Заговор [Пизона] обострил подозрительность Нерона, а потоки знатной крови, пролитые по этому случаю, укрепили в нём привычку к жестокости. Его безумная страсть к музыке и гонкам на колесницах возросла в той же мере. Видя, что ничто ему не сопротивляется, что всё, что он делает, встречает аплодисменты, что каждое новое преступление, которое он совершает, и каждое новое бесчестие, которым он себя пятнает, приносит ему новые похвалы, он отбросил всякий стыд, стал публично выставлять себя напоказ, и только слава самых торжественных игр могла удовлетворить его явную склонность к позору. Таково должно быть наше предварительное представление о всём, что осталось рассказать о правлении Нерона вплоть до революции, которая избавила от него человечество: с одной стороны – жестокости, с другой – крайняя непристойность. События иного рода будут немногочисленны и не всегда лишены отпечатка какого-либо порока. Так, в происшествии, которое я сейчас расскажу, можно увидеть его безрассудную легкомысленность и алчность к деньгам, которые сделали его жертвой мечтателя и посмешищем вселенной.

Цезеллий Басс, карфагенянин по происхождению и, согласно Светонию, римский всадник, явился в Рим, побуждаемый сновидением, и, раздав деньги служителям принцепса, чтобы добиться аудиенции, заявил ему, что обнаружил в углу своего имения пещеру неимоверной глубины, где зарыто огромное количество золота – не в монетах, а в слитках; что это сокровище, скрытое на протяжении долгих веков, было предназначено для умножения благоденствия его правления, и что нет сомнений в том, что это Дидона, основательница Карфагена, зарыла это золото – либо чтобы предотвратить злоупотребление этими богатствами со стороны молодого народа, либо из страха, что желание завладеть ими побудит нумидийских царей, и без того её ненавидевших, объявить ей войну. Нерон, не утруждая себя изучением характера говорящего, не проверяя факты, не отправляя на место надёжных людей, которые могли бы дать ему правдивый отчёт, жадно ухватился за надежду на такую богатую добычу, сам раздул слухи о ней своими речами и отправил под началом Цезеллия флотилию из нескольких галер с отборными гребцами для большей скорости.

Эта новость стала темой всеобщих разговоров. Простонародье с удовольствием предавалось легковерию; мудрые люди судили об этом по-разному; ораторы и поэты положили её в основу своих лестных речей. В своих ораторских и поэтических произведениях они говорили, что земля больше не довольствуется тем, что даёт свои плоды или производит в своих недрах руды, где металл смешан с посторонними веществами, но обогащает мир новой, невиданной щедростью, и что боги дарят принцепсу золото уже готовое, очищенное – и другие подобные изречения, в которых, по словам Тацита, блистал ум, но ещё более – раболепная лесть, бесстыдно и безбоязненно злоупотреблявшая лёгкостью, с какой Нерон позволял себя обманывать.

Между тем, прельщённый этой пустой надеждой, он становился всё расточительнее и тратил свои текущие богатства, как будто был уверен в новом источнике, которого хватит на расходы многих лет. Он даже назначал дары и раздачи, рассчитывая на это сокровище, так что ожидание химерического богатства стало одной из причин обнищания государства.

Цезеллий, сопровождаемый не только солдатами, но и толпами крестьян, согнанных на принудительные работы, перекопал всё своё поле и соседние земли, но ничего не нашёл и в конце концов признал свою иллюзию. Поражённый и смущённый – ведь, как он говорил, его сны никогда его не обманывали – чтобы избежать позора за столь безумную затею и страха наказания, он покончил с собой. Другие говорили, что он был арестован, закован в цепи и купил свободу ценой своего имущества.

Уже приближалось время во второй раз праздновать игры, учреждённые пять лет назад Нероном, и он готовился наконец выступить на публичной сцене в самом Риме, исполняя роли певца и актёра. Сенат, желая предотвратить этот позор, хотел присудить ему награду за пение, но, понимая, насколько подобный венок недостоин императора, добавил к нему и награду за красноречие. Нерон воспротивился, заявив, что не нуждается ни в милости, ни в распоряжении сената. Что он намерен вступить в состязание на равных с соперниками и получить венок лишь благодаря справедливости и беспристрастию судей.

Сначала он декламировал на сцене стихи собственного сочинения. Затем толпа стала настойчиво требовать, чтобы он «показал все свои таланты» (так именно и выразились). Тогда он приготовился петь и играть на лире. Записав своё имя в список участников наряду с другими музыкантами, он вышел на сцену в свою очередь, соблюдая все правила музыкальных состязаний с такой же скрупулёзностью, с какой бесстыдно попирал законы справедливости и человечности. Он не позволял себе садиться, как бы ни устал; вытирал пот не платком, а рукавом одежды или краем тоги; воздерживался от того, чтобы сплюнуть или высморкаться. Наконец, преклонив колено и выразив почтение собравшимся, он с трепетом и волнением ждал вердикта судей.

Тацит считал это чистой комедией, но Светоний даёт основания полагать, что Нерон был почти искренен. Ибо к этим мелочам он относился крайне серьёзно. Он следил за соперниками, как за равными, подстраивал им ловушки, тайно их порочил; если встречал их вне состязания, осыпал оскорблениями или, наоборот, пытался подкупить самых искусных, дабы они позволили себя победить. Перед голосованием он говорил судьям:

– Я сделал всё, что должен был. Но исход – в руках судьбы. Вы, мудрые и проницательные мужи, должны отбросить всё, что есть игра случая.

