Артабан, последний из упомянутых нами царей Парфии, всегда занимал трон непрочно. Он был изгнан и восстановлен, как я уже рассказывал, следуя Тациту. По свидетельству Иосифа, он пережил новый переворот, вынудивший его искать убежища у Изата, царя Адиабены. Изат принял его и даже настолько удачно договорился с восставшими парфянами, что те согласились вернуть своего беглого царя. Тот вернулся, но недолго наслаждался удачей. Вскоре после восстановления на престоле он умер, оставив наследником своего сына Готарза.

Готарз, унаследовавший от отца не только трон, но и жестокость, умертвил Артабана [1], одного из своих братьев, вместе с женой и сыном этого несчастного царевича. Парфянские вельможи встревожились и, опасаясь подобной участи для себя, стали совещаться, замыслили мятеж и призвали Бардана [2], другого брата Готарза, деятельного и блистательно храброго царевича, который, возможно, в то время правил в Армении. Бардан стремительно выступил и, преодолев за два дня сто двадцать лье, застал Готарза врасплох, так что тому оставалось только бежать. Победитель утвердил свою власть в ближайших сатрапиях. Однако он неосмотрительно задержался под стенами Селевкии на Тигре, отказавшей ему в повиновении. Это был укреплённый, могущественный город, хорошо обеспеченный всеми видами военных и продовольственных припасов. Благодаря длительному сопротивлению он дал Готарзу время собрать значительные силы среди гирканцев и других народов этого края, и Бардан был вынужден снять осаду, чтобы выступить навстречу брату.

Казалось, эта распря должна была обернуться большим кровопролитием, но, вопреки ожиданиям, она разрешилась мирным путём. Готарз, узнав о заговорах в собственном лагере и среди врагов, предупредил Бардана. Несмотря на взаимное недоверие, братья встретились и у алтарей поклялись отомстить своим врагам, а свои притязания на трон передать на суд третейского разбирательства. Бардан был признан более достойным, и Готарз, чтобы избежать подозрений в соперничестве, удалился в гирканские леса. Так Бардан мирно овладел короной Арсакидов, и по его возвращении Селевкия открыла ему ворота.

Будучи храбрым и честолюбивым, он сразу задумал вернуть Армению, где Митридат вновь утвердился, воспользовавшись междоусобицами парфян.

Митридат, брат Фарасмана, царя Иберии, ставший царём Армении при Тиберии под покровительством римлян, пленённый при Калигуле и отправленный Клавдием на Восток в первый год своего правления (792 г. от основания Рима), по-видимому, по прибытии обнаружил свои владения захваченными парфянами. Ему пришлось ждать удобного случая для возвращения, который представился лишь семь лет спустя, в 798 г. от основания Рима, в четвёртое консульство Клавдия. Этим случаем, как я уже сказал, стала гражданская война между братьями Готарзом и Барданом. Пока парфянские силы были обращены друг против друга, Митридат, поддержанный римлянами и иберами, вступил в Армению. Он изгнал Демонакса, правившего там от имени парфян, и вскоре вернул всю страну, используя римлян для осады крепостей, а иберийскую конницу – для действий в поле. Котис, назначенный Калигулой царём Малой Армении, выступил соперником Митридата и имел свою партию. Но запрет из Рима остановил его, и Митридат был повсеместно признан.

Римляне также защитили его от нападений Бардана – не просто приказами, которым парфянский царь не подчинился бы, а угрозами. Вибий Марс, наместник Сирии, уведомил его, что если он потревожит Митридата, то будет иметь дело с войной против Рима. Бардан вынужден был уступить, тем более что другая, более непосредственная опасность в тот же момент вызывала у него серьёзные опасения. Готарз вскоре пожалел о слишком лёгкой уступке короны и, призванный знатью, для которой рабство становится тяжелее в мирное время, возобновил войну. Бардану пришлось заняться самым неотложным – укрепить свою власть, прежде чем расширять её.

На этот раз спор решило оружие. Жаркая битва произошла у переправы через реку, которую Тацит называет Эриндес. Бардан-победитель не ограничился разгромом армии брата, но воспользовался случаем для завоеваний в сторону Гиркании, подчинив народы, никогда не признававшие власти парфян. Его пыл остановили лишь препятствия со стороны собственных подданных, утомлённых далёкой войной. Он воздвиг памятники своим победам на берегах реки Гиндес, разделяющей дахов и ариев, и вернулся более могущественным, чем когда-либо, но также более надменным и высокомерным, а следовательно – более ненавистным.

Парфяне не вынесли его гордыни. Против него составился заговор, и он был убит на охоте, ещё в юности, но уже стяжав славу, которая позволила бы ему сравняться с царями, дольше всех державшими скипетр, если бы он умел так же снискать любовь своего народа, как внушать страх врагам.

Смерть Бардана вновь открыла двери надеждам Готаза. Многие склонялись в его пользу; другие, не забывшие его прежних жестокостей, поддерживали Мехердата, сына Вонона, внука Фраата, находившегося в то время в заложниках у римлян. Готарз, находившийся на месте, одержал верх. Но вместо того, чтобы смягчить прежние мрачные впечатления о себе кротостью и добротой, он, казалось, стремился их укрепить и усилить. В результате партия, поддерживавшая Мехердата, нашла способ отправить в Рим просьбу о провозглашении его царем.

Тацит [3] относит к 800 году аудиенцию, которую получили у сената послы недовольных парфян. Они оправдывали свой шаг, заявляя, что не забыли договоров между Римской империей и парфянскими царями и не намереваются восставать против дома Аршакидов, но пришли просить князя их царской крови, чтобы противопоставить его тирании Готаза, ставшего невыносимым как для знати, так и для народа. Они описывали его жестокость в самых мрачных красках: он не щадил ни братьев, ни родственников, ни чужеземцев; губил беременных жен вместе с мужьями, нежных детей – вместе с отцами, тогда как сам, предаваясь изнеженной праздности и терпя неудачи во внешних войнах, пытался варварством прикрыть позор своей трусости.

«Наш народ, – добавили они, – связан с вашей империей древней дружбой, и вам подобает помогать союзникам, чьи силы могли бы соперничать с вашими, но которые из уважения уступают вам первенство. Мы отдаем вам сыновей наших царей в заложники, чтобы, если нам доведется страдать от дурного правления, мы могли обратиться к императору и римскому сенату, от которых получали царей, взращенных их руками, привыкших к их нравам и потому более достойных царствовать».

