Римляне, как легко можно было заметить, стали совершенно иными в том, что касалось войн с внешними врагами, по сравнению с тем, какими они были прежде. Однако даже в этом они ещё сохраняли некоторое величие в те времена, о которых я пишу. Они хотя бы слабо поддерживали славу своих предков в этой области. Но внутри, в том, что происходило в самом Риме, они полностью выродились. Со стороны власть имущих видна лишь жестокость и тирания, а со стороны подчиняющихся – рабская низость. Именно этого следует ожидать в том, что мне теперь предстоит рассказать, возвращаясь к делам Рима в консульство Фауста Суллы и Сальвия Отона. Один из них был зятем Клавдия, женившись на Антонии после насильственной смерти Помпея Магна, первого мужа этой принцессы, а другой, по-видимому, был старшим братом императора Отона.

КОРНЕЛИЙ СУЛЛА ФАУСТ и Л. САЛЬВИЙ ОТОН ТИТИАН. 803 г. от основания Рима. 52 г. от Р.Х.

При этих консулах Фурий Скрибониан, сын Камилла Скрибониана, который несколькими годами ранее пытался поднять восстание в Далмации против Клавдия, был обвинён в том, что вопрошал астрологов о смерти принцепса, и в результате осуждён на изгнание. Клавдий намеревался помиловать его и весьма гордился великодушием, которое он во второй раз проявлял к представителю враждебного рода. Однако Фурий недолго пользовался этой мнимой милостью: вскоре его изгнание и жизнь прервала смерть – то ли естественная, то ли вызванная ядом. Его мать, Юния, также была замешана в том же обвинении. Ранее она уже была сослана как соучастница замыслов своего мужа, и теперь утверждали, что нетерпение, с которым она ждала окончания своего многолетнего наказания, толкнуло её на тот же преступный путь, что и её сына. Тацит не сообщает нам, какая участь её постигла. Вероятно, она осталась в изгнании. По этому поводу были возобновлены старые указы об изгнании астрологов из Италии, и сенат издал против них суровый, но бесполезный декрет.

Другое беззаконие привлекло внимание сената. Решением была установлена очень суровая кара для женщин, вступавших в связь с рабами. Это выглядело как рвение к добрым нравам, и ничто не заслуживает большей похвалы. Однако последствия этого декрета странным образом опозорили высокое собрание, его принявшее.

Когда Клавдий заявил сенаторам, что именно Паллант подал ему идею исправить столь скандальный порок, их рабская угодливость опустилась до самых постыдных крайностей. Палланту были предложены знаки отличия претора; императора умоляли заставить его носить золотое кольцо, потому что, как с гневной иронией пишет Плиний Младший [1], было бы оскорблением для сената, если бы человек, причисленный к бывшим преторам, носил железное кольцо. Наконец, ему была присуждена награда в пятнадцать миллионов сестерциев [2]. И тот, кто выдвинул это низкопоклонное предложение, был сенатором, чьи нравы и достоинство восхваляются в истории – Барея Сора́н, в то время назначенный консул, впоследствии погибший от жестокости Нерона. Даже Сципион не постеснялся заявить в своём мнении, что следует от имени сената благодарить Палланта за то, что, будучи потомком древних царей Аркадии, он забывает о правах своей древней знати ради служения обществу и соглашается считаться одним из слуг принцепса.

Но и это ещё не всё. Паллант, притворяясь мнимо скромным (что Плиний справедливо называет истинным высокомерием), удовольствовался почётом и отказался от денежной награды, а через посредничество Клавдия заявил, что желает оставаться в своём «бедственном положении». Тогда лесть удвоила свои усилия. Был составлен декрет, подробно излагавший всю историю этого дела; и поскольку Плиний [3] сохранил его для нас, я полагаю, что доставлю читателю удовольствие, приведя его здесь.

