М. АЗИНИЙ МАРЦЕЛЛ. – М. АЦИЛИЙ АВИОЛА. ОТ ОСН. РИМА 805. ОТ Р. Х. 54.

Смерть Клавдия была скрыта Агриппиной по крайней мере на несколько часов, чтобы выиграть время для окончательных мер по обеспечению власти своему сыну. Клавдий уже скончался, а консулы, жрецы и собравшийся сенат возносили молитвы о выздоровлении принцепса. Агриппина, захватившая контроль над всеми подступами ко дворцу, притворялась, что подавлена горем и нуждается в утешении. Она держала Британника в обятиях, нежно целуя его и называя живым подобием отца. Так она удерживала его возле себя, не позволяя покинуть дворец, и приняла те же меры в отношении его сестёр – Антонии и Октавии. Тем временем она распускала слухи, будто состояние принцепса улучшается, чтобы держать всех в напряжении. В покои Клавдия к его ложу приносили всё необходимое для ухода за больным. Даже актёров впустили, словно он сам пожелал развлечься. Наконец, когда всё было готово и настал момент, признанный астрологами благоприятным, около полудня врата дворца распахнулись, и Нерон вышел в сопровождении Бурра.

Преторианская когорта, стоявшая на страже, встретила нового принца, представленного Бурром, радостными приветствиями и поздравлениями. Однако некоторые солдаты озирались в поисках Британника и спрашивали, где он. Но так как никто им не ответил и не поддержал их, они последовали за большинством. Оттуда Нерона проводили в лагерь преторианцев, где он произнёс краткую речь, соответствующую обстоятельствам, и пообещал солдатам вознаграждение, равное полученному от его отца, – то есть по пять тысяч сестерциев каждому [1]. После того как преторианцы провозгласили его императором, он отправился в сенат, который даровал ему все титулы верховной власти. Нерон принял их, за исключением звания «отца отечества», которое не подходило ему по возрасту. Примеру столицы последовали провинции, и Нерон был повсеместно и беспрепятственно признан.

Его первой заботой стало почтить память предшественника и приёмного отца. По его предложению сенат присвоил Клавдию божественные почести и причислил к богам принцепса, который едва ли заслуживал даже имени человека. Похоронная церемония была устроена по образцу августовой: Агриппина, движимая тщеславием, стремилась превзойти великолепие, с которым её прабабка Ливия проводила Августа. Однако завещание не оглашали, опасаясь, что предпочтение, отданное Клавдием пасынку перед родным сыном, вызовет возмущение, жалобы и ропот.

Нерон произнёс надгробную речь. Пока он восхвалял знатность предков усопшего принцепса и, по обычаю, перечислял их консульства и триумфы, он сам сохранял серьёзность, и слушатели следовали его примеру. Ещё терпеливо выслушали его, когда он говорил о приверженности Клавдия к искусствам и о спокойствии государства при его правлении, не омрачённом никакими общественными бедствиями. Но когда он заговорил о его прозорливости и мудрости, никто не смог удержаться от смеха. Речь, впрочем, была превосходно составлена – творение Сенеки, величайшего ума своего времени, чьё красноречие неизменно нравилось современникам. Но материал слишком явно сопротивлялся оратору, и нет сомнений, что с гораздо большим удовольствием он трудился над сатирой, в которой высмеял апофеоз Клавдия, превратив его в тыкву [2].

Старики, которые, по словам Тацита, привыкли сравнивать то, что видят, с тем, что видели [в прошлом], замечали, что Нерон был первым из императоров, кому требовалась чужая помощь для произнесения речей; и это их оскорбляло. Ибо искусство красноречия всегда высоко ценилось в Риме и Греции, а воспитание знати и принцев имело две цели: хорошо делать и хорошо говорить.

Эти внимательные наблюдатели перебирали в памяти всех, кто обладал в Риме верховной властью, и говорили, что диктатор Цезарь мог бы соперничать в красноречии с величайшими ораторами; что Август говорил хорошо, легко и достойно; что Тиберий умел взвешивать слова, придавая своему стилю силу и энергию, и что темнота его выражений была пороком напускным, а не признаком неумения.

Ни безумие Калигулы, ни слабоумие Клавдия не помешали им вкладывать в речи, которых требовали обстоятельства, один – страстность, другой – изящество и мягкость. Нерон, искрящийся умом, обратил свои занятия к другим искусствам. Чеканка, живопись, пение, управление лошадьми – вот упражнения, которые ему нравились. И если он проявлял некоторый талант и вкус к наукам, то лишь поэзия имела для него привлекательность.

Поскольку Нерон был обязан властью Агриппине, он сначала выказывал ей бесконечную почтительность. И первое слово, которое он дал, когда в первый день преторианский офицер пришел спросить его [о пароле], было: «Лучшей из матерей». Агриппина также получила от сената право сопровождаться двумя ликторами и звание жрицы Клавдия, которого она отравила.

Власть, которую она себе присвоила, далеко превосходила все почести, которые ей оказывали. Сразу после смерти Клавдия она осмелилась, даже не посоветовавшись с Нероном, лишить жизни знатного человека, занимавшего высокое положение. Марк Силан, проконсул Азии, был кроткого нрава и не обладал большими способностями, так что другие императоры и не думали его бояться и даже называли его «золотым барашком».

Но Агриппина, погубившая Луция Силана, его брата, жениха Октавии, опасалась его мести; кроме того, она знала, что многие говорили, будто зрелый мужчина, как Марк Силан, безупречный и происходивший из крови Августа [3], более достоин империи, чем Нерон, которому не было еще и семнадцати лет и которому путь к верховной власти открыло стечение преступлений.

Эти речи, в которых не участвовал тот, кого они касались, тем не менее стали для него роковыми, и Агриппина приказала отравить его Публию Целеру, римскому всаднику, и Гелию, вольноотпущеннику императора, которые управляли императорскими доходами в Азии. Они выполнили свое поручение так открыто, что никто не был обманут; причина смерти Силана была так же мало скрыта, как и сама его смерть.

Агриппина не менее поспешила избавиться от Нарцисса, которого у нее было столько причин ненавидеть. Это произошло вопреки Нерону, который находил в этом вольноотпущеннике сообщника, вполне подходящего к его еще скрытым порокам. Но Агриппина взяла верх и принудила Нарцисса лишить себя жизни в уединении, куда он удалился.

Перед смертью он совершил похвальный поступок. Будучи секретарем Клавдия и хранителем многих важных бумаг, он позаботился сжечь все те, которыми Агриппина могла бы злоупотребить для удовлетворения своей злобы и мстительности.

Нарцисс, по словам Диона, обладал состоянием в четыреста миллионов сестерциев [4], и это огромное богатство не было плодом бережливости, избегающей расходов. Он был так же расточителен, как и жаден к накоплению. Наглый и чванливый до крайности, покрытый преступлениями, он заслужил свою участь, хотя нельзя не признать, что в некоторых важных случаях он проявлял способности и твердость, превышавшие его положение.

Это кровавое начало нового правления повлекло бы за собой другие казни, если бы Сенека и Бурр не воспротивились этому. Оба были ставленниками Агриппины и оба по необходимости стали ее противниками, потому что считали себя более обязанными служить императору и государству, чем слепо потакать воле принцессы, соединявшей в себе все пороки тирании.

Они тогда пользовались доверием Нерона, которое приобрели в равной степени, но разными достоинствами. Бурр разбирался в военном деле и внушал уважение строгостью нравов; Сенека поддерживал в принце любовь к наукам и соединял изящество манер с твердостью добродетели.

Деля власть, они действовали согласованно – пример крайне редкий среди министров – и взаимно поддерживали друг друга, стараясь умерять в юном принце пыл возраста и страстей. Если они и не могли привести его к добродетели, то, по крайней мере, хотели удержать от великих пороков и, уступая ему в малом, сдерживать в остальном.

Это не входило в планы Агриппины, которая всегда намеревалась царствовать под именем сына. Она опиралась на Палласа. Но влияние этого вольноотпущенника сильно падало. Нерон не чувствовал себя созданным для того, чтобы повиноваться рабам, а Паллас своей угрюмой и мрачной надменностью сделался невыносим.