Клавдий ответил, превознося римское величие и с гордостью принимая почести от парфян. Он сравнивал себя с Августом, который дал им царя, но не упомянул Тиберия, чье ненавистное имя омрачало славу, которой они оба обладали. Поскольку Мехердат присутствовал, Клавдий обратился к нему с наставлениями о том, как ему следует править:

«Не думай, что ты будешь властвовать над рабами. Пусть парфяне найдут в тебе защитника, а сам смотри на них как на граждан. Кротость и справедливость принесут тебе тем большую честь, что эти добродетели неведомы варварам».

Затем он повернулся к послам, восхваляя царевича, его воспитание в Риме и его кроткий и мудрый нрав. Однако добавил, что им следует терпеть своих царей, даже если они не вполне довольны, ибо частые перемены вредны государствам.

«Не удивляйтесь, – сказал он, – что даю вам столь бескорыстный совет. Рим, пресыщенный славой и завоеваниями, достиг того, что радуется миру даже среди чужих народов».

Г. Кассию, наместнику Сирии, было приказано сопроводить нового царя к берегам Евфрата.

Кассия (которого не следует путать с тем, кто при Тиберии женился на Друзилле, дочери Германика [4]) отличали заслуги. Поскольку мир, царивший в империи, не давал ему возможности проявить себя в военном деле, он посвятил себя юриспруденции, в которой преуспел. Когда же, как наместник Сирии, он получил командование армией, то приложил все усилия, чтобы достойно исполнить свой долг. Он упражнял легионы, насколько это было возможно в мирное время, восстановил прежнюю дисциплину, держал войска в готовности, будто враг был уже близко, – словом, делал все, чтобы поддержать славу своего имени, еще памятного в тех краях со времен знаменитого Кассия, прославившегося убийством Цезаря, а затем и своей доблестью в этих землях.

Поручение, которое он [наместник Сирии Умидий Квадрат] должен был выполнить относительно Мехердата, не представляло трудностей; но в конце концов он исполнил его как человек умный. Он вызвал парфянских вельмож, участвовавших в заговоре, и, прибыв в Зевгму на Евфрате, передал им их царя, при расставании дав ему очень мудрый совет. Он сказал ему, что варвары в начале предприятия полны огня, но если не поспешить с действиями, их рвение быстро ослабевает и может даже превратиться в предательство: поэтому Мехердат не должен терять ни мгновения и как можно скорее двинуться на врага.

Мехердат был молод, неопытен и воображал, что привилегия царской власти – предаваться роскоши и удовольствиям. Предатель, видя его в таком настроении, убедил его пренебречь советами римского наместника. Абгар, царь арабов Эдессы, задержал его на несколько дней в своем городе, устраивая пиры и развлечения.

Между тем Каррен, предводитель недовольных, собрав войско, известил Мехердата, что всё готово и что, если он поспешит к нему присоединиться, можно надеяться на самый счастливый успех. Молодой князь совершил здесь вторую ошибку: вместо того чтобы пересечь равнины Месопотамии, он углубился в горы Армении, где уже начинались зимние холода. Ему пришлось бороться с трудностями пути и снегами, но в конце концов он соединился с Карреном на равнине.

Вместе они переправились через Тигр, взяли Ниневию [5], древнюю столицу ассирийцев, и Арбелу, место, знаменитое победой Александра над Дарием, завершившей падение Персидской империи. Изат Адиабенский [6], через чьи земли они проходили, присоединил свои силы к их войску – но это был ненадежный союзник: внешне выказывая дружбу Мехердату, в сердце он склонялся к Готарзу.

Готарз, прежде чем выступить против врага, пожелал снискать благосклонность богов. Он отправился на гору Самбулос, чтобы вознести молитвы местным божествам, и особенно Гераклу, которого там особо почитали. Жрецы поддерживали суеверия народа мнимой диковиной, которую Тацит передает вполне серьезно, нимало не сомневаясь в ее правдивости.

Бог, говорит он, в определенные сроки во сне извещает своих жрецов, чтобы они приготовили ему коней для охоты в окрестностях храма. Кони, навьюченные колчанами, наполненными стрелами, скачут по лесам и возвращаются лишь к ночи, усталые и с пустыми колчанами. Затем бог в новом сновидении указывает жрецам, где он охотился, и там находят тела убитых зверей. Таково повествование Тацита, в котором легко распознать уловку и обман жрецов, охотящихся под именем Геракла.

Готарз, будучи слабее, держался за рекой, которую Тацит называет Корма, уклоняясь от боя, который Мехердат постоянно ему предлагал, затягивал время и тем временем старался переманить союзников своего соперника. Он преуспел с Изатом и Абгаром, которые тогда открыто проявили свое предательство и ушли со своими войсками – обычное следствие легкомыслия этих варваров, которые, как показал не один пример, охотнее просили у Рима царей, чем сохраняли их, получив.

После измены этих двух князей Мехердат, опасаясь, что их примеру последуют другие, стал настаивать на сражении с еще большей настойчивостью. А Готарз, ободренный ослаблением сил противника, не отступил. Завязалась битва, и победа долго оставалась нерешенной. Храбрый Каррен творил чудеса и рассеивал всех врагов перед собой. Но, увлекшись своей отвагой, он зашел слишком далеко и, преследуя бегущих, не подумал об обеспечении отступления, был отрезан и окружен. С его гибелью погибла и вся надежда Мехердата, который, как будто мало было несчастий, доверился предателю, был закован в цепи и выдан Готарзу. Победитель оставил его в живых, но приказал отрезать ему уши, желая, чтобы в таком виде он служил доказательством его милосердия и позором римлян.

Готарз вскоре умер от болезни, согласно Тациту, или же был убит в результате заговора подданных, согласно Иосифу Флавию. Его преемником стал Вонон, который ранее правил в Мидии и, возможно, был его братом. Правление Вонона было недолгим и не ознаменовалось какими-либо значительными событиями. Ему наследовал его сын Вологе́з.

В начале правления Вологезa, то есть в 802 году от основания Рима, в Армении произошёл новый переворот, который позволил парфянам вновь заявить свои претензии на эту корону. Митридат, как я уже говорил, владел ею и мог бы спокойно наслаждаться своим положением, если бы из среды его собственной семьи не поднялся против него опасный враг. Он всегда жил в согласии со своим братом Фарасманом, царём Иберии. Но у Фарасмана был сын, снедаемый честолюбием, который не мог смириться с частным положением, в котором был вынужден оставаться.