В нём говорилось, что сенат благодарит Цезаря от имени Палланта за то, что в своей речи перед собранием он почтительно упомянул своего министра и дал сенату возможность выразить ему своё благоволение, дабы Паллант, перед которым все в целом и каждый в отдельности признают себя глубоко обязанными, получил справедливую награду за свою редкую преданность и неутомимые труды. Далее добавлялось, что, поскольку не могло быть более достойного случая для сената и римского народа проявить свою щедрость, чем увеличить состояние того, кто хранит казну принцепса с безупречной честностью и верностью, сенат постановил выдать ему пятнадцать миллионов сестерциев; и чем выше было бескорыстие министра, тем более уместным казалось просить общего отца (императора) заставить Палланта принять волю сената. Но поскольку милосердный принцепс, истинно достойный имени отца отечества, по просьбе Палланта потребовал исключить из декрета пункт о денежной награде, сенат заявлял, что с полной готовностью и по справедливым причинам постановил выдать Палланту эту сумму вместе с прочими почестями, подобающими его верности и усердию, но тем не менее подчинился воле принцепса, против которой не считал возможным возражать. Венчало же эту груду лжи и лести последнее добавление: «А поскольку полезно, чтобы доброта принцепса, всегда готовая воздавать хвалу и награды тем, кто их заслуживает, была известна всем, особенно тем, кто ведает его финансами, и чтобы испытанная верность Палланта и его бескорыстие могли вызвать в них похвальное соревнование, сенат постановляет, что речь императора, произнесённая 23 января перед собранием, и последовавшие за ней сенатские постановления должны быть выгравированы на бронзовой таблице и выставлены на всеобщее обозрение, прикрепив её к статуе Юлия Цезаря».

Этот декрет был исполнен, и в Риме вывесили сенатское постановление, в котором вольноотпущенник, владевший тремястами миллионами [4] сестерциев, восхвалялся как возрождающий пример древней любви к бедности. Сам Паллант позаботился увековечить столь заслуженную славу и приказал выбить на своей гробнице следующую эпитафию [5]:

«Здесь покоится Паллант, которому за верность своим патронам сенат даровал знаки преторского достоинства и денежную награду в пятнадцать миллионов [6] сестерциев; он удовольствовался честью, отказавшись принять деньги».

Плиний делает множество замечаний по этому поводу. Я ограничусь двумя. «Какой иной мотив, – говорит он [7], – мог побудить сенаторов к столь странному поступку, если не честолюбие и желание выслужиться? Неужели найдется человек настолько бесчувственный и бессовестный, чтобы ради карьеры жертвовать собственной честью и честью республики в городе, где высшей привилегией, которой может удостоиться гражданин, станет право первым восхвалять Палланта в сенате?»

Именно эпитафия Палланта впервые открыла Плинию этот факт, и это открытие вдохновило его на поиски сенатского постановления. Поэтому об эпитафии он замечает [8]:

«Я никогда не восхищался почестями, которые чаще бывают дарами фортуны, нежели свидетельствами заслуг. Но особенно надпись, которую я только что прочел, убеждает меня, сколь ничтожны и презренны блага, расточаемые последним из людей, – блага, которые этот жалкий раб имел наглость и принять, и отвергнуть, превратив их в повод для самопрославления перед потомками как пример умеренности».

Уже одиннадцать лет по приказу Клавдия непрерывно трудились над осушением Фуцинского озера [9]. Для этого потребовалось пробить гору между озером и рекой Лирис [10]. В этом году Клавдий счел работу завершенной и, желая привлечь множество зрителей и почитателей своих величественных трудов, решил устроить на озере морское сражение.

Август некогда устраивал подобное зрелище для народа в специально вырытом пруду близ Тибра, но там использовались лишь небольшие суда и в ограниченном количестве. Клавдий же вооружил триремы и квадриремы [11], на которых разместились девятнадцать тысяч бойцов. Все они были преступниками, приговоренными к смерти, – что кажется мне весьма удивительным, если только не предположить, что их годами собирали со всех провинций империи. Да и то, вероятно, большинство было осуждено за незначительные проступки. Каким бы порочным ни казался человеческий род, трудно представить, чтобы нашлось девятнадцать тысяч преступников, заслуживающих смертной казни.

Как бы то ни было, их разделили на две эскадры – «сицилийцев» и «родосцев».

Весь берег озера оцепили лодками, чтобы бойцы не могли бежать, но оставили достаточно места для маневров и сражения. На лодках разместились преторианские когорты, перед которыми стояли башни с катапультами и баллистами.

Берега, холмы и окружающие горы, образующие естественный амфитеатр, были заполнены бесчисленной толпой зрителей, съехавшихся из окрестных городов и даже из Рима – из любопытства или чтобы угодить императору.