Таково было положение двора, раздираемого партиями, которые уже готовили ужасные события, о которых мы расскажем впоследствии. Пока же ничего не проявлялось публично.

После похорон Клавдия Нерон, освободившись от обязанностей церемонии, приступил к государственным делам с речью в сенате, в которой изложил принципы, которыми намеревался руководствоваться в управлении. Он начал с того, как был возведен на престол властью сената и единодушным желанием солдат. Привел примеры и советы, которые были у него перед глазами, чтобы научиться править хорошо. Отметил, что его юность не была омрачена печальными последствиями гражданских войн или семейных раздоров; что он вступает на высший пост без личной вражды к кому-либо и без обид, требующих отмщения.

Очерчивая план правления, он прежде всего отверг злоупотребления, вызвавшие наибольшие нарекания при его предшественнике. Заявил, что не станет верховным судьей всех дел, и что уголовные процессы больше не будут решаться в тайном и частном трибунале, где жизнь и честь граждан зависели от прихоти горстки влиятельных лиц; что ни деньги, ни протекция не откроют путь к должностям, которые должны быть наградой за заслуги; что не станет смешивать государство со своим домом; что намерен вернуть сенату его прежние права; что дела Италии и провинций народа должны рассматриваться консулами; что те же магистраты будут представлять сенату всех, кто по какой-либо причине пожелает к нему обратиться; а сам он ограничится попечением о войсках, вверенных его заботам.

Эта речь, сочиненная Сенекой и произнесенная Нероном, была встречена громкими аплодисментами. В ней с радостью узнавали систему Августа. И чтобы связать Нерона его же обязательствами [5], постановили выгравировать речь на серебряных досках и зачитывать ее ежегодно в первый день января.

Первое время он держал слово и позволял сенату принимать различные постановления по своему усмотрению, такие как запрет адвокатам получать вознаграждение или подарки от своих клиентов, а также освобождение назначенных квесторов от обязанности устраивать гладиаторские игры. Эти постановления противоречили установлениям Клавдия, и Агриппина выступила против них, но безуспешно, поскольку Сенека поддержал сенат в противовес ей.

Эта принцесса была так одержима страстью к власти, что, не имея возможности заседать в сенате, желала по крайней мере лично знать обо всем, что там происходит. Чтобы удовлетворить ее, собрания проводили в зале дворца, где была потайная дверь, за которой располагалась Агриппина. Там, скрытая опущенной завесой, она не могла ни видеть, ни быть видимой, но слышала все. Более того, во время приема армянских послов Агриппина попыталась взойти на трон рядом с Нероном. Все присутствующие были смущены. Лишь Сенека сохранил хладнокровие и подсказал императору встать и встретить мать. Таким образом, под видом почтения избежали неприличия, которое возмутило бы всю империю. Эти послы прибыли из-за новых волнений в их стране, о чем мы расскажем в другом месте.

Нерон старался завоевать общественное уважение и совершил для этого несколько достойных похвалы поступков. Он почтил память своего отца Домиция, добившись сенатского указа о возведении ему статуи. Также даровал консульские отличия Асконию Лабеону, бывшему его опекуну. В то же время проявил умеренность в личных вопросах, отказавшись от золотых и массивных серебряных статуй, которые предлагали воздвигнуть в его честь. Сенат постановил начать год с декабря, месяца рождения Нерона, но он отменил это льстивое решение, не пожелав менять порядок календаря, освященного в некотором роде религией. Также воспрепятствовал внесению в список обвиняемых сенатора Карринаса Целера, против которого свидетельствовал раб, и римского всадника Юлия Друза, которому вменяли в вину преданность Британику.

Щедрость, милосердие, народные манеры – все, что делает правителя любимым, проявлялось во внешнем поведении Нерона. Он назначил значительные пенсии бедным сенаторам, не имевшим средств поддерживать свое благородное достоинство. Однажды, когда ему подали смертный приговор на подпись, он сказал: «Как бы я хотел не уметь писать» [6]. Когда сенат выразил ему совершенную признательность, он ответил: «Надеюсь на нее, когда заслужу». Он позволял народу присутствовать на своих упражнениях, часто декламировал публично и читал свои стихи перед собравшимися во дворце. Светоний приводит эти разные черты без датировки, как обычно, но они, несомненно, относятся к первым годам правления Нерона, и некоторые из них мы встретим у Тацита в соответствующих местах.

В первое января после восшествия на престол он принял консульство, взяв себе в коллеги Анстиция Вета.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ. – Л. АНСТИЦИЙ ВЕТ. ОТ ОСН. РИМА 806. ОТ Р. Х. 55.

Когда магистраты, согласно обычаю, возобновили клятву соблюдать постановления императоров, Нерон не позволил своему коллеге присягать в соблюдении его собственных указов: и эта умеренность снискала ему великие похвалы со стороны сенаторов, которые охотно предоставляли этому юному сердцу возможность вкусить удовольствие от добрых дел, даже в мелочах, дабы побудить его заслужить ту же славу в делах более значительных.

Еще более рукоплескали его снисходительности к Плавтию Латерану, которому он разрешил вернуться в сенат, откуда его справедливо изгнали за разврат с Мессалиной. И почти во всех речах, которые он произносил на заседаниях сената, он говорил лишь о милосердии, торжественно обещая следовать этой добродетели. Тацит предполагает, что Сенека, составлявший для него эти речи, был рад зафиксировать мудрые уроки, которые он давал своему августейшему ученику, или даже продемонстрировать блеск своего ума. Почему бы и нам не предположить с равной долей вероятности, что Сенека, разглядев склонность Нерона к жестокости, стремился противостоять ей с помощью максим, которые вкладывал в его уста? Именно с этой целью он написал и посвятил Нерону трактат о милосердии, который сохранился до наших дней.

Не ошибется тот, кто припишет его советам, а также советам Бурра все доброе, что совершалось под властью Нерона в начале его правления. Юный принц думал лишь о том, как бы развлечься. Он не любил государственные дела: лишь праздность и распутство имели для него привлекательность. Долгое время вынужденный повиноваться властной матери и стесненный почтением, которое, вопреки себе, испытывал к талантам и добродетелям наставников, воспитавших его в детстве, он теперь опьянялся радостью от осознания, что вышел из-под опеки и свободен распоряжаться своей личностью и поступками. Таким образом, он без труда позволял Агриппине с одной стороны, Сенеке и Бурру – с другой, брать на себя или оспаривать всю полноту власти. Поскольку два министра вскоре возобладали над матерью, а они были людьми достойными и мудрыми, государственные дела управлялись хорошо, без вмешательства Нерона, или, вернее, именно потому, что он в них не вмешивался; и пока они сохраняли свое влияние, хорошее управление поддерживалось, по крайней мере, в значительной степени.

В этом заключается основание той оценки, которую впоследствии давал Траян началу правления Нерона. Он говорил, что немногие принцы могут похвастаться тем, что сравнятся с первыми пятью годами этого столь порицаемого и ненавистного императора. И все же в течение этих пяти лет Нерон отравил своего брата и убил свою мать. Но Траян различал общий ход дел и поступки принца. Нерон уже тогда был чудовищем пороков и жестокости; но он позволял действовать своим министрам, которые были мудры и умелы. Природная свирепость его характера в полной мере проявилась в злополучной смерти Британика, которую мне теперь предстоит рассказать.

Эта смерть была вызвана (кто бы мог подумать?) падением влияния Агриппины, которая, будучи прежде злейшим врагом Британика, теперь, при изменившихся обстоятельствах, хотела сделать его опорой и средством против своего сына. Сама она навлекла на себя немилость своими вспышками и насилием, которые первоначально были направлены против тайной любви Нерона к вольноотпущеннице по имени Акте.