Радамист – так звали этого молодого царевича – обладал телесной силой, статным ростом, искусством во всех упражнениях, принятых у его народа, и уже стяжал себе блестящую славу, распространившуюся далеко. Он с нетерпением переносил то, что его престарелый отец слишком долго удерживал в своих руках Иберийское царство, которое, к тому же, казалось ему слишком малым для исполнения его желаний. Так как он этого и не скрывал и открыто высказывал такие дерзкие речи, Фарасман, опасаясь найти в сыне соперника, которому благоприятствовали бы и молодость, и любовь народа, решил направить честолюбивые замыслы Радамиста в сторону Армении, представив её ему как достойную добычу.

– Это я, – сказал он ему, – изгнал парфян из Армении и передал её Митридату. Возьми власть, завоёванную оружием твоего отца. Но начни с хитрости: время силы ещё не пришло.

Митридат был братом и зятем Фарасмана. Таким образом, замысел лишить его трона заключал в себе сразу несколько преступлений. Но честолюбие не признаёт преград, когда они необходимы для его удовлетворения. Радамист, притворившись, что поссорился с отцом и не может терпеть мачеху, которая смертельно его ненавидела, удалился к своему дяде. Тот принял его с распростёртыми объятиями и обращался с ним, как с родным сыном. Коварный племянник продолжал свой план и тайно склонял знатнейших армян к мятежу, в то время как Митридат, ни о чём не подозревая, старался осыпать его почестями. Вероятно, именно тогда он выдал за него замуж свою дочь Зенобию [7], сделав его своим зятем.

Спустя некоторое время Радамист, притворившись, что помирился с отцом, вернулся в Иберию и объявил Фарасману, что всё, что можно было сделать тайными происками, уже сделано, и теперь остаётся только применить силу, чтобы завершить замысел. Фарасман придумал ничтожный предлог, чтобы объявить войну своему брату, и отправил сына в Армению во главе войска. Митридат, застигнутый врасплох и атакованный одновременно изменой и силой, не смог сопротивляться и был вынужден укрыться в крепости Горнеа, где стоял римский гарнизон.

Такие варвары, как иберы, совершенно не знали военного искусства, касающегося осад, тогда как римляне были в этом весьма искусны. Поэтому Радамист никогда не смог бы взять крепость и овладеть самим Митридатом, если бы римский наместник Целий Полион не оказался подлой душонкой, поддающейся подкупу. Центурион по имени Касперий всеми силами противился этому грязному делу. Но он счёл за лучшее заключить перемирие, которое позволило бы ему потребовать от Фарасмана отвода войск или, в случае отказа, запросить подкрепления у наместника Сирии Нумидия Квадрата.

Отъезд Касперия дал Полиону свободу продолжать свои интриги. Он стал настойчиво уговаривать Митридата согласиться на переговоры, а когда не смог преодолеть его обоснованные подозрения, поднял солдат гарнизона, убедив их требовать капитуляции и заявить, что в противном случае они оставят пост, который больше не в силах удерживать. Митридату пришлось подчиниться этой угрозе: был назначен день и место для встречи, и он вышел из крепости.

Как только Радамист увидел его, он бросился к нему, обнял с напускной нежностью и осыпал тысячами уверений в почтении и покорности, как перед вторым отцом. Он даже поклялся, что не поднимет против него ни меча, ни яда, и тут же увлёк его в соседнюю рощу, где, как он сказал, всё было приготовлено для жертвоприношения, чтобы боги стали свидетелями и поручителями мира, который они собирались заключить.

Цари этих земель соблюдали весьма своеобразный обряд при заключении договоров между собой. Они брали друг друга за правую руку и связывали себе большие пальцы. Узел прерывал кровообращение, после чего они слегка прокалывали кончики пальцев и взаимно высасывали выступившую кровь. Ничто не было для них священнее подобных договоров, скреплённых кровью договаривающихся сторон.

В данном случае человек, которому было поручено связать пальцы двух царей, притворился, что споткнулся, и, ухватившись за колени Митридата, повалил его на землю. Другие бросились к нему и заковали его в цепи. Его поволокли, как преступника, на глазах у бесчисленной толпы, которая, мстя за суровость его правления, осыпала его оскорблениями и упрёками. Впрочем, некоторые были тронуты столь плачевной переменой в его судьбе. Его жена и дети следовали за ним, наполняя воздух своими жалобами и криками.

Радамист держал своих пленников, пока не получил приказа от отца. Фарасман не дорожил преступлениями. Он без труда предпочел корону жизни брата и дочери. Только он избавил себя от зрелища их смерти и приказал сыну покончить с ними на месте. Радамист, как будто бы уважая свою клятву, не захотел пользоваться ни мечом, ни ядом. Он приказал задушить дядю и сестру между двумя матрасами. Сыновья Митридата также были преданы смерти за то, что оплакивали гибель тех, кому были обязаны жизнью.

Римляне не могли равнодушно смотреть на это событие, ибо Митридат получил от них армянскую корону. Поэтому Квадрат собрал на совет главных офицеров своей армии, чтобы решить, как поступить в подобном случае. Немногие заботились о славе империи. Большинство, руководимое робкой политикой, высказалось за то, чтобы спокойно дать событиям идти своим чередом. Они утверждали, что всякое преступление среди чужеземцев – повод для радости римлян; что даже следует сеять семена ненависти среди варварских народов, как это часто делали римские императоры, особенно в отношении Армении; что пусть Радамист наслаждается тем, что добыл преступным путем; что для римлян выгоднее видеть его царем Армении, получившим власть через злодеяние, которое делает его ненавистным и презренным, чем если бы он достиг трона честным путем. Это мнение возобладало. Однако, поскольку даже те, кто его поддерживал, чувствовали, насколько оно постыдно, было решено соблюсти приличия и послать приказ Фарасману очистить Армению и отозвать оттуда своего сына.

Прокуратор Каппадокии Юлий Пелигн поступил еще хуже, чем наместник Сирии. Это был человек без сердца, и его внешность, вполне способная вызвать насмешки, вполне соответствовала низкой душе. Этими качествами он заслужил дружбу Клавдия, который, не зная долгое время, куда девать свой досуг, предавался шутам, забавлявшим его. Однако по случаю волнений в Армении Пелигн вознамерился показать себя храбрецом и важной персоной. Он набрал ополчение в своей провинции и двинулся в поход, чтобы свергнуть Радамиста. Но эти плохо обученные войска, более обременительные для союзников, чем страшные для врага, рассеялись по дороге, и Пелигн прибыл к Радамисту с весьма малым сопровождением. Ловкий и хитрый варвар сразу разгадал слабость римского прокуратора, который, подкупленный его дарами, настолько забыл о намерении изгнать его с престола, захваченного преступлением, что, напротив, стал уговаривать его принять диадему и освятил церемонию своим присутствием.