Клавдий, в роскошном военном плаще, председательствовал на представлении в сопровождении Нерона. Неподалеку расположилась Агриппина, также облаченная в военный наряд, сотканный из чистого золота, без малейшей примеси других материалов [12].

Сигнал к бою был подан серебряным тритоном, который с помощью механизма внезапно появился из середины озера и затрубил в рог. Но в этот момент произошла непредвиденная заминка, едва не сорвавшая все празднество. Те, кому предстояло сражаться, обратились к Клавдию с возгласом: «Приветствуем тебя, великий император, приветствуем, идя на смерть!» [13]. Клавдий по привычке и не задумываясь ответил на их приветствие, но они восприняли этот жест доброты буквально, сочли, что получили помилование из уст самого императора, и отказались сражаться. Разгневанный Клавдий даже подумывал о том, чтобы перебить их всех мечом и огнём. В конце концов он поднялся с трона и, неуклюже шатаясь (что выглядело неприлично и смешно), обошел озеро, угрозами и уговорами заставив гладиаторов исполнить свой долг.

Хотя это были преступники, сражавшиеся по принуждению, они бились храбро, и после того, как было пролито много крови, их развели и освободили от необходимости истреблять друг друга до конца.

Когда представление закончилось, открыли шлюз, чтобы спустить воду из озера, но тут обнаружился недостаток конструкции: из-за недостаточного уклона вода не уходила.

Было решено исправить ошибку: канал углубили, а чтобы провести новые испытания с размахом, публику привлекли гладиаторскими боями, устроенными на специально возведённых мостах. Вторая попытка оказалась ещё неудачнее первой. Как раз над местом, где должна была выходить вода, построили пиршественный зал и приготовили обильное угощение. Когда воде открыли свободный путь, она хлынула с такой силой, что обрушила часть здания и покосила остальное. Неизвестно, погиб ли кто-то, но Клавдий сильно перепугался, и Агриппина воспользовалась этим, чтобы настроить его против Нарцисса, руководившего строительством канала. Она обвинила его в скупости и удержании части денег, выделенных на работы. Возможно, в этом была доля правды. Но и Нарцисс, в свою очередь, не без оснований и с неменьшей дерзостью обвинял Агриппину в жажде власти и честолюбивых замыслах.

Д. ЮНИЙ СИЛАН – КВ. ГАТЕРИЙ АНТОНИН. ОТ ОСН. РИМА 804. ОТ Р. Х. 53.

Первое событие, которое Тацит упоминает под годом консульства Д. Юния и Кв. Гатерия, – брак Нерона с Октавией [14], с которой он был давно обручён. Поскольку Нерон был усыновлён Клавдием [15], дабы избежать видимости женитьбы на сестре, Октавию также перевели в другой род через усыновление.

Нерон, будучи пасынком, приемным сыном и зятем императора, очевидно, был предназначен ему в преемники. Агриппина, желая открыть ему путь к славе и дать возможность проявить красноречие, устроила так, что он выступил перед императором с речью в защиту жителей Илиона, просивших полного освобождения от налогов и повинностей. Нерон, которому было всего шестнадцать, блестяще провёл защиту на греческом языке. Он напомнил древнее предание, по которому Илион – метрополия Рима, а Эней – прародитель римского народа и рода Юлиев. Эти легенды льстили римлянам, возвышая их происхождение, а красноречие оратора придавало им ещё больше веса. Жители Илиона получили желаемое – подтверждение или расширение привилегий, которые римляне старались им даровать со времён войны с Антиохом.

Это был не единственный случай, когда юный Нерон проявил себя. Он также защищал жителей Бононии в Италии, чей город сильно пострадал от пожара, и добился для них пособия в десять миллионов сестерциев [16]; родосцев, которым он вернул свободу, отнятую за жестокости против римских граждан; наконец, жителей Апамеи, получивших пятилетнюю налоговую льготу в качестве компенсации за разрушительное землетрясение.