Октавия, супруга Нерона, была молода и добродетельна; но, как говорит Тацит, то ли по злой судьбе, то ли потому, что запретное всегда привлекательнее, Нерон испытывал к Октавии лишь отвращение и неприязнь, а любовь он почувствовал к Акте, будучи втянут в порок двумя молодыми развратниками, Отоном и Сенеционом, которые, допущенные к его увеселениям и став поверенными тайн, которые он хотел скрыть от матери, полностью овладели его умом, сначала без ведома Агриппины, а затем, несмотря на ее попытки отстранить их, когда она узнала об их махинациях.

Что особенно странно, так это то, что Бурр и Сенека не противились склонностям принца. Опасаясь разозлить его своим сопротивлением и увидеть, как он, выйдя из себя, посягнет на честь первых дам Рима, они не находили ничего плохого в том, чтобы он удовлетворял свои страсти с вольноотпущенницей. Сенека пошел еще дальше, позволив своему другу Аннею Серену прикрывать своим именем любовь Нерона к Акте: до такой степени добродетель этих язычников была несовершенна и запятнана пороками. Бурр и Сенека, руководствуясь ложной мудростью, считали, что, пожертвовав малым, спасают главное. Но страстями нельзя управлять таким образом. То, что им уступают, становится приманкой для новых требований; и Нерон, воспользовавшись согласием тех, кто должен был его удерживать, решил, что ему все дозволено, дал себе полную волю и больше не признавал никаких ограничений.

Агриппина не проявляла того же попустительства, что Сенека и Бурр, но впала в другую крайность. Вместо того чтобы терпеливо ждать раскаяния или, возможно, охлаждения страсти сына, она яростно громила его. «Как! – восклицала она. – Вольноотпущенница – соперница Октавии! Акте – невестка Агриппины!» Она произносила тысячи подобных речей, полных яростных нападок, которые, вместо того чтобы погасить огонь, разжигали его еще сильнее. В результате Нерон, побежденный страстью, сбросил ярмо послушания матери и полностью отдался под влияние Сенеки. Светоний добавляет, что он даже задумался о женитьбе на Акте и, чтобы подготовить почву для этого брака, предпринял попытку выдать ее за потомка древних царей Пергама, найдя консуляров, готовых по его просьбе поклясться в истинности этой вымышленной генеалогии.

Тогда Агриппина осознала свою ошибку и попыталась исправить ее ласками, еще более неуместными, чем ее вспышки. Она признавалась сыну, что была чрезмерно сурова, и даже предлагала свои покои, чтобы облегчить его встречи с Акте. Нерон не обманулся этим внезапным смягчением тона, и его друзья предупреждали его опасаться козней женщины, всегда violentной, а теперь еще и скрывающейся под маской.

Она действительно вскоре вернулась к своему характеру и воспламенилась из-за повода, о котором никто не мог бы подумать, что она сочтет его оскорбительным. Нерон, осматривая драгоценности, бриллианты и другие украшения, которые носили прежние императрицы, выбрал самое прекрасное и отправил это своей матери. Агриппина восприняла этот дар как оскорбление.

«Они не хотят меня украшать, – сказала она, – но обобрать. Всё принадлежит мне, а мой сын выделяет мне долю». Эти слова были переданы Нерону, причем в преувеличенном виде, и он, разгневанный на тех, кто подпитывал и поддерживал гордыню его матери, отстранил Палласа от управления императорской казной и финансов, должностей, которые тот занимал при Клавдии и сохранял после его смерти.

Агриппина, пораженная этим жестоким ударом, перестала сдерживаться и тогда же крайне неосмотрительно впутала Британника в свои речи. Она осмелилась сказать Нерону в лицо, что Британник растет и скоро будет способен занять место своего отца, унаследовав власть, единственно достойным и законным наследником которой он является, тогда как чужак, введенный в императорскую семью посредством незаконного усыновления, лишь оскорбляет свою мать все новыми унижениями.

«Да, – добавила она, – я признаю все зло, которое причинила этому несчастному дому: мои кровосмесительные браки, яд, которым я сократила дни Клавдия. Как я благодарна себе и богам за то, что мой пасынок ещё жив! Я пойду с ним в лагерь, чтобы преторианцы увидели и услышали, с одной стороны, дочь Германика, а с другой – хромого старого солдата и учителя, запятнанного изгнанием, которые на таких прекрасных основаниях претендуют на власть над миром!»

Пока она говорила с этой яростью, она угрожала сыну жестами, осыпала его самыми оскорбительными эпитетами, призывала мстительные тени Клавдия и Силана и упрекала его в стольких преступлениях, совершенных ради него, за которые она получила такую скверную награду.

Вся эта ярость Агриппины не принесла ей никакой пользы и погубила Британника. Нерон и без того был склонен видеть в брате опасного соперника, а недавний случай усилил его опасения, показав, что Британник начинает осознавать себя.

Во время Сатурналий, среди прочих развлечений, которыми забавлялся молодой император со сверстниками, играли в «царя», и жребий выпал Нерону. Он раздавал приказы, не обидные и не унизительные для других. Но Британнику он велел встать, выйти в середину круга и спеть песню. Он надеялся, что этот юный принц, никогда не бывавший даже на скромных пирах, не говоря уже о разгульных, растеряется и вызовет смех у присутствующих.

Но Британник твердым голосом запел стихи, из которых следовало, что он лишен верховного положения, которое занимал его отец. Все присутствующие были тронуты состраданием, и тем явственнее выражали его, что ночь и веселье игры изгоняли всякое притворство.

Этот случай стал известен публике, и остроумный поступок Британника пробудил во многих сердцах симпатию к нему. Нерон же ощутил сильное беспокойство, разжегшее его ненависть. Утомленный угрозами матери и убежденный, что опасность растет вместе с возрастом Британника, которому скоро должно было исполниться четырнадцать лет [7], он решил не медлить с преступлением, от которого, как ему казалось, зависела его безопасность.

Но выдвинуть против Британника какое-либо обвинение было невозможно, а открытое насилие над братом Нерон не осмеливался применить. Поэтому он решил прибегнуть к яду и обратился за этим к трибуну преторианской когорты Туллию Поллиону, который стерег отравительницу Локусту, столь услужливо использованную Агриппиной для убийства Клавдия.

Не составило труда найти способ дать яд юному принцу, так как уже давно позаботились о том, чтобы окружить его людьми без чести и совести.

Действительно, в первый раз он был отравлен теми самыми, кто должен был заботиться о его воспитании. Но то ли природа сама помогла ему быстрым очищением, то ли яд был приготовлен так, чтобы не проявлять свою зловредность сразу, – Британник отделался лишь легким недомоганием.

Нерон, не терпевший промедления, пришел в ярость против трибуна и Локусты. Он угрожал первому и ударил вторую, едва не отправив ее на казнь. А когда она оправдывалась, что ослабила дозу, чтобы избежать огласки и скрыть свое деяние, он ответил:

«Правда, я, конечно, боюсь закона. Как прекрасно с вашей стороны, из страха перед пустыми слухами и ради собственной защиты, медлить с обеспечением безопасности вашего принца!»

Они успокоили его, пообещав умертвить Британника смертью столь же быстрой, как если бы его поразила молния. Новый яд, в который вошли самые сильнодействующие вещества, был приготовлен рядом с покоем императора.

Сначала он испытал его на козленке, но, так как животное прожило пять часов, приказал снова прокипятить яд, чтобы усилить его действие. И остался доволен лишь тогда, когда, испытав его на поросенке, увидел, что тот умирает мгновенно.

Наконец, он пожелал лично присутствовать при исполнении своего приказа и выбрал для этой трагической сцены собственный пир.

Был обычай, чтобы дети императоров ели сидя, с юными патрициями своего возраста, на глазах у родителей, но за отдельным столом, где подавали более скромные блюда, чем на главном. Британник также имел свой маленький стол, так как ещё носил детскую тогу. Его виночерпий был посвящён в заговор и назначен исполнителем. Церемония пробы [пищи], которую соблюдали для юного принца, создавала затруднение. Вот какое нашли решение: ему подали напиток после обычной пробы, но жидкость была так горяча, что он не мог её пить, и в холодную воду подмешали яд. Действие его было столь ужасным, что в тот же миг Британник лишился дыхания и дара речи и упал без чувств.