Нет нужды говорить, что такое поведение бесчестило римлян. Квадрат, чтобы смыть этот позор, отправил Гельвидия Приска, одного из своих легатов, во главе легиона с приказом успокоить волнения надлежащими мерами. Этот офицер, перейдя гору Тавр, начал весьма успешно выполнять свою миссию, сочетая мягкость и умеренность с твердостью. Но его поспешно отозвали, опасаясь дать повод к войне с парфянами.

Ибо Вологезу, помнившему, что его предшественники владели Арменией, показалось, что настал удобный случай отвоевать ее у князя, захватившего ее, поправ самые священные права. Он предпринял изгнать Радамиста и посадить там одного из своих братьев, Тиридата, чтобы дать ему владение, равное владению другого брата, Пакора, царствовавшего в Мидии. Ему казалось прекрасным, чтобы его дом имел столько скипетров, сколько голов.

Одно приближение парфянской армии обратило иберов в бегство без единого удара мечом. Города Арташат и Тигранакерт подчинились игу. Но необычайно суровая зима, недостаток провизии и болезни, вызванные голодом, заставили Вологеза отступить. Радамист вернулся к своей добыче и обращался с армянами с крайней жестокостью, считая их мятежниками, готовыми в любой момент его покинуть.

Как бы ни привыкли армяне к рабству, тирания Радамиста истощила их терпение. Они восстали и с оружием в руках осадили дворец. Движение было столь внезапным, что Радамист успел лишь бежать. Выбрав двух лучших коней из своей конюшни, он садится на одного, отдает другого своей жене Зенобии и уезжает один с ней, скача во весь опор. Но Зенобия была беременна: и хотя сначала ее поддерживали мужество и любовь к мужу, ее состояние не позволяло ей вынести долгую скачку. Оказавшись в отчаянном положении, она умоляет его избавить ее почетной смертью от оскорблений и унижений плена. Радамист обнимает ее, утешает, ободряет, то восхищаясь ее добродетелью, то терзаясь ревностью и страхом, что, если он оставит ее одну, она попадет в руки какого-нибудь насильника. Наконец, ослепленный страстью и привычный к преступлениям, он выхватывает кинжал, ранит ее, затем тащит к берегу Аракса и бросает на произвол волн, чтобы даже ее тело не могло быть никем похищено. После этого он продолжает путь и прибывает в Иберию.

Зенобия была еще жива; течение вынесло ее к месту, где вода была мелкой и спокойной, и там ее заметили пастухи. По ее красоте и великолепию одежд они поняли, что перед ними знатная особа. Они вытащили ее из воды, перевязали рану и оказали всю помощь, какую только могли знать деревенские жители. Так они привели ее в чувство, и, узнав ее имя и печальную историю, отвезли в Арташат, откуда Тиридат приказал доставить ее к себе и оказал ей всевозможные почести.

Радамист не смирился с окончательной потерей Армении [8]. Эта корона стала причиной непрерывных войн между ним и Тиридатом, с переменным успехом, пока наконец, уже во времена правления Нерона в Риме, он не понес наказания за все свои преступления и не был казнен по приказу своего отца Фарасмана как виновный в измене.

Смерть Радамиста не положила конец смутам в Армении. Римляне при Нероне проявили больше решимости, чем при Клавдии, и не желали оставаться простыми зрителями событий, происходивших в этой стране. Отсюда возникли серьезные столкновения между ними и парфянами, о которых мы расскажем в свое время.

Боспор также доставил Клавдию некоторые беспокойства, которые в итоге разрешились к его полному удовлетворению. Как я уже говорил, он поставил царем этой области Митридата, потомка знаменитого царя того же имени, так долго воевавшего с римлянами. Однако буйный и честолюбивый нрав этого боспорского царя привел к тому, что римляне изгнали его из владений, а на его место поставили его брата Котиса. Бегство и крушение судьбы не сломили дух Митридата. Он обошел все варварские племена тех краев, сначала ища у них убежища, а затем пытаясь склонить их поддержать его дело и помочь вернуть царство. Таким образом ему удалось собрать войско. Но все его усилия оказались тщетны. Разбитый и лишенный всех средств, он решил броситься в объятия Эвнона, царя аорсов, который ранее заключил союз с римлянами против него, и попытался сделать этого правителя своим заступником перед Клавдием.

Он внезапно явился перед Эвноном в одеянии, подобающем его несчастной участи, и, пав на колени, сказал: «Перед тобой [9] – Митридат, которого римляне так долго ищут напрасно. Поступай с наследником Ахеменидов, как тебе угодно. Это звание – единственное преимущество, которого не смогли лишить меня враги». Эвнон, тронутый участью столь знатного просителя и восхищенный гордостью, которую тот сохранял в несчастье, с участием поднял его, похвалил за доверие к его великодушию и пообещал заступиться за него перед римским императором. Он действительно написал Клавдию, умоляя его о милосердии к Митридату, который соглашался на любые условия, прося лишь избавить его от позора триумфа и смерти.

Клавдий вообще был склонен проявлять милосердие к иностранным правителям. Но он был раздражен против Митридата и колебался: принять ли его предложение, пообещав ему жизнь, или продолжать преследование, пока не захватит его силой оружия, чтобы учинить над ним показательную расправу. Его советники указали ему на трудности и малую пользу от войны в таких диких землях, как окрестности Меотиды. Поэтому он последовал их совету и ответил Эвнону, что Митридат заслуживает величайших кар, и что у римлян достаточно сил, чтобы наказать мятежника, но что правило Рима всегда заключалось в том, чтобы проявлять столько же снисхождения к молящим о пощаде, сколько твердости и суровости к вооруженным врагам; что же касается триумфа, то он предполагает победу над царями и народами, оказавшими сопротивление, а беглец без убежища и средств не достоин такой чести.

Митридат был доставлен в Рим, и, представ перед императором, сохранил свою гордость. Когда Клавдий заговорил с ним угрожающе, он ответил: «Меня к вам не отправляли – я вернулся сам. Если сомневаетесь, верните мне свободу и попробуйте снова поймать». Он переносил унижения своего положения с бесстрашным видом и ничуть не смутился, когда его поставили у ораторской трибуны, выставив на потеху толпе. Это событие относится к 800 году от основания Рима.

Смерть Агриппы, царя Иудейского, случившаяся в 795 году от основания Рима, внесла перемену в положение Иудеи [10]. Но прежде чем говорить об этой перемене, необходимо завершить здесь то, что мне осталось сказать об Агриппе, о котором мне уже не раз приходилось упоминать. Я отмечал его приверженность религии отцов, его склонность к роскоши, доходившую до излишеств. Вот пример его мягкости.

