корбулон, продолжая и совершенствуя свой военный план, решил захватить армянские крепости, чтобы поставить противника перед выбором: либо выйти в открытое поле, либо потерять всё самое дорогое и ценное. Он двинулся к самому укреплённому замку в той местности, где находился, и, подойдя к Воландуму (так называлась крепость), начал с осмотра, выявляя слабые места и продумывая план атаки с учётом рельефа. Затем он собрал солдат и кратко напомнил им, что имеют дело с кочевым врагом, не умеющим ни хранить мир, ни сражаться, чьё постоянное бегство выдаёт в нём труса и предателя.
– Лишите его убежищ, – добавил он, – и вы обретёте славу и добычу.
Тотчас он отдал приказ о штурме, разделив армию на четыре отряда: один, построившись «черепахой», пошёл на подкоп; другие приставили лестницы к стенам; третьи привели в действие осадные машины, метая дротики и огненные снаряды; пращники и лучники, заняв позицию с видом на весь город, градом камней и стрел отгоняли жителей, пытавшихся помочь осаждённым.
Ярость атакующих была такова, что менее чем за восемь часов стены были очищены без единого сопротивления, укрепления у ворот разрушены, валы взяты штурмом, а крепость пала. Все способные носить оружие были перебиты; женщины, дети и старики проданы в рабство, а остальная добыча отдана солдатам. Победители не потеряли ни одного человека, и лишь немногие были ранены.
В тот же день два менее укреплённых замка по соседству были взяты отрядами основной армии. Падение этих трёх крепостей, столь стремительно атакованных и сурово наказанных, послужило уроком для остальных, которые поспешили добровольно сдаться, дабы избежать той же участи.
Корбулон, видя, что сопротивление отсутствует, решил, что достаточно силён для нападения на Артаксату, столицу Армении. Нужно было перейти Аракс, омывавший стены города, и мост предоставлял римлянам удобный переход. Однако этот путь подвергал их обстрелу вражеских лучников, поэтому они нашли брод в некотором отдалении.
Тиридат оказался в затруднительном положении. Оставить Артаксату без защиты значило опозорить своё оружие. С другой стороны, он боялся ввязываться в бой на пересечённой местности, где его конница не могла развернуться. В итоге стыд и забота о репутации взяли верх. Он решил перехватить Корбулона на марше и, если представится возможность, атаковать; если же нет – притворным отступлением заманить его в ловушку, воспользовавшись возможной неразберихой в римских рядах.
Но он имел дело с искусным и бдительным полководцем, продумывавшим всё до мелочей, которого было невозможно застать врасплох. Корбулон построил армию так, чтобы она была готова и к маршу, и к бою. Он даже выдвинул левый фланг, чтобы окружить врага в случае его неосторожного наступления. Тылы прикрывал отряд из тысячи всадников с приказом держать строй при атаке, но не преследовать отступающих.
Тиридат тщетно кружил вокруг римского войска, не приближаясь на расстояние выстрела: то угрожая атакой, то отступая с видом испуга, пытаясь спровоцировать врага на разрыв строя. Но римляне оставались непоколебимы. Лишь один кавалерийский офицер, вырвавшись вперёд, был немедленно сражён стрелами, своей смертью подтвердив мудрость приказов командира и став уроком для остальных. С наступлением ночи Тиридат отступил.
Корбулон разбил лагерь на месте остановки и, будучи недалеко от Артаксаты, предположил, что Тиридат укрылся там. Он задумал оставить обоз в лагере и ночью с лучшими легионами окружить город, надеясь захватить князя. Однако разведчики донесли, что Тиридат ушёл в неизвестном направлении – то ли в Мидию, то ли в Албанию. Корбулон решил дождаться рассвета.