Смятение охватило всех присутствующих: неосторожные бросились бежать, но те, кто мыслил глубже, наблюдали за выражением лица Нерона, который, не меняя позы, спокойно полулежа и делая вид, что ничего не знает, сказал, что это обычный припадок Британника, что с детства он страдал эпилепсией и что вскоре к нему вернутся чувства. Нерону не было ещё и восемнадцати, но его равнодушный взгляд уже имел твёрдость закоренелого тирана.

Однако Агриппина была так потрясена, ужас и отвращение так явно отразились на её лице, несмотря на все усилия сохранить самообладание, что все убедились в её невиновности, как и в невиновности Октавии. У неё действительно были причины для страха: она теряла последнюю опору и понимала, что отравление брата прокладывает путь к убийству матери. Но, оправившись от первого потрясения, она взяла себя в руки. Октавия, хотя и юная, тоже научилась скрывать свою скорбь, нежность и все естественные чувства.

Итак, когда тело Британника унесли на руках, пир продолжился с той же безмятежностью и видимостью веселья, что и прежде.

В ту же ночь свершились смерть и погребение Британника. Погребальный костёр был приготовлен заранее, и тело принца сожгли и похоронили на Марсовом поле с весьма скромной пышностью. Дион пишет, что его покрыли гипсом с головы до ног, чтобы скрыть следы яда, проступившие наружу, но сильный дождь размыл гипс, сделав предосторожность отравителей бесполезной. Тацит упоминает лишь о дожде, который сочли знаком гнева богов за это ужасное злодеяние. Всё это не столь важно. Но что действительно показывает, на ложны и порочны человеческие суждения, так это то, что многие не находили происшедшее особенно удивительным, ссылаясь на старинные примеры братской зависти и на природу верховной власти, которая не терпит соперников.

С Британником угас дом Клавдиев, который, блиставший в республике величайшей славой, дал Риму трёх императоров. Локуста в награду за своё преступление получила обширные земли, а чтобы её пагубное искусство не пропало, Нерон позаботился дать ей учеников.

Он, однако, подумал о том, чтобы, если возможно, ослепить глаза толпы. В вывешенном эдикте он оправдывал поспешность, с которой были отданы последние почести его жертве, говоря, что следовали древнему обычаю не устраивать зрелища из похорон тех, кого унесла ранняя смерть, и сокращать церемонии. Он добавил, что, потеряв брата, возлагает все надежды на государство, а сенат и народ, со своей стороны, должны удвоить преданность своему принцепсу, оставшемуся единственным в семье, рождённой для верховной власти.

Затем он щедро одарил первых лиц при дворе, и Бурр с Сенекой не были забыты. С полным основанием удивлялись, что люди, гордившиеся строгой добродетелью, отчасти разделили добычу с убитого принца и обогатились его городскими и загородными домами. Их единственным оправданием (если это можно назвать оправданием в таких обстоятельствах) были прямые приказы императора, который, чувствуя свою вину, хотел купить прощение щедротами. Они и сами не были спокойны за свою судьбу, видя, что этим громким преступлением Нерон начал освобождаться от их слабых уз. Однако они не отказались от своих должностей и решили продолжать делать всё возможное для блага, раз уж им не дозволялось делать всё, что они хотели.

Но Агриппина оставалась неумолимой: ни подарки, ни ласки не могли смягчить её. Её гнев, без сомнения, имел веские основания, если бы она сумела держать его в определённых границах и отличать законную строгость от неистовства и дерзости. Она обнимала Октавию, часто вела тайные беседы с друзьями; всегда алчная до денег, теперь она проявляла больше активности, чем когда-либо, чтобы собрать их со всех сторон, словно готовясь к какому-то великому предприятию; она милостиво принимала военных, выказывала уважение к именам и добродетелям знати, ещё оставшейся от древних римских семей. Одним словом, все её поступки, казалось, указывали на то, что она пытается создать против сына партию и найти вождя, который возглавил бы её.

Нерон, узнав об этом, отнял у неё стражу. Чтобы отвадить от неё придворных, он выселил её из дворца и поселил в доме, принадлежавшем Антонии, матери Клавдия. Туда он иногда наведывался, но в сопровождении центурионов и, холодно поцеловав и пробормотав несколько ничего не значащих слов, удалялся.

«Нет в мире ничего более хрупкого, – говорит Тацит [8], – и подверженного более внезапным переменам, чем заимствованная власть, не имеющая собственных корней». В одно мгновение дом Агриппины опустел. Никто не стремился утешить её, никто не оказывал ей почтения, кроме немногих женщин, и то некоторые из них действовали скорее из ненависти, чем из привязанности.

Вот что побудило Юнию Силану, женщину знатного рода, более красивую, чем благоразумную, некогда бывшую замужем за Силием, который, как я уже говорил, развелся с ней по наущению Мессалины, отправиться к Агриппине. Она была тесно связана с Агриппиной. Но эта дружба превратилась в тайную вражду после того, как Агриппина отговорила Секстия Африкана, юношу знатного происхождения, от брака с Силаной, сказав ему, что та ведет дурную жизнь и уже увядает. Агриппина поступила так из чистой злобы, ибо вовсе не собиралась оставлять Африкана себе, а лишь хотела помешать ему заключить выгодный брак, тем более что его избранница не имела детей. Силана была глубоко уязвлена, а подобные обиды между женщинами не прощаются: она решила воспользоваться опалой Агриппины, чтобы отомстить ей, окончательно погубив.

Итак, она задумала не возобновлять старые обвинения, которые уже сделали свое дело, ни упрекать ее в скорби по поводу смерти Британника или в неосторожных жалобах на оскорбления, которые Октавия терпела от неблагодарного супруга. Она приписала ей намерение возвести на престол Рубеллия Плавта, который, как и Нерон, через свою мать Юлию, дочь Друза, сына Тиберия, считал Августа своим прадедом, а саму Агриппину – вновь взойти на трон, выйдя за него замуж. Силана разработала свой план вместе с двумя своими клиентами, Итурием и Кальвисием, которые передали его Атимету, вольноотпущеннику Домиции [9], тетки Нерона по отцу. Между Домицией и Агриппиной царили вражда и ревность. Поэтому Атимет с радостью ухватился за возможность навредить врагу своей госпожи и, чтобы довести обвинение до императора, обратился к миму Парису, также вольноотпущеннику Домиции, который, развлекая принца своим искусством, имел доступ во дворец. Парис не теряет ни минуты и тут же отправляется к Нерону.

Ночь была уже на исходе, а Нерон все еще пировал, предаваясь вину. Парис входит с мрачным и печальным видом и во всех подробностях излагает все, что только что услышал. Нерон был так напуган, что в первом порыве хотел умертвить свою мать и Плавта. Он даже подумывал, согласно Фабию Рустику, современному историку, цитируемому Тацитом, сместить Бурра как ставленника Агриппины, который из благодарности действовал с ней заодно. Фабий добавлял, что документы о назначении префектом претория были уже подготовлены в пользу Цецина Туска, сына кормилицы Нерона, и что именно Сенека своим влиянием спас тогда Бурра. Как бы то ни было, Тацит не подтверждает этот факт, но достоверно то, что Нерона удалось отговорить от немедленного убийства матери лишь после того, как Бурр пообещал исполнить его приказ, если ее вина будет доказана. Однако мудрый министр указал ему, что любой обвиняемый, а тем более мать, имеет право потребовать, чтобы его выслушали; что обвинители не явились; что против Агриппины пока есть лишь слова, исходящие из враждебного дома; и что дело, учитывая его важность, заслуживает более тщательного рассмотрения, чем это позволяла ночь, большей частью проведенная в пиршестве.

Когда страх принца немного утих, с наступлением дня Бурр и Сенека в сопровождении нескольких вольноотпущенников отправились к Агриппине, чтобы сообщить ей о выдвинутых против нее обвинениях и потребовать, чтобы она либо оправдалась, либо готовилась понести заслуженное наказание за такое преступление. Бурр говорил резко и угрожающе, что, будучи мало совместимым с почтением, подобающим матери императора, по мнению Тацита, хорошо согласуется с рассказом Фабия Рустика об опасности, которой тогда подвергался сам Бурр, и которая заставляла его опасаться любых подозрений в соучастии. Впрочем, присутствие вольноотпущенников могло заставить его держаться настороже, чтобы не дать повода для доносов этим низким душам.