Все эти дела были выигрышными, и Агриппина умело использовала их, чтобы вызвать симпатию к сыну, в то время как сама навлекала на себя ненависть жестокими несправедливостями, творимыми от имени Клавдия. Статилий Тавр был богат и владел садами, которые ей приглянулись. Она подослала к нему обвинителя – Тарквития Приска, бывшего легатом Тавра в Африке. Тот обвинил его в вымогательствах и, главное, в магических суевериях. Тавр понял, откуда исходит удар и чем это кончится, и покончил с собой, не дожидаясь суда сената. Однако его обвинитель тоже был наказан: возмущённые сенаторы, несмотря на влияние Агриппины, исключили его из своего сословия.

В этом году значительно усилилась власть императорских прокураторов. Изначально они занимались лишь сбором налогов и управлением императорскими поместьями в провинциях. Будучи простыми римскими всадниками или даже вольноотпущенниками, они не имели судебной власти и были частными лицами без права командовать или занимать магистратуры. Юрисдикция принадлежала проконсулам в сенатских провинциях и пропреторам в императорских.

Тем не менее, поскольку существовали провинции меньшего значения, такие как Иудея, Реция, две Мавритании и другие, куда принцепс направлял только прокураторов, последние присвоили себе в этих небольших провинциях право судить по гражданским и даже уголовным делам. Яркий пример тому – смертный приговор, вынесенный Пилатом нашему Спасителю Иисусу Христу. Они подражали префекту Египта, который, будучи всего лишь римским всадником, по установлению Августа обладал такими же правами, как если бы был магистратом. Прокураторы провинций, где находился магистрат (пропретор или проконсул), стали утверждать, что их положение ничем не хуже, чем у их коллег. Эти подчиненные, зависевшие исключительно от воли принцепса, находили поддержку в своих притязаниях. То, что изначально было узурпацией, стало обычаем, а Клавдий превратил это в закон, убедив сенат постановить, что решения его прокураторов будут иметь такую же силу, как если бы они исходили от него самого.

Здесь следует вспомнить, какой шум некогда вызвала в республике борьба за судебную власть между сенатом и всадническим сословием, сколько законов, мятежей и гражданских войн породила или послужила предлогом эта распря. Это драгоценное право, предмет стольких раздоров, которые потрясли весь мир, Клавдий передал вольноотпущенникам, ведавшим его имуществом, и уравнял их с магистратами и даже с собой.

Затем он предложил освободить от податей жителей острова Кос и, щеголяя ученостью, перечислил древности этого острова, славу его медицинского искусства, введенного Эскулапом и передававшегося из поколения в поколение среди его потомков. Он по порядку назвал всех знаменитых врачей этого рода, среди которых, конечно, не забыл Гиппократа. Наконец, он упомянул Ксенофонта, своего врача, утверждая, что тот принадлежит к той же семье и что его мольбы за родину заслуживают внимания. «Он мог бы, – говорит Тацит, – сослаться на услуги, оказанные жителями этого острова римскому народу. Но с обычной своей простотой [17], даровав эту милость по просьбе частного лица, он не стал искать предлога, чтобы придать своему поступку вид достоинства и приличия». Вскоре мы увидим, что этот врач, столь высоко ценимый Клавдием, был совершенно недостоин его доверия и скорее заслуживал казни, чем милостей.

Депутаты от Византия просили сенат облегчить бремя налогов, под которым их город изнемогал. Клавдий поддержал их, и они получили освобождение на пять лет.

Вскоре после этого вступили в должность последние консулы, которых видел Клавдий, – Азиний и Ацилий Авиола. Последний был сыном или внуком другого Авиолы, погибшего трагически и достойно упоминания. После болезни его сочли мертвым и друзья, и врачи, и положили на погребальный костер. Но это была лишь летаргия, и огонь разбудил его. Он закричал о помощи, но подойти к нему было уже невозможно: пламя, охватившее его, задушило его.

М. АЗИНИЙ МАРЦЕЛЛ. – М. АЦИЛИЙ АВИОЛА. 805 г. от основания Рима. 54 г. от Р. Х.

Историки отметили в последний год жизни Клавдия несколько мнимых чудес [18], которые я, по своему обыкновению, опускаю. Необычным, хотя и не сверхъестественным событием было то, что все коллегии магистратов заплатили дань смерти: в течение нескольких месяцев умерли квестор, эдил, трибун, претор и консул.

Клавдий начал прозревать относительно преступлений Агриппины, и однажды у него вырвалось в пьяном виде, что его удел – терпеть бесчинства своих жен, а затем наказывать их. Агриппина хорошо запомнила эти слова и решила опередить его. Но прежде она хотела погубить Домицию Лепиду, которую считала своего рода соперницей, оспаривавшей у нее дружбу ее сына.