С первыми лучами он отправил лёгкие отряды окружить Артаксату и начать атаку. Жители поступили разумно: открыли ворота, сохранив жизни и свободу, но город был сожжён и разрушен. Поскольку стены были обширны, для гарнизона потребовалось бы слишком много сил, а римская армия не могла разделяться. Оставить крепость после взятия значило лишиться и славы, и выгоды.
Подвиги Корбулона принесли Нерону титул императора. Сенат постановил воздать благодарность богам, а князю – воздвигнуть статуи, триумфальные арки и продлить его консульство на несколько лет. Также решено было объявить праздничными днями даты победы [2], получения известия о ней в Риме [3] и доклада сенату – настолько жалкими были эти лести, что Гай Кассий не смог промолчать. Он согласился с остальным, но относительно новых праздников заметил, что если благодарить богов за все милости судьбы, то года не хватит, а потому следует различать дни, посвящённые религии, и дни для дел, дабы, воздав должное богам, люди могли исполнить свой долг перед собой и другими.
Разрушив Артаксату, Корбулон решил завершить завоевание Армении взятием Тигранакерта. Этот город, основанный царём Тиграном, разрушенный Лукуллом и, вероятно, восстановленный основателем (которому Помпей оставил армянское царство), находился далеко к югу. Корбулон не шёл через эти земли как враг, желая оставить жителям надежду на милость, но соблюдал осторожность, зная изменчивость этого народа, лишённого верности и мужества, страшащегося опасности, но готового к предательству.
По пути варвары действовали по-разному и получали разный ответ. Одни молили о пощаде – он принимал их милостиво. Другие бежали в глушь – их возвращали силой. Третьи прятались в пещерах с сокровищами – их ждала беспощадная кара: выходы завалили хворостом и сожгли заживо. Марды, разбойничье племя, укрывавшееся в горах, тревожили его набегами. Тогда он приказал иберам разорить их землю, отомстив римлянам чужими руками.
Если Корбулон и его войско почти не несли потерь в боях, то страдали от голода, жажды, жары и долгих переходов. Лишь то, что сам полководец делил с солдатами все тяготы, а порой брал на себя больше, чем последний из них, поддерживало их дух.
Наконец они достигли возделанных земель. Римляне собрали урожай, а два замка, где укрылись армяне, пали: один – штурмом, другой – после краткой осады.
Затем армия вступила в земли таурантов, где Корбулона ждала неожиданная опасность. Один знатный местный житель был схвачен с оружием у его палатки. Под пыткой он признался в замысле убийства, назвал сообщников, скрывавших измену под личиной дружбы. Все они были казнены.
Приближаясь к Тигранакерту, Корбулон получил послов от города, которые объявили, что город открывает ему ворота и готов выполнить все его приказания. Одновременно они поднесли ему золотой венок как знак гостеприимства. Корбулон принял их с почестями и избавил город от любых враждебных действий, чтобы его жители, не пострадав, охотнее сохраняли верность римлянам.
Цитадель, однако, не последовала примеру города. Её защищал отряд храбрецов, которые совершили яростную вылазку, но были отброшены, выдержали штурм и в итоге были сломлены. Если верить Фронтину, они сначала оказали сопротивление, но затем, устрашённые жутким зрелищем – головой армянского вельможи, которую по приказу Корбулона метнули в их собрание с помощью осадной машины (она упала прямо посреди совета, где они обсуждали текущее положение), – решили сдаться. Поступок Корбулона покажется менее жестоким, если предположить вместе с Юстом Липсием, что это была голова предателя, пытавшегося убить римского полководца.
Завоевание Тигранакерта, вероятно, относится к 810 году от основания Рима, хотя Тацит относит его к следующему году, объединив, видимо, две кампании в одно повествование.
Успехам Корбулона способствовало отвлечение парфянских сил на гирканцев, которые продолжали тревожить их границы. Этот народ даже отправил послов к римскому императору, прося его дружбы, которую, как они утверждали, заслужили упорной войной против Вологеза. Когда послы возвращались из Рима, Корбулон предоставил им охрану для безопасного сопровождения на родину.