Агриппина тем яростнее защищалась, чем сильнее ее пытались унизить. «Я не удивлена, – сказала она [10], – что Силана, никогда не имевшая детей, не знает чувств, которые природа вкладывает в материнское сердце. Ведь мать не меняет детей, как бесстыдница меняет любовников. Я понимаю, что движет Итурием и Кальвисием: разорившись из-за своих пороков, они видят последнее средство в том, чтобы заслужить милость стареющей женщины, служа ее ревнивой ярости против меня. Но их продажное обвинение, конечно, не имеет достаточного веса ни для того, чтобы обвинить меня в попытке убийства сына, ни для того, чтобы побудить императора совершить матереубийство. Что касается Домиции, я была бы ей благодарна за ее ненависть ко мне, если бы она превратила ее в соперничество в доброте и услугах моему сыну, вместо того чтобы сочинять через своего любимца Атимета и мима Париса столь же нелепый, сколь и оскорбительный вымысел. Она занималась украшением своих прудов на берегу Бай, в то время как я добивалась для моего сына усыновления Клавдием, проконсульской власти, назначения консулом и прочих преимуществ, которые стали ступенями к трону. Если хотят обявить меня виновной, пусть представят хотя бы одного свидетеля, который обвинит меня в попытке подкупить преторианские когорты в городе или легионы в провинциях, или в том, что я вступила в сговор с кем-либо, будь то раб или вольноотпущенник, для злого умысла. Я могла бы надеяться жить при Британнике как императоре. Но если бы Плавт или кто-то другой держал бразды правления, разве не нашлось бы обвинителей, которые упрекнули бы меня не в неосторожных словах, вызванных слишком горячей любовью, а в преступлениях, от которых может избавить мать только сын?»

Эта горячая речь сильно подействовала на слушателей, и вместо того чтобы настаивать на обвинении, они стали успокаивать разгневанную Агриппину. Она потребовала встречи с сыном и, получив ее, даже не пыталась оправдываться, как будто ее невиновность не могла вызывать сомнений. Она также не стала говорить о своих благодеяниях, чтобы не показалось, что она упрекает его, но потребовала – и добилась – наказания доносчиков и наград для своих друзей. Фений Руф получил должность смотрителя продовольствия, Аррунций Стелла – организатора игр, которые тогда готовил император, Г. Бальбилл – префектуру Египта. Управление Сирией было обещано Антею, но под разными предлогами исполнение этого обещания откладывалось, и Антей остался в городе. Силана была отправлена в изгнание, Итурий и Кальвизий – в ссылку, Атимет казнен. Парис был слишком нужен для удовольствий принца, чтобы его не пощадили: более того, на следующий год Нерон добился судебного решения о признании его свободнорожденным, не боясь оскорбить тетку ради комедианта, который его развлекал, и лишить ее права патроната над бывшим рабом. Что касается Плавта, то о нем пока не было сказано ни слова.

Неудача обвинителей Агриппины не остановила некоего Пета, который выдвинул аналогичное обвинение в государственной измене против Палланта и Бурра. Он утверждал, что они сговорились передать власть Корнелию Сулле, который, помимо блеска своего имени, был зятем Клавдия, женившись на его дочери Антонии. Обвинение было совершенно бездоказательным, а личность обвинителя не внушала доверия. Это был человек, опороченный своим занятием – скупкой конфискованных имуществ, продававшихся с аукциона в пользу казны, и наживавшийся на несчастьях других.

Невиновность Палласа [Pallas] не вызвала подозрений, но его надменность поразила всех. Когда некоторые из его вольноотпущенников были названы соучастниками [в преступлении], он ответил, что в своем доме никогда не выражал свои желания иначе, как кивком головы или жестом руки, а если требовалось более подробное обяснение, то писал, чтобы избежать словесного общения со слугами. Бурр [Burrhus], хотя и обвиненный, участвовал в суде среди судей. Обвинитель был приговорен к изгнанию, а записи, которые он использовал для придирок к гражданам под предлогом защиты интересов казны и взыскания старых долгов с частных лиц, были сожжены.

В конце года Тацит отмечает, что император очистил город религиозным обрядом, называемым лустрация [lustratio], потому что молния ударила в храмы Юпитера и Минервы.

Нерон назначил консулами на следующий год Квинта Волузия [Q. Volusius] и Публия Сципиона [P. Scipio].

КВИНТ ВОЛУЗИЙ САТУРНИН. – ПУБЛИЙ КОРНЕЛИЙ СЦИПИОН. 807 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 56 ГОД ОТ Р.Х.

В их консульство Нерон придумал развлечение, совершенно недостойное его высокого положения: он начал разбойничать на улицах. С наступлением ночи он выходил, переодетый то так, то иначе, в сопровождении таких же безумных молодых людей. Он бродил по всему городу, нападал на возвращавшихся с ужина, избивал их, ранил, если те сопротивлялись, а иногда даже сбрасывал в сточные канавы. Он врывался в таверны и дома разврата, грабил и уносил все, а для дележа добычи устроил в своем дворце рынок, где награбленное за ночь продавалось с аукциона. Сначала его не узнавали, и, поскольку он оскорблял всех подряд – мужчин и женщин, его не раз избивали, оставляя следы на лице. Сенатор по имени Монтан [Montanus] так сильно его поколотил, что Нерон вынужден был отлеживаться. Однако, считая все это игрой, он не думал о мести. Но когда Монтан узнал, с кем имел дело, и по глупости написал ему с извинениями, то получил страшный ответ: «Как! Человек, который избил Нерона, еще жив?!» – и был вынужден покончить с собой. После этого случая Нерон стал не умнее, но осторожнее: в ночных вылазках его сопровождали на расстоянии трибуны и солдаты гвардии с приказом не вмешиваться, пока дело не зайдет слишком далеко, но в случае серьезной стычки – бросаться на помощь и пускать в ход оружие.

Хуже всего было то, что дурной пример нашел подражателей. У Отона [Othon] была своя шайка, и его забавой было хватать тех, кто из-за возраста или опьянения не мог сопротивляться, и издеваться над ними. Многие другие, прикрываясь именем Нерона, творили такие же или еще большие бесчинства, так что город превратился в лес, а ночи – в плен. Эта непристойная забава так нравилась Нерону, что он захотел повторить ее днем – в театре.

В предыдущем году он отменил охрану, обеспечивавшую порядок на представлениях, якобы чтобы уберечь солдат от разлагающей дисциплину среды и дать народу больше свободы. Но свобода быстро превратилась в распущенность. Соперничество пантомимов [pantomimes] разжигало распри, а зрители, не менее глупые, чем те, кого они наблюдали, принимали ту или иную сторону. Начинались драки и побоища, которые Нерон с удовольствием подогревал, то скрываясь в толпе, то открыто появляясь и подстрекая к схватке. Когда ссора разгоралась и в ход шли камни и обломки скамей, он сам участвовал в битве, швыряя в народ все, что попадалось под руку, и в одном из таких случаев ранил претора в голову.

Поскольку театральные раздоры накаляли обстановку в городе и могли привести к последствиям, опасным для государства, благоразумные люди убедили Нерона навести порядок. Пантомимы были изгнаны из Италии, а охрана восстановлена у всех входов в театр.

В этом году произошло мало значительных событий. Наиболее примечательным был спор в сенате о вольноотпущенниках, чье наглое поведение по отношению к патронам требовало обуздания. Многие утверждали, что единственным действенным средством было бы предоставить патронам право снова обращать в рабство неблагодарных вольноотпущенников. «Самое строгое наказание, которое сейчас грозит вольноотпущеннику от патрона, – говорили они, – это ссылка за двадцать [11] миль от Рима, где он может приятно проводить время на побережье Кампании. Это слишком слабая узда, чтобы удержать этот народ в повиновении».