Домиция была сестрой Домиция Агенобарба, а значит, теткой Нерона, дочерью старшей из двух Антоний, правнучкой Августа, двоюродной сестрой Германика, отца Агриппины. Она считала себя равной по положению этой принцессе; они были почти одного возраста, и Домиция не уступала ей ни в богатстве, ни в красоте. Обе – распущенные, с запятнанной репутацией, неистовые и вспыльчивые, они соперничали в пороках так же, как и в удаче. Особенно они боролись за влияние на Нерона – мать против тетки, и Домиция легко могла взять верх. Она была опорой племянника во время изгнания Агриппины, приняла его в своем доме и затем продолжала завоевывать сердце юного принца ласками, лестью и подарками, тогда как Агриппина действовала лишь высокомерием и угрозами, способная добыть для сына империю, но неспособная позволить ему пользоваться ее правами.

Раздраженная этими причинами, Агриппина обвинила Домицию в колдовстве и чародействе. Ей также вменили в вину нарушение мира в Италии из-за многочисленных отрядов рабов, которых она содержала в Калабрии [19] без всякого порядка. Нерон, до того проявлявший дружелюбие к тетке, показал свою дурную натуру, выступив против нее по наущению матери. Домиция была приговорена к смерти.

Нарцисс изо всех сил противился этому, желая, но слишком поздно, помещать осуществлению замыслов Агриппины, уже слишком продвинувшихся. Вероятно, его удерживал страх за собственную безопасность: обвинитель Мессалины не мог надеяться уцелеть, если императором стал бы Британик. Но он наконец понял, что ему не меньше угрожает и Агриппина, если Нерон взойдет на престол. Между двух крайних опасностей он выбрал ту, что согласовывалась с его долгом, и, поскольку его гибель была неизбежна, хотел хотя бы заслужить ее верностью своему господину. «Я обвинил и изобличил, – говорил он своим доверенным, – Мессалину и Силия. У меня не меньше оснований обвинять ту, что ныне делит ложе императора. Это – мачеха, сеющая раздор в императорской семье, разрушающая порядок престолонаследия. Молчать о таких преступлениях было бы позорнее, чем оставить безнаказанными бесчинства Мессалины. К тому же здесь к этому позору прибавляется все остальное: Агриппина предается с Палласом и открыто подает пример того, как ради властолюбия жертвуют стыдом, чувствами и честью».

В то время как он произносил эти речи, Нарцисс обнимал Британника, выражая пожелания, чтобы тот поскорее достиг возраста, когда сможет осознать себя. Он простирал руки то к небу, то к юному принцу: «Расти, – говорил он, – и уничтожь врагов твоего отца; отомсти, если потребуется, даже за смерть твоей матери».

Таким образом, Нарцисс открыто объявил войну Агриппине. Но победа осталась за императрицей. Она одержала верх над тем, кто хотел её погубить, и заставила его удалиться от двора под предлогом поездки на горячие воды в Кампанию для лечения подагры, от которой он страдал.

Удаление Нарцисса стало роковым для Клавдия. Пока этот бдительный страж находился рядом со своим господином, жизнь принца была в безопасности. Его отсутствие дало Агриппине полную свободу довершить свои преступления, отравив своего императора и супруга.

Опасность приближалась. Клавдий, искренне любивший Британника, часто проявлял к нему нежность, что свидетельствовало о его раскаянии в несправедливости, которую он ему причинил, усыновив Нерона. Он радовался, видя, как тот растёт и развивается не по годам; и хотя его сыну было всего тринадцать лет, он решил вскоре облачить его в мужскую тогу, чтобы, как он говорил, Рим наконец получил истинного Цезаря. Встревоженная Агриппина поняла, что больше нельзя медлить с осуществлением преступления, которое она давно задумала, и воспользовалась случаем, когда император заболел. Она колебалась только в выборе яда, и этот выбор казался ей трудным. Если бы она использовала быстродействующий яд, то боялась слишком явно раскрыть себя. Если же применить медленный яд, то отцовская любовь могла полностью пробудиться в сердце Клавдия за время затяжной болезни и побудить его восстановить справедливость в отношении Британника. Нужно было найти яд особого рода, который помрачал бы рассудок, но не вызывал слишком быстрой смерти. Для этого Агриппина обратилась к знаменитой Локусте, недавно осуждённой за отравления, но долгое время сохранявшейся как полезное орудие тирании.