Тиридат ещё раз попытался проникнуть в Армению через земли мидийцев. Но Корбулон, отправив вспомогательные войска под командованием одного из своих легатов, сам выступил с легионами против этого князя и заставил его отступить, лишив надежды на успех в ближайшее время. Он опустошал огнём и мечом все районы, где, как он полагал, сохранялись связи с Тиридатом, и таким образом утвердил власть римлян над всей Арменией.
Именно в этот момент из Рима прибыл призрачный царь, для которого Нерон предназначил армянскую корону. Его звали Тигран, и по мужской линии он происходил от Ирода Великого, а через свою бабку Глафиру был праправнуком Архелая, некогда царя Каппадокии [4]. Тацит говорит о нём с большим презрением, отмечая, что, проведя долгие годы в Риме в качестве заложника, он стал низким и угодливым, усвоив рабские привычки. Армяне признали его не единодушно: многие не могли забыть Аршакидов. Однако, по словам Тацита, большинство, устав от высокомерия и деспотизма парфян, предпочло получить царя из рук римлян. Чтобы помочь Тиграну удержаться на троне, ему выделили отряд римской армии: тысячу легионеров, три когорты союзников и шестьсот всадников. Римляне не забыли и свою старую тактику ослабления царств путём раздробления: различные области Армении были отданы трём князьям – Раскупорису, Аристобулу и Антиоху Коммагенскому, – что увеличило их владения.
Так в 811 году от основания Рима были устроены дела Армении, но эти меры оказались недолговечными, поскольку Корбулон, единственный, кто мог обеспечить прочность этого устройства, отправился в Сирию, куда Нерон назначил его наместником после смерти Умидия Квадрата.
Мы видели, как тот же Корбулон, командовавший легионами Нижней Германии при Клавдии, вынужден был сдерживать свою активность из-за приказов ленивого и бездеятельного принцепса. Те, кто после него командовал на Рейне, учли этот урок и оставались в бездействии, тем более что триумфальные отличия – единственная награда, на которую они могли рассчитывать, – были полностью обесценены их раздачей без разбора. Они считали, что больше славы принесёт поддержание прочного мира. Луций Антистий Вет и Помпей Паулин, командовавшие при Нероне легионами Верхней и Нижней Германии соответственно, использовали досуг своих войск для масштабных работ. Паулин завершил дамбу, начатую шестьдесят три года назад Друзом, чтобы предотвратить переток вод Рейна [5] в Ваал в месте его первого разделения, тем самым сохранив полноводность правого рукава (который один сохраняет имя Рейна и соединяется с Эйсселом через канал Друза).
Вет задумал проект ещё более полезный и грандиозный: соединить каналом Сону и Мозель, чьи истоки находятся близко друг от друга в Вогезских горах. Это создало бы связь между двумя морями: по Роне и Соне вверх, затем через Мозель, впадающий в Рейн. Однако зависть помешала осуществлению этого замысла. Элий Грацилис, наместник Белгики, указал Вету, что для такой работы придётся выводить легионы за пределы провинции, а кроме того, это может быть воспринято как попытка завоевать расположение галлов, что сделает его подозрительным в глазах императора. Эти опасения, не раз губившие великие начинания, остановили Вета. Людовик XIV, как всем известно, стяжал славу, осуществив соединение двух морей, которое не удалось римлянам. Лангедокский канал, связывающий Средиземное море с Гаронной, – одно из чудес правления этого великого монарха, при котором искусства, науки и военная слава равно способствовали величию имени Франции.