Консулы сочли дело слишком важным, чтобы решать его без участия принцепса, и отказались обсуждать вопрос, не получив его указаний. Действительно, вольноотпущенники составляли многочисленную прослойку, занимая все низшие должности в гражданском обществе; даже большинство всадников и сенаторов происходили из их числа. Те, кто защищал вольноотпущенников, ссылались на Тацита, указывая, что существовало два способа дарования свободы: менее торжественный, оставлявший хозяину право передумать, и утвержденный магистратом, после которого возврата уже не было. «Патроны должны хорошо подумать, прежде чем дарить свободу, если хотят, чтобы это было бесповоротно».

Это мнение возобладало. Нерон написал сенату, что если патрон считает себя вправе жаловаться на вольноотпущенника, его следует выслушать и принять решение по обстоятельствам, но не стоит вводить общий закон, противоречащий древнему праву. Так поступал Клавдий, который, как мы уже говорили, сурово наказывал неблагодарных вольноотпущенников, не ущемляя привилегий всего сословия. Нерон, защищая вольноотпущенников от новых строгостей, все же следил, чтобы они не выходили за пределы своего статуса. Долгое время он не допускал в сенат сыновей вольноотпущенников, а тех, кого туда провели его снисходительные предшественники, лишал почестей.

Сенат еще сохранял свободное осуществление своей власти, по крайней мере в тех делах, в которых принцепс не считал нужным принимать участие. Претор Вибуллий приказал отправить в тюрьму нескольких лиц, проявивших буйство в спорах о пантомимах, но трибун Антистий велел их освободить. Вибуллий пожаловался сенату, который осудил своеволие трибуна и запретил его коллегам посягать на права преторов и консулов. Было даже составлено постановление в нескольких пунктах, чтобы ограничить эту власть, которая при республиканском правлении не раз заставляла сенат трепетать. Реформа распространилась и на эдилов – как курульных, так и плебейских, – которым предписали, в пределах какой суммы они могут налагать штрафы и какие наказания им дозволено применять.

В то же время народный трибун Гельвидий Приск вступил в конфликт с Обультронием Сабином, одним из квесторов, отвечавших за хранение государственной казны; и, возможно, именно по этому поводу управление казной снова было отнято у квесторов и возвращено, согласно установлению Августа, бывшим преторам, чей более зрелый возраст казался более подходящим для столь важной должности. По этому вопросу было несколько изменений, о которых мы рассказывали каждый в своем месте. Порядок, восстановленный Нероном, оказался более устойчивым и продержался долгое время.

Тацит завершает описание событий этого года смертью двух знатных лиц. Первый – Каниний Ребил, консулярий, чьи глубокие познания в законах и богатство ставили его в число первых сенаторов. Состарившись и ослабев, он освободил себя от тягостной жизни и страданий, которые были справедливым возмездием за юношеские распутства, вскрыв себе вены. По-видимому, это тот самый Каниний Ребил, о котором мы говорили, что Юлий Грецин отказался от его даров из-за его дурных нравов. Луций Волузий, умерший примерно в то же время, более достоин уважения: он был чрезвычайно богат, но честным путем и благодаря разумной бережливости, и настолько умерен в поведении, что сумел дожить до девяноста трех лет, несмотря на правление стольких жестоких императоров.

Нерон принял второе консульство, взяв себе в коллеги Луция Пизона.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ II – Л. КАЛЬПУРНИЙ ПИЗОН. 808 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 57 ГОД ОТ Р. Х.

Год второго консульства Нерона снова не отмечен событиями, достойными упоминания, если только, как говорит Тацит [12], не занимать перо описанием и восхвалением фундамента и каркаса деревянного амфитеатра, который Нерон возвел на Марсовом поле. Но, продолжает этот серьезный историк, подобные пустяки годятся для городских дневников; история требует более значительных предметов.

Поскольку все, что относится к нравам, всякий акт мягкости и человечности должно считать важным, мы приведем здесь, согласно Светонию, что Нерон не запятнал свой амфитеатр кровью: если во время игр там и проливалась кровь из ран, то, по крайней мере, ни один гладиатор не лишился жизни, и даже преступники, сражавшиеся со зверями, остались живы. В этом уважении к человеческой жизни Нерона не узнать. Без сомнения, в данном случае он вдохновлялся Сенекой. Но это был напрасный урок, которым ни император, ни народ не сумели воспользоваться.

Факты, которые Тацит приводит за этот год, в основном делают честь правлению Сенеки и Бурра: колонии в Капуе и Нуцерии, приходившие в упадок, были укреплены отправленными туда ветеранами, получившими те же права, что и прежние жители; народу была роздана щедрая подачка в четыреста сестерциев на человека [13]; казна, истощенная и неспособная поддерживать свой кредит, получила из императорской кассы заем в сорок миллионов сестерциев [14]; магистратам и императорским прокураторам в провинциях было запрещено устраивать празднества и зрелища, чтобы этими публичными увеселениями они не смягчали гнев угнетенных народов и не избегали таким образом наказания за свои проступки. К числу похвальных мер можно отнести и снисхождение, проявленное к Луцию Варию, консулярию, который, будучи некогда осужден за казнокрадство или вымогательство, был восстановлен в звании сенатора.

Дело о… Не знаю, что думать о мнимой милости, оказанной публике с помощью маленькой хитрости, которую один современный писатель расхвалил больше, чем Тацит. Я просто изложу факт. С каждой продажи раба взималась двадцать пятая часть цены, и этот налог платил покупатель. Согласно новому постановлению, этот же налог должен был платить продавец. Очевидно, что это была иллюзия, и в обоих случаях выходило одно и то же, поскольку продавец неизбежно добавлял к цене раба уплаченный им налог. Но приносила ли эта иллюзия какой-то полезный эффект? Предоставляю судить читателю.

Дело Помпонии Грецины заслуживает нашего особого внимания. Эта знатная дама, жена Авла Плавтия, получившего малый триумф за победы над народами Британии, была обвинена, по словам Тацита, в «чужеземном суеверии», что большинство комментаторов не без оснований обясняют христианством, которое в то время проповедовали в Риме св. Петр или его ученики. Она была отдана на суд своего мужа, который, собрав родственников, по древнему обычаю разобрал дело и по их мнению обявил свою жену невиновной.

То, что Тацит сообщает нам о поведении Помпонии, нисколько не позорит христианское вероисповедание. Она была близка к Юлии, дочери Друза, и когда эта принцесса погибла из-за козней Мессалины, Помпония облачилась в траур и носила его неуклонно в течение сорока лет, что ей ещё оставалось жить, сохраняя в своей внешности признаки скорби, которую она хранила в глубине души. Эта верность в дружбе не навлекла на неё немилости при жизни Клавдия и принесла ей уважение при последующих императорах.

Несколько знатных лиц, имевших власть в провинциях, были обвинены в грабежах и несправедливостях, которые они там совершили; лишь один был осуждён. Коссутиан Капитон, человек с дурной репутацией, покрытый позором, после того как жестоко занимался в Риме доносительством, полагал, что сможет тем более тиранить Киликию, управление которой ему досталось. Киликийцы преследовали его с такой энергией и твёрдостью, что, несмотря на все его способности и наглость, он отказался защищаться и был осуждён за вымогательство.

Эприй Марцелл, ещё одно орудие тирании, оказался удачливее, хотя был столь же преступен. Его обвиняли ликийцы, которых он крайне угнетал. Но он так ловко интриговал, так усердно вёл подкоп, что не только был оправдан, но и некоторые из его обвинителей были наказаны изгнанием.

Что касается Целера, римского всадника, бывшего прокуратора императора в Азии, Нерон спас его. Целер был пособником Агриппины в отравлении М. Силана. Столь тяжкое преступление гарантировало ему безнаказанность за все проступки, которые он мог совершить против азиатов. Однако его не решились оправдать. Но поскольку он был стар, дело затянули, и он умер до вынесения приговора.