Хотя его верность иудейским обрядам не мешала ему смешивать с ними обычаи, заимствованные из языческих суеверий, – устраивать пиршества и зрелища в римском вкусе и даже бои гладиаторов, – ревностные иудеи были недовольны его благочестием, и нашелся среди них некий Симон, который собрал народ в Иерусалиме, пока Агриппа находился в Кесарии, и выступил с обличениями против этого князя, утверждая, что вход в храм должен быть для него запрещен. Агриппа, узнав о такой дерзости, вызвал Симона и принял его в театре, посадив рядом с собой. Там, мягким и дружелюбным тоном, он спросил его, есть ли в том, что происходит перед его глазами, что-либо противное закону. Симон, опасаясь последствий своей твердости или, быть может, польщенный вниманием, которое оказал ему князь, ответил лишь просьбой о прощении. Агриппа не только простил его, но и одарил подарками.

Агриппа был тем, что мы назвали бы светским человеком, веровавшим в закон Моисея, но стремившимся примирить его со своими страстями. Свет Евангелия, уже начинавший ярко сиять в его царстве, не озарил его больных очей и не произвел иного действия, кроме как ослепил его. Он был первым князем, который начал гнать Церковь. Это он предал смерти святого Иакова [11], брата святого Иоанна, и, видя, что эта жестокость угодна иудеям, заключил в темницу святого Петра, намереваясь предать его такой же казни, если бы Бог чудесным образом не избавил его из его рук.

Агриппа вскоре испытал на себе Божественное возмездие. Во время игр, которые он устроил в Кесарии в честь Клавдия, он появился в одежде, сплошь вытканной серебром, и, когда солнечные лучи ослепительно отражались от нее, поражая взоры всех присутствующих, он обратился к жителям Тира и Сидона, против которых был разгневан и которые прислали к нему посольство, чтобы смягчить его гнев. Тогда льстецы, окружавшие его, воскликнули, что его голос – голос бога, а не человека. В тот же миг ангел поразил его, и сильная боль в животе возвестила ему о его состоянии. Он сразу почувствовал, что болезнь смертельна, и отрекся от нечестивых речей своих льстецов; но, все еще пребывая в ложных представлениях о человеческом величии, он утешал себя перед неминуемой смертью воспоминаниями о роскоши, в которой жил. После пяти дней жестоких страданий, которые не смягчало никакое лекарство, он умер, изъеденный червями.

Он оставил сына, носившего то же имя, который в то время находился в Риме при Клавдии, семнадцати лет от роду, и трех дочерей, старшая из которых – Вереника, ставшая столь знаменитой благодаря своей связи с Титом; двух других звали Мариамна и Друзилла. Клавдий охотно отдал бы молодому Агриппе царство его отца, но его вольноотпущенники и советники представили ему, что большое царство – тяжкое бремя для столь юного князя, и он решил присоединить Иудею к империи и управлять ею через прокуратора, как это было в конце правления Августа и при Тиберии. Куспий Фад был первым прокуратором Иудеи после смерти Агриппы.

Его правление было спокойным [12], происходили лишь незначительные волнения. Он покарал обманщика по имени Февда, который собрал вокруг себя множество простого народа, обещая перевести их через Иордан посуху. Эта толпа была рассеяна отрядом, посланным Фадом, а предводитель, будучи схвачен, был обезглавлен. Лжепророки начали появляться в Иудее, согласно предсказанию Иисуса Христа, и готовить бедствие для своего народа.

Тиберий Александр, иудей-отступник, племянник Филона, сменил Фада [13]. Он также поддерживал спокойствие в вверенной ему стране и старался предотвращать все, что могло нарушить общественный порядок. Поскольку сыновья Иуды Галилеянина, который сорок лет назад [14] пытался поднять народ против римлян, шли по стопам своего отца, Тиберий Александр велел схватить их и распять.

Его преемником в 799 году от основания Рима стал Вентидий Куман, при котором начались волнения; и с этого времени Иудея почти не знала мира вплоть до своего полного опустошения.

Во время праздника Пасхи произошел первый бунт, вызванный наглостью одного римского солдата. Прокуратор, вызвав все находившиеся в его распоряжении войска, чтобы подавить мятеж, который из-за бесчисленного множества иудеев, собравшихся в Иерусалиме на праздник, казался опасным, навел на мятежников такой ужас, что каждый думал только о бегстве; а поскольку проходы были узки, а толпа – огромна, двадцать тысяч иудеев погибли, раздавленные в давке.

Среди евреев всегда была закваска мятежного духа. Некоторые из самых ярых убили на дороге одного из рабов императора и украли его. Куман наказал это убийство военной казнью и отправил войска разорять страну, где оно было совершено. Во время грабежа один из солдат нашел книги Моисея и публично разорвал их. При виде этого нечестия иудеи оживились и в большом количестве отправились просить правосудия у интенданта, который в то время находился в Кесарии. Ему посоветовали погасить огонь зарождающейся смуты казнью виновного солдата, и движение было утихомирено.

Старая вражда между самаритянами и иудеями стала причиной третьих беспорядков [15], которые едва не привели к войне. Галилеяне обычно проходили через Самарию, направляясь на праздники в Иерусалим.

Когда они шли группой, самаритяне устроили засаду и вступили в бой, в котором несколько галилеян были убиты. Галилейские вожди обратились с жалобами к Куману, который, будучи привлечен деньгами самаритян, не обратил на них внимания. Этот отказ в справедливости озлобил дух обиженных. Множество иудеев встало на их сторону в споре, который касался свободы священного поклонения. Они бросились к оружию, несмотря на уговоры старейшин и судей народа, и, призвав на помощь Елеазара, предводителя шайки разбойников, разорили несколько селений в Самарии и все подожгли. Куман собрал войска и провел сражение, в котором несколько иудеев были убиты, а многие взяты в плен. Тревога охватила весь Иерусалим. Когда руководители города увидели, насколько велика опасность, они покрылись мешковиной и пеплом и так много сделали своими молитвами и мольбами, что в конце концов убедили мятежников сложить оружие. Елеазар удалился в крепости, которые служили ему обычным убежищем, и с этого времени, как отмечает Иосиф, Иудея наполнилась бандами разбойников.