Длительное бездействие римских армий убедило германцев, что император лишил своих военачальников права вести войну. [1] Воодушевленные этой мыслью, фризы [2] всем народом, с женами и детьми, пришли поселиться на землях близ Рейна, которые римляне оставляли пустынными и сохраняли для нужд своих солдат. Похоже, единственное использование, которое они из них делали, заключалось в выпасе скота. [3] Уже фризы возвели там свои хижины, засеяли поля; словом, пользовались ими как своей собственностью, когда Дувий Авит, сменивший Павлина, велел объявить им, что они увидят римлян, обрушившихся на них, если не отступят на прежние земли или не получат от императора разрешения занять новые. [4] Фризы, не видевшие в этом затруднений и не понимавшие, как можно ревновать к обладанию страной, которую не занимают и не возделывают, приняли вторую часть условия. Веррит и Малорикс, управлявшие народом – насколько германская свобода вообще допускала управление, – взяли на себя посольство и отправились в Рим, чтобы ходатайствовать перед Нероном о деле, которое сами и затеяли.
Сначала их не приняли, и пока они ждали удобного момента для аудиенции у императора, их водили по городу, где всё было для них в новинку. В частности, их привели в театр Помпея, где как раз шли представления и игры. Зрелище их не занимало, ибо они ничего в нём не понимали; но они разглядывали устройство театра, разделение на ряды, места, отведенные всадникам и сенаторам. [5] Осматривая всё это, они заметили людей в иноземных одеждах, сидевших среди сенаторов. Они спросили о причине такого разнообразия, и едва им ответили, что это отличие предоставлено послам народов, отличившихся доблестью и преданностью римлянам, как они воскликнули, что ни один народ на земле не превосходит германцев ни в храбрости, ни в верности, – и тут же покинули свои места, чтобы сесть среди сенаторов. [6] Эта выходка понравилась как проявление древней прямоты, свидетельствующей о благородном стремлении к славе.
Нерон даровал обоим князьям право римского гражданства, но отверг просьбу их народа. Фризам было приказано оставить земли, занятые без всякого права, и когда они отказались повиноваться, против них выслали отряды вспомогательной кавалерии, которые силой принудили их к отступлению. Тех, кто упорствовал в сопротивлении, убили или взяли в плен.
Едва фризы ушли, как их место заняли ансибарии, [7] другой германский народ. Они были могущественнее фризов, а сострадание к их судьбе привлекло им поддержку соседних племен, ибо, изгнанные с своих земель хавками и лишившиеся родины, они, казалось, имели право по крайней мере на место изгнания, где могли бы жить в безопасности. Во главе их стоял Бойокал, старый и верный союзник римлян, который напоминал, что во время восстания херусков он был закован в цепи сторонниками Арминия, затем сражался под началом Тиберия и Германика, и к пятидесяти годам службы добавлял новое доказательство преданности римлянам, подчиняя им свой народ. Он указывал на то, как мало пользы римляне извлекают из спорных земель, лишь на малой части которых пасли скот, тогда как остальные оставались совершенно бесполезными. «Вы могли бы, – говорил он, – предпочесть своим стадам людей, которым не хватает хлеба; но по крайней мере, ваши запасные пастбища – зачем вам завидовать тому, что вам ни на что не нужно? Как небо принадлежит богам, так земля дана людям. Всё, что остается пустым, есть общее достояние, принадлежащее тем, кто в нём нуждается». Герман впал при этом в некое воодушевление и, обратив взор к солнцу, призывая светила, словно они могли его слышать, спрашивал, нравится ли им вид невозделанной почвы, и молил их лучше затопить морем землю, которую людская несправедливость оставляла праздной и бесплодной.
Авит, мало тронутый этими трогательными речами, сурово ответил, что надо подчиняться закону сильнейшего. Воля тех богов, к которым они взывают, состоит в том, чтобы римляне были верховными владыками всего и распоряжались по своей воле, не признавая над собой судей. Таков был ответ, данный ансибариям в целом. Но Бойокалу лично Авит пообещал земли в награду за его неизменную дружбу с римлянами. Благородный варвар с презрением отверг это предложение как цену предательства. «Земли может не хватить нам для жизни, – сказал он, – но её хватит, чтобы умереть».