Яд, приготовленный Локустой, был подан Клавдию одним из его евнухов по имени Галот, отвечавшим за подачу блюд к императорскому столу и их пробу. Клавдий был обжорой, и яд подмешали в его любимое кушанье – грибы. Он съел их с жадностью, и действие не заставило себя ждать. Его пришлось унести со стола. Впрочем, это обстоятельство сначала никого не встревожило, так как для этого принца было обычным делом так напиваться на пирах, что он не мог подняться или держаться на ногах, и его приходилось переносить со стола в постель. Сам он ничего не замечал и ни на что не жаловался – то ли из-за глупости, то ли от опьянения, то ли потому, что яд сразу ударил в голову; а когда у него открылся желудок, ему стало легче.

Испуганная Агриппина решила, что больше нечего щадить, и в крайней опасности переступила через страх разоблачения и скандала. Она давно подкупила врача Ксенофонта, и этот несчастный, под предлогом помощи императору в рвоте, ввёл ему в горло перо, смазанное сильнейшим ядом, зная, как говорит Тацит, что великие преступления не совершаются без риска, но однажды исполненные, венчаются наградой.

Клавдий умер 13 октября на шестьдесят четвертом году жизни и четырнадцатом году правления. Причина его смерти была известна уже тогда. Современные писатели, по свидетельству Тацита, раскрыли весь этот ужасный заговор с некоторыми различиями в деталях, но полностью сходясь в главном. Сам Нерон даже не скрывал этого, и, делая жестокую, но остроумную аллюзию на апофеоз Клавдия, возведённого в ранг богов – как мы расскажем позже – теми, кто лишил его жизни, он называл грибы «пищей богов».

Клавдий – личность весьма неинтересная, и едва ли заслуживает того, чтобы тратить силы на его изучение. Однако, поскольку он занимал высшее положение среди людей, не упустим ничего из того, что древние источники сообщают о нём.

Главной чертой его характера была слабоумная глупость, примеров которой я уже привёл немало. Вот ещё несколько штрихов, описанных Светонием [20]. Ничто не оставляло в нём следа: он всё забывал. После того как Мессалина была убита, садясь за стол на следующий день, он спросил, почему императрица не приходит. Часто случалось, что он приказывал пригласить на ужин или в свою игру тех, кого накануне приговорил к смерти: он раздражался из-за их задержки и посылал гонца за гонцом, упрекая их в нерадивости. Эти примеры непостижимой рассеянности, вызванной бесчувственностью, оправдывают вымысел Сенеки, который, предполагая, что в момент спуска Клавдия в ад его окружает толпа тех, кого он отправил туда раньше, заставляет его воскликнуть: «Как! Вся эта страна полна моими друзьями! Как же вы сюда попали?»

Его речи были полны нелепостей: он не думал ни о том, кто он такой, ни перед кем говорит, ни о том, каких приличий требуют время, место и люди. Готовясь жениться на Агриппине и зная, что этот брак с племянницей осуждают, он твердил, что она его дочь, что он видел, как она родилась, и что она выросла у него на руках и на груди. Когда в сенате обсуждалось дело, касающееся мясников, колбасников и виноторговцев, он вдруг воскликнул: «Кто, скажите на милость, может жить без солонины?» – и принялся восхвалять старые таверны, где сам раньше покупал вино. Рекомендуя одного кандидата на должность квестора, он в качестве одного из доводов привёл то, что отец этого кандидата подал ему во время болезни очень кстати стакан холодной воды. Говоря о женщине, выступившей в сенате свидетельницей, он заявил: «Эта женщина была вольноотпущенницей и парикмахершей моей матери и всегда считала меня своим покровителем. Я это отмечаю, потому что у меня и сейчас в доме есть такие, кто забывает, что я их покровитель, а они – мои вольноотпущенники». Наконец, он дошёл до того, что в речах перед сенатом несколько раз упоминал о своей глупости. Правда, он утверждал, что она была притворной и что ему пришлось прибегнуть к этой уловке, чтобы спастись от жестокости Калигулы, без чего, как он говорил, он не смог бы достичь положения, уготованного ему богами. Но его поведение опровергало это пустое оправдание и ясно показывало, что слабоумие было его природным качеством, а не искусной игрой.