Война была таким образом утихомирена, но ссора не закончилась. Самаритяне, вероятно, в сотрудничестве с Куманом, передали дело в суд Нумидия Квадрата, правителя Сирии, который отправился на место происшествия, чтобы лично разобраться в ситуации и выяснить ее суть. Он признал виновными все стороны, но, тем не менее, поступил с ними по-разному. Иудеев, пойманных с оружием, он велел повесить на кресты, а великого понтифика Анания, обвешанного цепями, и Анана, его сына, занимавшего высокий пост, отправил в Рим. Что касается Кумана и самаритян, то он не взял на себя ответственность осудить или оправдать их, а приказал им самим отправиться в Рим, чтобы выступить перед императором. Вскоре они одержали победу благодаря заслугам вольноотпущенников, которых они поставили на службу своим интересам. Но иудеи нашли ревностного защитника в лице молодого Агриппы, который действовал в их пользу с Агриппиной. Иметь на своей стороне Агриппину означало быть уверенным в Клавдии. В результате суда трое главных лидеров самаритян были приговорены к смерти, а Куман – к изгнанию.

Решение, о котором я говорю, не могло быть вынесено до аврала в Риме 8o3 года, и М. де Тиллемон склонен относить к этому же году изгнание иудеев из Рима по приказу Клавдия, которое, похоже, было естественным следствием бедствий в Иудее.

Следует полагать, что христиане, которых тогда путали с иудеями, были охвачены их позором, и именно это имел в виду Суетоний под этими неясными и неточными словами: «Клавдий изгнал из Рима иудеев, которые поднимали беспорядки по наущению Хреста [16]. Самые ученые язычники слишком презирали христиан в то время и еще долгое время после этого, чтобы трудиться над изучением того, что их касалось, и быть в состоянии говорить об этом правильно. Однако христиане уже начали умножаться в Риме, поскольку святой Петр впервые пришел туда десятью годами ранее, в 42 году нашей эры, в 793 году от Р.Х.

В вопросе о Кумане я следовал за Иосифом, который, надо полагать, был прекрасно осведомлен о том, что касалось его народа. Тацит, рассказывая о тех же событиях, примешивает обстоятельства, которые невозможно согласовать с рассказом еврейского историка. Он говорит, что Феликс, брат Палласа и, как и он, вольноотпущенник Клавдия, управлял Самарией в то же время, когда Куман управлял Иудеей; что во время раздоров между самаритянами и иудеями оба управляющих были одинаково виновны в хищениях и грабежах: что Квадрат, приехавший восстановить спокойствие в стране и поручивший Клавдию суд над двумя интендантами, не осмелился выступить судьей брата Палласа и даже посадил Феликса в число судей Кумана, в обмен на что один только Куман понес наказание за преступления, совершенные ими обоими.

Очевидно, что примирить Тацита с Иосифом здесь невозможно. Мы также не можем быть убеждены, что такой рассудительный писатель, как Тацит, стал бы делать столь подробные заявления в воздух. Несомненно, в его рассказе есть доля правды. Но чтобы разгадать его, нам нужно больше света, чем мы имеем. Несомненно лишь то, что Феликс был не менее злым, чем Куман, и что, сменив его на посту управляющего Иудеей, он пользовался властью царя с гением раба [17] и так тиранил этот несчастный регион, что мы должны в значительной степени приписать ему восстание иудеев и все несчастья, постигшие их в результате. Об этом мы расскажем позже. А сейчас мы должны вернуться на Запад и представить читателю самое интересное, что Тацит рассказывает о войнах на Рейне, Дунае и в Британии.

На Рейне Л. Помпоний Секунд, командовавший легионами Верхней Германии в 801 году, разбил каттов, подавил их движение и заставил их просить мира и дать ему заложников. Блеск этой победы Помпония усиливался тем, что спустя сорок лет он освободил из рабства некоторых из тех, кто был взят в плен германцами при разгроме Вара. По словам Тацита [18], он был награжден триумфальными украшениями, в которых его слава не нуждалась в глазах потомков, для которых заслуги его трагедий делают его еще более достойным похвалы. У нас больше нет этих трагедий, о которых Квинтилиан, похоже, думал не так высоко, как Тацит, поскольку он хвалит их автора только за знания и изящество [19], замечая, что его не считали достаточно трагичным. Плиний Младший сохранил для нас рассказ о нем, который показывает, насколько поэт доверял суждениям партера. Когда его друзья делали критическое замечание, с которым он не считал нужным согласиться, он говорил: «Я обращаюсь к народу» [20]; и он придерживался своей идеи или изменял ее в зависимости от того, какой эффект она производила на зрителей. Это тот самый Помпоний, которого мы видели в течение семи лет заключенным в тюрьму при Тиберии, поддерживающим скуку своего плена поэтическим развлечением.

Мир в областях вокруг Дуная был нарушен движениями варваров между собой: но римляне принимали участие только для того, чтобы предотвратить распространение огня на страны, находящиеся в их подчинении. Я уже говорил, что Ванний был основан Друзом, сыном Тиберия, королем беглых суэвов, которые сопровождали Марободуя и Катуальда в их отступлении в римские земли, и которому была передана страна между реками, которые мы называем Марш и Вааг, за Дунаем. Ванний мирно правил более тридцати лет. Но в конце концов то ли деспотическая гордыня князя, то ли беспокойство его подданных привели к революции. Восстание возглавили два племянника Ванния, их поддержали Юбилий, царь гермундуров [21], лигийцы и другие германские народы. Ванний тщетно умолял о помощи Клавдия, который лишь предложил ему убежище на случай позора, но и слышать не хотел о вмешательстве римского оружия в распри этих варваров. П. Аттелий Гистер, губернатор Паннонии, получил лишь приказ разместить легион и корпус ополченцев, собранных в провинции, на берегах Дуная, чтобы они послужили подспорьем для побежденных и остановили победителей, если те попытаются переправиться через реку.

Поэтому Ванний вынужден был поддерживать войну собственными силами, при поддержке сарматских иазигов [22], что еще не делало его равным противнику. Он хотел избежать сражения, заперев свои войска в крепостях. Но иазиги, сражавшиеся только верхом, не могли смириться с таким способом ведения войны. Они сошлись в схватке, и хотя успех сражения был неудачным для Ванния, он не преминул похвалиться храбростью, с которой вел себя. Он бежал на римском флоте, который прикрывал Дунай. Его клиенты последовали за ним и поселились вместе с ним на землях, пожалованных им в Паннонии. Его племянники Вангио и Сидо разделили с ним королевство и постоянно поддерживали связь с римлянами. Но они не сохранили любви своего народа; по собственной вине или в силу общей судьбы произвольных правительств, как ни лелеяли их, пока они возвышались, когда их господство укоренилось, они стали им ненавистны.