Дело дошло до оружия: сначала бруктеры, тенктеры и другие, ещё более отдаленные племена вступились за несчастный народ, не могущий найти пристанища. Но когда Авит с одной стороны, а с другой – Куртилий Манция, командовавший войсками Верхнего Рейна, перешли реку, готовые опустошить земли союзников ансибариев, страх перед собственной опасностью заглушил сострадание к чужим бедам. Ансибарии остались одни; вынужденные скитаться среди разных народов, везде терпя нужду, везде встречаемые как враги, они были полностью истреблены. Молодёжь погибла в боях, женщины и дети были обращены в рабство. Однако их имя не исчезло: ансибарии встречаются спустя несколько веков среди народов, составлявших союз или народ франков.
Тацит здесь упоминает о войне между гермундурами и хаттами из-за владения рекой, которая была для них чрезвычайно ценна из-за соли, которую, по их мнению, она давала стране. Липсий предполагает, что речь шла о Зале, и Целларий в этом не сомневается. Не то чтобы воды этой реки были солеными: но в ее окрестностях до сих пор существуют соляные источники, которые варвары считали ее порождением. Они добывали соль весьма простым способом. Они разводили большие костры из дров, на которые выли несколько бочек воды из этих соленых источников. Водяные пары испарялись под действием сильного пламени, а соль оставалась кристаллизованной среди золы. Поскольку у языческих народов было обычаем обожествлять все, что приносит большую пользу человеческому обществу, германцы считали эту реку и соседние леса особенно угодными богам и полагали, что ниоткуда их молитвы не могут легче достигнуть неба и быть более благосклонно приняты. Таким образом, религиозный мотив, соединившись с интересом, заставил гермундуров и хаттов сражаться с яростью. Победа осталась за первыми; и поскольку они посвятили Марсу и Меркурию армию своих врагов, они истребили все живое: ни люди, ни лошади – ничто не было пощажено.
Убии [6], в землях которых незадолго до этого был построен Кёльн, испытали бедствие, невиданное в большинстве своих обстоятельств, и я не берусь ручаться за его достоверность. Тацит сообщает, что огонь, вырвавшийся из-под земли, охватил фермы, стоящие на полях урожаи, деревни и уже почти достиг стен колонии. Обычные средства не могли остановить этот пожар: ни дожди, ни речная вода, которую лили в большом количестве, не помогали. Наконец, в отчаянии некоторые крестьяне стали бросать издалека камни в пламя и заметили, что огонь стал утихать. Они подошли ближе и ударами палок и кнутов прогнали упрямое пламя, как если бы то были животные. Затем, сбрасывая с себя одежду, они бросали ее на огонь; и чем грязнее и неопрятнее была одежда, тем лучше она гасила пламя.
Все эти события, произошедшие в Германии, описаны Тацитом под 809 годом от основания Рима и возвращают нас к хронологическому порядку, от которого нас увлекла война в Армении.
Примечания:
[1] ФРОНТИН, «Стратегемы», IV, 7.
[2] Это термин, используемый Тацитом, и, возможно, он же фигурировал в постановлении сената. Данная победа, скорее всего, относится к взятию города Артаксаты, который, однако, не был захвачен силой, а сдался без сопротивления. Лесть не вдаётся в такие подробности.
[3] Здесь я также сохранил формулировку Тацита, хотя и есть некоторая непоследовательность в благодарности богам за то, что дано судьбой. Язычники имели весьма смутные представления обо всём, что касается Божественного.
[4] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейские древности», XVIII, 7.
[5] Я следую толкованию Понтануса, принятому Рюкиусом. Об этой дамбе ещё будет сказано в первой книге о Веспасиане, § II, ближе к концу.
[6] В изданиях Тацита значится Juhonum civitas. Однако юхоны – название совершенно неизвестное, и из внимательного анализа текста Тацита очевидно, что он имел в виду убиев. Можно обратиться к статье Juhones в словаре Ла Мартиньера.