Это был седовласый ребенок. Он был обжорой в самом точном смысле этого слова. Однажды, когда он вершил суд на площади Августа, почуяв запах трапезы, которую готовили в храме Марса для жрецов этого бога, он покинул судилище и отправился разделить трапезу с салиями. Он ел и пил без всякой меры; и то, что случилось с ним в последний день его жизни, было, как я заметил, его обычным делом. Каждый день его уносили со стола: укладывали на ложе, и там, пока он спал на спине с открытым ртом, ему в горло вводили перо, чтобы помочь освободить желудок. Он страстно любил игру. Он даже написал об этом книгу и играл даже в дороге, имея игровой столик в своей повозке, устроенный так, чтобы тряска ничего не нарушала. Он легко впадал в гнев, но так же легко успокаивался; и он даже обнародовал об этом декларацию, или эдикт, как называет его Светоний, который был вывешен на городской площади.

Кто бы мог подумать, что эта бестолковая душа была жестока и кровожадна? Клавдий был таков, как дети. «Этот возраст безжалостен», – сказал Лафонтен; и опыт это подтверждает. Клавдий, в силу некоего инстинкта, который размышление не смогло исправить, потому что он никогда не был способен ни о чем размышлять, любил видеть пролитую кровь. Казни, бои гладиаторов, люди, растерзанные дикими зверями, – все это было для него забавой. Это бесчеловечное пристрастие привело его к бесчисленным жестокостям против самых знатных людей. Сенека в небольшой сатирической пьесе, которую я уже не раз цитировал, вкладывает в уста Августа на собрании богов, куда Клавдий просился: «Этот человек, который, как вам кажется, не способен и курицу зарезать, убивал людей, как мух». По подсчетам, по его приказу были казнены тридцать сенаторов и триста двадцать пять римских всадников. Он не щадил даже самых близких; среди жертв его жестокости – две его племянницы, его жена, тесть, два зятя, тесть и теща его дочери. Великое доказательство того, что доброта – плод очищенного разума, а глупость, которую обычно считают беззлобной, способна лишь порождать чудовищ.

Но бедствия, которые пережили римляне при Клавдии, были лишь легким предвестием тех, что обрушил на них его преемник, чье имя и спустя столько веков все еще внушает ужас и заслужило репутацию жесточайшим тиранам жесточайшее оскорбление [22].

Примечания:

[1] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, 8, 6. См. ТАЦИТ, Анналы, XII, 53.

[2] Восемнадцатьсот семьдесят пять тысяч ливров = 2 630 100 франков по подсчётам г-на Летронна.

[3] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, 8, 6.

[4] Тридцать семь миллионов пятьсот тысяч ливров = 52 602 000 франков по подсчётам г-на Летронна.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, 29.

[6] 2 630 100 франков по подсчётам г-на Летронна.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, 6, 8.

[8] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, 29, 7.

[9] Озеро Коланo.

[10] Гарильяно.

[11] Существуют разногласия и неясности относительно количества галер. Тацит не указывает точного числа; Дион насчитывает сто, а Светоний – лишь двадцать четыре. Я оставляю в стороне подобные сложные дискуссии. Замечу лишь, что если число воинов достигало девятнадцати тысяч, как пишет Тацит, то двадцати четырёх галер кажется недостаточно.

[12] ПЛИНИЙ, Естественная история, XXXIII, 4.

[13] СВЕТОНИЙ, Клавдий, 13.

[14] ТАЦИТ, Анналы, XII, 58.

[15] ДИОН КАССИЙ, I, 60.

[16] Один миллион двести пятьдесят тысяч ливров = 1 948 356 франков по подсчётам г-на Летронна.

[17] ТАЦИТ, Анналы, XII, 61.

[18] ТАЦИТ, Анналы, XII, 64.

[19] Это территория, которую мы сегодня называем Апулия и Земля Отранто.

[20] СВЕТОНИЙ, Клавдий, 38—40.

[21] СЕНЕКА, Апоколокинтос (Отыквление).

[22] РАСИН, Британик.