Нерон стал консулом и на следующий год, а его коллегой был Валерий Мессала, чей прадед, то есть знаменитый оратор Мессала, занимал консульство восемьдесят девять лет назад вместе с Августом, прадедом Нерона.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ III – ВАЛЕРИЙ МЕССАЛА. ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА 809. ОТ Р. Х. 58.

Принцепс проявил весьма уместную щедрость по отношению к Мессале, своему коллеге, чья добродетельная бедность требовала поддержки. Он назначил ему ежегодный доход в пятьсот тысяч сестерциев [15], чтобы помочь ему поддерживать блеск своего имени и семьи. Он также назначил пенсии Аврелию Котте и Гатерию Антонину, хотя они не находились в таком положении, как Мессала, и растратили на роскошь огромные состояния, полученные от отцов. Таковы подробные примеры благодеяний Нерона, о которых Тацит сообщает нам, тогда как Светоний упоминал о них лишь в общих чертах.

Одно знаменитое судебное дело живо заинтересовало публику, и хотя обвиняемый заслуживал ненависти многих граждан первого ранга, его осуждение всё же нанесло некоторый урон репутации Сенеки. Мы уже не раз упоминали о Суиллии, чья жизнь была полна разнообразных приключений. Квестор Германика, изгнанный Тиберием, возвращённый Калигулой, всемогущий при Клавдии благодаря огромному влиянию и продажному красноречию, при Нероне он не был так унижен, как того желали его враги, и предпочитал казаться виновным, а не умоляющим. Многие полагали, что именно для его угнетения в начале этого правления были возобновлены положения закона Цинция и наказания, которые он предписывал для адвокатов, принимавших деньги от своих клиентов. И Суиллий громко жаловался на это. Он приписывал эту уловку Сенеке и, будучи от природы гордым, а также ободрённым преклонным возрастом, произносил против него жестокие invective, которые я приведу по Тациту как речь врага, который преувеличивает, выдаёт за достоверное факты, основанные лишь на оскорбительных слухах, но в чьих словах всё же может быть доля правды.

Он обвинял Сенеку в том, что тот преследует друзей Клавдия, при котором сам заслужил своё изгнание. Он добавлял, что этот наставник, привыкший к праздным занятиям и умеющий лишь поучать юных учеников, завидует тем, кто владеет живым и мужественным красноречием в защиту граждан. «Я, – говорил он, – был квестором Германика, а Сенека – развратителем его семьи. Кто более преступен: тот, кто получает добровольное вознаграждение за почтенную услугу, или тот, кто вступает в прелюбодейную связь с принцессами? О, прекрасная мудрость! О, изумительные философские наставления тех, кто научился за четыре года милости нажить триста миллионов сестерциев [16]! Он расставил свои сети в Риме, куда попадают все богатые наследства, и он – универсальный наследник тех, у кого их нет. Он разоряет Италию и провинции своими безмерными ростовщическими процентами. Что до меня, я владею лишь скромным состоянием, добытым трудом. Да, я приму обвинение, я брошу вызов всем опасностям, но не стану смиренно склоняться перед тем, кто лишь недавно возвысился и чьё благополучие не насчитывает и четырёх лет».

Видно, что Суилий возобновляет против Сенеки старую клевету о якобы имевшем место прелюбодеянии с Юлией, дочерью Германика. Возможно, он также хотел дать понять, что его враг в настоящее время состоит в подобной связи с Агриппиной. Ибо такие слухи ходили, хотя это совершенно неправдоподобно, и Тацит не намекает на малейшее подозрение в этом. Упреки, которые Суилий адресует Сенеке по поводу его огромных богатств, более обоснованны. Мы сможем поговорить об этом в другом месте и постараемся беспристрастно взвесить доводы, которые сам богатый философ привел в свою защиту по этому вопросу.

Не преминули донести Сенеке все речи Суилия в его собственных выражениях, а то и еще более преувеличенных и одиозных. Месть последовала незамедлительно: Суилий был обвинен в вымогательствах против подданных империи во время его управления Азией, а также в преступлении peculatus [присвоении государственных средств]. Но для того, чтобы вести это обвинение, необходимо было вызвать свидетелей из Азии, что давало обвиняемому годичную отсрочку. Эта задержка показалась слишком долгой, и было решено атаковать его за преступления, совершенные в Риме, свидетели по которым были под рукой.

Таким образом, его обвинили в том, что он стал причиной смерти Юлии, дочери Друза, Поппеи, Валерия Азиатика и многих других знатных лиц; в том, что добился осуждения множества римских всадников; одним словом, ему вменяли все жестокости правления Клавдия. Суилий защищался, ссылаясь на приказы Клавдия, от которых он не мог отказаться. Но Нерон лишил его этой возможности, заявив, что, согласно записям его отца, никто не принуждался выступать обвинителем. Тогда Суилий оказался в затруднении и стал валить все на Мессалину. Эта защита была встречена очень плохо. По какой причине именно он, а не кто-либо другой, был избран орудием жестокостей бесстыдной женщины? Надо наказывать, говорили, слуг тирании, которые, пожиная плоды преступлений, взваливают сами преступления на третьих лиц.

Суилий был приговорен к изгнанию, часть его имущества конфисковали, часть оставили сыну и внучке, а местом его пребывания были назначены Балеарские острова. Впрочем, ни во время процесса, ни после приговора он нисколько не смирил своей гордыни и сделал свое изгнание приятным, живя в роскоши и удовольствиях. Обвинители хотели напасть и на его сына Нерулина, как на соучастника вымогательств, совершенных отцом в качестве наместника. Но Нерон остановил их преследование, заявив, что общественное правосудие удовлетворено.

В то же время народный трибун Октавий Сагитта, поддавшись ярости преступной страсти, совершил убийство женщины, которую любил, и тем самым погубил себя. Он воспылал безумной страстью к замужней Понтии, сначала уговорил ее уступить ему, а затем – развестись с мужем. Октавий намеревался жениться на ней, и она дала согласие. Но эта коварная женщина, получив свободу и надеясь выйти замуж за более богатого, отказалась сдержать слово. Отчаявшийся любовник явился к ней с кинжалом под одеждой в сопровождении вольноотпущенника; после обяснения, перешедшего в жалобы, упреки и угрозы, он выхватил кинжал, убил Понтию и ранил служанку, бросившуюся на помощь госпоже.

Преступление было очевидным, но вольноотпущенник, из похвальной, хоть и в столь преступном деле, преданности, взял все на себя, утверждая, что это он убил Понтию, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное его патрону. Показания рабыни развеяли этот туман; Октавий был осужден и понес наказание, предусмотренное законом диктатора Суллы против убийц, – изгнание и конфискацию имущества. Ибо такова была мягкость, или, вернее, слабость римских законов, что они не предусматривали более суровых наказаний даже за самые тяжкие преступления; а кровавые расправы императоры совершали с помощью военной силы.

Мы видели, что имя Суллы, зятя Клавдия, фигурировало в проекте заговора, приписываемого Палланту и Бурру. Нерон не забыл этого, и ничтожный ум и отсутствие талантов у Суллы не только не развеяли его подозрений, но даже усилили их, так как он вообразил, что это лишь притворство, скрывающее хитрость и коварство. Те, кто вызывал подозрения у принцепса, не могли избежать доносчиков. Некий презренный вольноотпущенник по имени Грапт, состарившийся в доме Цезарей со времен Тиберия и благодаря долгому опыту искушенный в придворных интригах, поддержал Нерона, лживо обвинив Суллу в покушении на жизнь принцепса. Вот какой случай использовал клеветник.

Мульвиев мост, ныне Ponte-Mole [Молов мост], в трех милях от Рима, был в то время местом развлечений распущенной молодежи, любившей проводить там ночи; и Нерон часто бывал там, чтобы предаваться своим безумным забавам с большей свободой за пределами города. Возвращались обычно до рассвета, и во время одного из таких возвращений случилось, что Нерон свернул с прямой дороги, чтобы отправиться в сады [17], принадлежавшие некогда Саллюстию, министру Тиберия, а его свита, возвращаясь без него обычным путем, была атакована группой молодых людей, которые позабавились, напугав их.