Британия была ареной важнейших римских подвигов во времена правления Клавдия. Я уже описывал, как часть этого знаменитого острова была завоевана этим императором, точнее, его лейтенантом А. Плантий. A. Плавтия сменил в 798 году в Риме Осторий Скапула, который сохранил и расширил завоевания своего предшественника. Прибыв на место, он неожиданно обнаружил, что на него напали соседи римской провинции – бретонцы, которые не торопились предпринимать попытки, в то время как новый полководец с еще незнакомой ему армией должен был бороться и с врагами, и с трудностями сурового времени года, ведь была зима. Осторий, убежденный, что первые успехи решают репутацию, которая на войне имеет неоценимое значение, быстро выступил навстречу варварам, разрубил на куски тех, кто оказал ему сопротивление, рассеял остальных и преследовал их, чтобы не дать им воссоединиться; И, желая обеспечить прочный мир, он взялся разоружить тех, кто относился к нему с подозрением, и охранять переправы через реки Нину и Саверну [23], чтобы прервать всякое сообщение между народами, жившими к северу от этих двух рек, и римской провинцией.

Икенцы, населявшие страны, которые мы сегодня называем графствами Норфолк, Саффолк, Кембридж и Хантингтон, отказались подчиниться этим законам и сдать свое оружие. Причина их отказа была вполне законной, поскольку они добровольно присоединились к римскому союзу, не будучи побежденными силой. К икенцам присоединились другие народы, которые сформировали значительную армию и удачно окопались. Осторий дал им бой и, несмотря на неудачное расположение и мужественное сопротивление врагов, одержал полную победу. Его сын заслужил честь гражданской короны. Поражение икенцев удержало в узде тех, кто колебался между миром и войной.

Затем Осторий проник довольно далеко на остров. Он вошел в земли Кангов, расположенные в северной части княжества Уэльс, и был уже недалеко от Гибернийского моря, когда движения бригантов [24] заставили его вернуться в глубь острова, поскольку он был намерен не предпринимать новых завоеваний, пока не закрепит старые. Ему не составило труда восстановить спокойствие среди бригантов. Но силуры [25] доставили ему немало упражнений: гордый народ, над которым не могли подействовать ни строгость, ни милосердие, и который отстаивал свою свободу с несгибаемым упрямством. Перед походом на них Осторий основал колонию ветеранов в Камулодунуме, в земле тринобантов, покоренных его предшественником. Это было сдерживающим фактором для провинции, средством против мятежей и центром, откуда можно было передавать римские обычаи новым покоренным народам. Обезопасив свой тыл созданием этой колонии, Осторий отправился на поиски силуров, которые с нетерпением ждали его.

Они были полны уверенности в своих силах, а кроме того, очень полагались на Карактака, который со времен вступления Плаутия на остров, постоянно отстаивая свободу своей страны с переменным успехом, но с мужеством, которое никогда не ослабевало, приобрел репутацию величайшего военного человека Британии. Этот принц присоединился к ним, а его слава дала им других союзников, так что их армия была значительной по численности. Она также была значительной по пылкости и смелости, которые так ярко сияли в глазах всех солдат, что римский генерал был поражен и лишь с трудом решился вступить в бой. Его люди должны были просить его громко и с уверениями, которые Осторий воспринимал как гарантию победы.

Он не обманулся в своих надеждах. Римская армия преодолела все препятствия, переправилась через реку, прорвалась через грубое, но прочно построенное укрепление и захватила высоту, на которой расположились враги. Силурийцы были полностью разбиты, а жена, дочь и братья Карактака остались в плену. Сам он был вынужден уйти в земли Картисмандуи, королевы бригантов. Картисмандуа, обещавшая ему безопасность, арестовала его и передала римлянам на девятый год от начала войны, то есть в 802 году Рима.

Слава о его имени распространилась за пределы острова, наделав шума до самой Италии и Рима. Людям было интересно посмотреть на человека, который столько лет бросал вызов всем усилиям римской власти. А Клавдий придал ему еще большую известность и пышность, желая почтить его победу, ведь он хотел в некотором роде одержать триумф над Карактаком. Народ был приглашен как на великолепное зрелище. Преторианские когорты выстроились в боевом порядке на равнине перед своим лагерем. Затем длинной вереницей прибыли гости заключенного царя. Они с помпой несли горжеты и другие военные украшения, а также все трофеи, завоеванные Карактаком в войнах между различными народами Британии. Далее шли его братья, жена и дочь. Наконец, появился он сам с благородным видом и уверенным лицом. Остальные смирились перед императором, слезно умоляя о пощаде. Со своей стороны, он говорил как герой.

Если бы я знал, – сказал он, – как быть таким же умеренным в своем процветании, каким была моя удача в своем блеске, я пришел бы в этот город скорее как друг римлян, чем как их пленник, и вы не отказались бы принять в свой союз принца, происходящего из длинного рода царей и являющегося царем нескольких народов. Моя нынешняя судьба столь же славна для вас, сколь печальна для меня. У меня были кони, оружие, богатство и подданные. Стоит ли удивляться, что я потерял столь великие преимущества только вопреки себе? Поскольку вы утверждаете, что обладаете властью над всеми народами земли, следует ли из этого, что все они должны принять рабство? Если бы я покорился без сопротивления, ни моя судьба, ни твоя слава не были бы столь великолепны; а теперь мое испытание будет быстро забыто; напротив, если ты сохранишь мне жизнь, мое имя навсегда станет доказательством и памятником твоего милосердия.

Для древних побежденные всегда были виновны, и оставить их в живых было актом великодушия. Клавдий позволил это Карактаку и его семье. С них сняли цепи, и они отправились выразить почтение Агриппине, которая появилась совсем близко от императорского двора, возвышаясь на помосте, как и Клавдий. Женщина во главе войска, пользующаяся почестями военного командования, была совершенно новым зрелищем в римских обычаях. Агриппине было несложно представить себя частью империи, доставшейся ей от предков.

Затем собрался сенат, и было решено, кто будет петь дифирамбы победе, которая, как говорили, возродила славу Сципиона над Сифаксом, Павла Эмилия над Персеем и других полководцев, благодаря которым побежденные цари в цепях прошли перед глазами римского народа. Достоверно то, что Карактак был принцем, достойным похвалы за свою храбрость и возвышенный дух. Когда он посетил Рим, великолепные дворцы, наполнявшие столицу вселенной, поразили его своим восхищением. Что! – сказал он сопровождавшим его римлянам, – обладая такими прекрасными вещами, вы жаждете хижин бретонцев?

Осторий был награжден триумфальными украшениями по случаю победы над Карактаком. Но то, что последовало за этим, не оправдало столь блестящего начала. То ли Осторий немного ослабил свою активность и бдительность, решив, что достиг всего с пленением Карактака, то ли несчастье, постигшее столь великого короля, разожгло в сердцах бретонцев жажду мести, и война продолжалась еще более ожесточенно, чем прежде. Силуры выделялись среди остальных своим упорством, и их по-прежнему воодушевляло слово, которое ускользнуло от римского полководца. Они знали, что Осторий сказал, что как сикамбры были уничтожены, а их останки перевезены в Галлию, так и в Британии нельзя ожидать мира, пока народ силуров не будет полностью истреблен. Видя, что надеяться не на что, силуры удвоили свое мужество, одержали несколько побед над римлянами и, поделившись добычей с соседними народами, призвали их защищать общую свободу. Горе Остория от того, что война, которую он считал оконченной, разгорелась с новой силой, заставило его заболеть и умереть. Варвары одержали победу, считая себя победителями полководца, который действительно не был убит в бою, но которому война принесла смерть.

Тацит рассказывает в жизни Агриколы [26], что Осторий заключил союз с местным королем по имени Когидун и расширил государства этого князя, подарив ему несколько городов – древняя римская политика, которая заставляла даже королей служить, чтобы установить рабство. Когидунус всегда оставался верен им.

Дидий сменил Остория. Но в промежутке между смертью его предшественника и его прибытием римляне потерпели еще одно поражение. Легион под командованием Манлия Валенса был разбит силурами. Дидий и бретонцы сговорились предать это поражение огласке: последние – чтобы напугать нового полководца, если удастся, а он – чтобы подготовить себе оправдание в случае неудачи и приумножить свою славу, если ему все-таки удастся усмирить столь гордых врагов. Дидий не совершил никаких великих подвигов. Он довольствовался тем, что подавлял силурийские расы, которые, похоже, сохранили свою свободу.

Он был вынужден принять участие в гражданской войне, возникшей среди бригантов [27]. Картисмандуа, царица этих народов, заслужив покровительство римлян благодаря услуге, которую она оказала им, выдав Карактака, значительно усилила свою власть. Результатом этого стало богатство, а с богатством пришли роскошь и развращение нравов. Ее мужем был Венусий, которого бретонцы считали лучшим военачальником со времен захвата Карактака. Она презирала такого мужа и предпочла Веллокату, своему оруженосцу. Это привело к образованию двух партий. Венусий, поддерживаемый большинством народа, отстаивал свое право на трон. Картисмандуа, оказавшись слишком слабым, прибегнул к помощи римлян. Дидий не думал, что сможет обойтись без ее защиты, и действительно спас ее от опасности. Но царство осталось за Венусием, а война – за римлянами.

На этом подвиги Дидия в Британии более или менее исчерпываются. Он был уже стар: его честолюбие было удовлетворено почестями, которые он приобрел. Поэтому он сохранял спокойствие и позволил бретонцам управлять собой по своему усмотрению. Он захватил лишь несколько городов, чтобы иметь возможность похвастаться расширением границ своей провинции. Остальные войны римлян в Британии относятся к периоду правления Нерона.

Примечания:

[1] Как видите, я предполагаю двух Артабанов, отца и сына. Таким образом я примиряю Иосифа, согласно которому Готарз был сыном Артабана, и Тацита, который называет Артабана его братом.

[2] Тацит не указывает, откуда был назначен Барданес, несомненно, потому, что этот вопрос был ясен из того, что он говорил в утраченных нами книгах. Я подозреваю, что он царствовал в Армении, которая тогда принадлежала парфянам. Это всего лишь предположение. Столь же вероятно, что он владел Медией, которую часто делили Арсакиды». Филострад, Жизнь Аполлония, I, 21, склоняется к последнему мнению.

[3] Тацит, Анналы, XII, 10.

[4] Зять Германика назывался Луций, а его зять – Каий. Но прежде всего их отличает разница в характере. Луций был более мягким и покладистым, чем талантливый. Facilitate sœpius quam industria commendabatur, говорит Тацит, Анналы, VI, 15. Каю, чтобы блистать, не хватало только возможностей.

[5] Великий город Ниневия был разрушен несколькими столетиями ранее Арбаком. Но рядом с его руинами вырос новый город, получивший его имя.

[6] Согласно Иосифу, этот принц принял религию иудеев. Но мы видим, что это не сделало его более хорошим человеком.

[7] Я не могу найти в истории никакой другой жены Радамиста, кроме Зенобии: более того, несомненно, что Радамист был зятем Митридата. Из этого я заключил, что Зенобия, вероятно, была его дочерью».

[8] Тацит, Анналы, XIII, 6 и 37.

[9] Тацит, Анналы, XII, 18.

[10] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XIX, 7.

[11] Деяния апостолов, XII.

[12] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XX, 2.

[13] Флавий Иосиф, Древности иудейские, XX, 3—5.

[14] Деяния апостолов, V, 37.

[15] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XX, 5 и Иудейская война, II, 11.

[16] Suetonius, Claudius, 25.

[17] Тацит, Истории, V, 9.

[18] Тацит, Анналы, XII, 27.

[19] Квинтилиан, Institutions oratoires, X, 1.

[20] Это слово является отсылкой к апелляциям, с помощью которых во времена республики люди выносили на суд народа дела, в которых, по их мнению, они были несправедливы по отношению к магистратам.

[21] Гермундуры жили между Дунаем и Салой; лигийцы – по направлению к Висле.

[22] Иазиги жили на Тейсе.

[23] Место у Тацита несколько неясно и, возможно, испорчено. Я придерживаюсь толкования Камдена, который отмечает, что две реки образуют естественный барьер с запада на восток. Одна из них, ранее называвшаяся Ауфона мажор, ныне Нен или Нине, течет на восток: другая, Ауфона минор, ныне Эйвон, течет на запад и впадает в Саверн: таким образом, чтобы пройти с севера на юг острова, нужно обязательно пересечь одну из этих двух рек.

[24] Они занимали всю ширину острова, от Идена в Камберленде до Хамбера.

[25] Силуры жили между Саверном и Гибернийским морем.

[26] Тацит, Агрикола, 14.

[27] Я объединяю здесь, как это сделал М. де Тиллемон, два разных места, одно в двенадцатой книге «Анналов», другое в третьей «Истории», где Тацит говорит о Картисмандуе и Венусии. Обстоятельства явно указывают на одно и то же событие, хотя даты не совпадают. В этом расхождении я буду придерживаться «Анналов», которые являются последним произведением Тацита.