На этом происшествии Грапт построил свое обвинение против Суллы. Он представил случайную шутку как заранее подготовленную засаду, от которой принцепс спасся лишь благодаря особой защите богов; и хотя среди нападавших не опознали ни рабов, ни клиентов Суллы, а главное – его низкая и глупая трусость служила полным доказательством его невиновности, Грапт все равно обявил его организатором мнимого заговора. И на основании столь необоснованного обвинения Сулла был сослан в Массилию, в ожидании того времени, когда Нерон станет достаточно хозяином своих действий и достаточно смелым, чтобы пролить кровь всех, кто бросал на него тень.

[17] Сады Саллюстия – знаменитые сады (Horti Sallustiani), разбитые историком Саллюстием и позднее ставшие императорской собственностью. Примечание переводчика.

Город Путеолы [Pouzzoles] был измучен внутренними раздорами между сенатом и народом, и волнения дошли до того, что бросали камни и угрожали поджогом домов, так что можно было опасаться, будто город погибнет от ярости своих жителей. С обеих сторон в римский сенат были направлены делегации, и последний назначил знаменитого юриста Кассия разобрать эти споры и найти решение. Но столь суров был этот магистрат, что стал невыносим для обеих партий; и по его собственной просьбе об освобождении от этой миссии ему на смену были назначены два брата Скрибония, которым дали преторианскую когорту для обеспечения уважения к их власти. Устрашение, вызванное этим военным отрядом, начало успокаивать умы; и благодаря наказанию небольшого числа самых виновных, в Путеолах был восстановлен порядок.

Сенату предстояло обсудить просьбу сиракузцев, желавших получить разрешение превысить установленное законом количество гладиаторских боев. Тразея Пет выступил против и горячо отстаивал свою позицию, несмотря на мнение большинства. Он имел репутацию самого добродетельного человека своего времени, и все его поступки привлекали внимание. Поэтому многие находили удивительным, что он проявлял сенаторскую свободу в столь малозначительных вопросах, тогда как никогда не открывал рта по поводу самых важных государственных дел – тех, что касались войны и мира, законов и налогов. От него ждали либо полного молчания, либо свободы, ничем не ограниченной. Эти разговоры дошли до Тразеи, и он дал своим друзьям, передавшим ему эти слова, ответ, если осмелюсь так сказать, довольно легкомысленный. Он утверждал, что делает это ради чести сената, чтобы люди убедились: собрание, уделяющее внимание таким мелочам, не пренебрежет и важными вопросами, если в них будут допущены злоупотребления. Лучше бы он ответил – и, возможно, так и думал – что хотел предотвратить утрату права голоса и, опасаясь, чтобы обсуждения в сенате не выродились в пустую формальность, сохранить за собой посредством этих мелких споров возможность высказываться по государственным делам, когда позволят времена.

Жалобы на откупщиков.

В том же году народ сильно жаловался на невыносимый гнет сборщиков государственных податей, и Нерон задумал сделать человечеству великий подарок – отменить все налоги. Это была блистательная, но неосуществимая идея; и сенаторы, восхваляя великодушие принцепса, тем не менее указали ему, что такая отмена разорит империю, которая не может существовать без доходов; что вслед за отменой пошлин на товары потребуют отмены и налогов, уплачиваемых каждым соразмерно его имуществу; что большинство компаний по сбору государственных средств были учреждены консулами и трибунами во времена, когда римский народ пользовался демократической свободой, а последующие добавления имели целью лишь уравнять доходы с расходами; но что хорошо бы обуздать алчность дельцов, дабы они новыми притеснениями не сделали ненавистными сборы, которые столько лет переносились без ропота.

Нерон избрал последний вариант. Он издал указ в нескольких пунктах, направленных на ограничение жадности откупщиков. Первый постановлял, что условия контрактов, заключенных государством с откупщиками по каждому виду налога, будут публично вывешиваться, дабы каждый мог удостовериться, не превышают ли они своих полномочий. Второй запрещал им требовать уплаты за периоды, превышающие один год. Император также повелел, чтобы в Риме один из преторов, а в провинциях пропреторы или проконсулы немедленно рассматривали жалобы на откупщиков и выносили по ним решения. Военные были освобождены от всех пошлин – ввозных и вывозных, за исключением товаров, которыми они сами торговали. Были отменены сороковая и пятидесятая доли, введенные откупщиками без законных оснований на ввоз и вывоз товаров. Заморские провинции, поставлявшие хлеб в Рим и Италию, были избавлены от некоторых обременительных законов, касавшихся этих перевозок. Было обявлено, что торговые суда не включаются в декларацию имущества и не облагаются налогом. Эти справедливые меры были встречены с великой радостью. Но большинство из них имели лишь кратковременный эффект и были обойдены теми же злоупотреблениями, против которых были направлены. Некоторые, однако, сохранялись еще во времена Тацита.

Два бывших проконсула Африки, Сульпиний Камерин и Помпоний Сильван, обвиненные в плохом управлении провинцией, были оправданы Нероном. На первого жаловались лишь немногие частные лица, и в его действиях было больше суровости, чем алчности. Помпония атаковала толпа обвинителей, просивших времени для сбора доказательств и вызова свидетелей. Обвиняемый требовал немедленного суда и добился своего. Он был стар, богат и бездетен, что придавало ему большой вес. Он пережил тех, кто, надеясь на его наследство, организовал интригу, спасшую его.

Нелепое чудо.

Под конец года Тацит рассказывает нелепое чудо, в иллюзорности которого ему не составило бы труда убедиться. Он пишет, что в Комиции, части Римского форума, руминальская смоковница, под которой, по преданию, восемьсот тридцать лет назад Ромул и Рем находили приют в младенчестве, засохла, а затем вновь зазеленела. Всякий сразу понимает, насколько противоречит законам природы приписывать дереву восьмисотлетнюю жизнь. Истина, согласно Плинию, в том, что смоковница на форуме была посажена в память о той, под которой, по народному преданию, волчица вскормила Ромула и Рема. Это дерево не рубили, позволяя ему умереть от старости, а когда оно погибало, жрецы заменяли его другим.

Мне было приятно сразу представить взору читателя картину правления Нерона в первые четыре года его царствования. Этот же период отмечен важными военными событиями, особенно на Востоке, в войне с парфянами. К этому я теперь и перейду.

Примечания:

[1] Шестьсот двадцать пять ливров = 974 франкам по расчёту г-на Летронна.

[2] Таково значение слова Άποκολοκύντωσις.

[3] Уже было замечено, что Л. Силан и его братья были внуками Юлии, внучки Августа.

[4] Пятьдесят миллионов ливров турнуа = 73 523 920 франков по расчёту г-на Летронна.

[5] Сенат принял такую же меру предосторожности в отношении Калигулы, и столь же безуспешно.

[6] СЕНЕКА, «О милосердии», II, 1.

[7] Тацит говорит, что он собирался её закончить. Но я уже отмечал, что есть неясность с датой рождения Британика. Я придерживаюсь однажды принятого решения.

[8] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 19.

[9] Мы видели, что Домиция, тётка Нерона, была казнена при Клавдии. Должна была существовать её сестра, о которой идёт речь.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 21.

[11] Многие из самых учёных комментаторов полагают, что в тексте Тацита есть ошибка, и следует читать centesimum lapidem – сотую милю.

[12] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 31.

[13] Сто франков = 73 франка 50 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[14] Пять миллионов ливров турнуа = 7 352 392 франка по расчёту г-на Летронна.

[15] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливров = 91 904 франка по расчёту г-на Летронна.

[16] Тридцать семь миллионов пятьсот тысяч ливров = 55 142 франка по расчёту г-на Летронна.

[17] Их называли садами Саллюстия. Возможно, они были приобретены историком Саллюстием, но, без сомнения, были украшены его внучатым племянником, министром и доверенным лицом Тиберия в первые годы его правления; и мне кажется более вероятным, что своё название они получили именно от последнего.

Примечание: В некоторых пунктах (например, [16]) явная арифметическая несостыковка в цифрах (37,5 млн ливров = 55 тыс. франков?), возможно, опечатка в оригинале.