Если его ободряли, он успокаивался. Те же, кто молчал от стыда за него, вызывали у него подозрения в предвзятости. Он настолько подчинялся театральным законам, что однажды, играя в трагедии, уронил жезл (или скипетр) – и тут же поднял его, опасаясь, что это заметили и его исключат за ошибку. Успокоился он лишь после клятвенных заверений партнёра, что аплодисменты заглушили происшествие.

Так Светоний описывает поведение Нерона во всех играх, где он участвовал.

Это зрелище было внове для Рима [как отмечает Тацит [1]], и он замечает, что даже городская чернь, привыкшая болеть за актёров, аплодировала императору выверенными жестами и ритмичными возгласами. Они казались радостными – и, возможно, были таковыми, по глупости не чувствуя общественного позора. Но зрители из италийских городов, где ещё сохранялись древняя строгость и благопристойность, или провинциалы, не знавшие римской распущенности, не могли вынести унизительного зрелища. Им приходилось хлопать, но они делали это так неумело, что сбивали других, а солдаты, расставленные повсюду для поддержания оваций, нередко их избивали.

Давка была столь велика, что несколько всадников раздавили в узких проходах. Многие, простояв сутки без движения, получили тяжёлые травмы. Ибо Нерон, столь покорный законам сцены, был тираном для зрителей. Никому не разрешалось уйти, за всеми следили доносчики, отмечая, кто выглядел скучающим. Простолюдинов казнили, знатных ждала месть. Рассказывают, что Веспасиан, бывший консул, задремал – и лишь униженные мольбы спасли его от гнева Нерона. Некоторые притворялись мёртвыми, чтобы унестись с представления; женщины рожали прямо на местах.

Разумеется, Нерон получил все награды. Вскоре Поппея, беременная, умерла от пинка, который он в гневе ей нанёс. Некоторые утверждали, что он её отравил, но Тацит считает это клеветой: Нерон любил жену и жаждал наследника. Её тело, вопреки обычаю, не сожгли, а, набальзамировав по восточному обряду, поместили в мавзолей Юлиев. На похоронах император сам произнёс речь, восхваляя её красоту, честь быть матерью обожествлённого младенца и прочие «дары судьбы», заменявшие ей добродетели. На благовония ушло больше, чем Аравия производит за год.

Поппея превзошла всех в роскоши: её мулы носили позолоченную сбрую, а для ванн из ослиного молока ежедневно доили пятьсот ослиц. Говорят, однажды, недовольная своим отражением, она пожелала умереть, не дожив до старости. Желание исполнилось точнее, чем она хотела.

Хотя смерть Поппеи публично оплакивали, втайне радовались избавлению от жестокой и развратной женщины. Нерон же, словно желая дать римлянам повод для слёз, запретил присутствовать на похоронах Гаю Кассию – учёному и добродетельному юристу, предрекая ему скорую гибель. Вместе с ним опале подвергся Луций Силан, его ученик и зять [2], – возможно, именно он был главной причиной: многие, как уже упоминалось в рассказе о заговоре, видели в нём достойного императора. Нерон знал об этом – и этого хватило, чтобы погубить двух знатных сенаторов, чья вина была лишь в богатстве, добродетели и народном уважении.

Итак, император направил в сенат донесение против Кассия и Силана, обвиняя Кассия в том, что среди изображений своих предков он с почтением и благоговением хранил образ Гая Кассия, убийцы Цезаря, украшенный мятежной надписью [3]. «Это, – добавлялось в донесении, – семена гражданской войны и начало бунта против дома Цезарей». И в то время как он воскрешает в памяти всегда опасное имя врага, он, с другой стороны, связывает себя с Луцием Силаном, молодым человеком знатного происхождения, но надменного и буйного нрава, который уже ведет себя как император и, подражая своему дяде Торквату, дает своим вольноотпущенникам титулы, подобные тем, что носят чиновники императорского двора.

Обвинение против Силана было столь же лживым, сколь и нелепым. Ибо этот молодой сенатор, наученный несчастьем Торквата, жил с величайшей осмотрительностью и особенно остерегался того, что послужило предлогом для гибели его дяди. Тем не менее, процесс был проведен по всем правилам; и, к позору философии, среди свидетелей появился стоик Гелиодор, наставник Силана, который оказался настолько подлым, что дал показания против своего невинного ученика. Другие доносчики обвиняли его в кровосмешении с теткой Лепидой, женой Кассия, а также в тайных жертвоприношениях и колдовстве. В сообщники ему были записаны сенаторы Вулкаций Тертуллин и Корнелий Марцелл, а также римский всадник Кальпурний Фабат, чью внучку впоследствии взял в жены Плиний Младший.

Эти трое последних избежали осуждения сената, обратившись с апелляцией к императору, а Нерон, занятый более важными преступлениями, забыл имена, которые его мало трогали. Кассий и Силан были приговорены сенатом к изгнанию; судьбу Лепиды передали на усмотрение императора, и неизвестно, что с ней стало. Кассия отправили на остров Сардинию, куда из-за нездорового климата часто ссылали осужденных, и рассчитывали, что его преклонный возраст скоро приведет его к смерти. Однако он пережил Нерона и впоследствии был возвращен Веспасианом, а точнее, Гальбой.

Что касается Силана, то под предлогом отправки на остров Наксос его доставили в Остию, а затем поместили под стражу в город Бари. Там он мужественно переносил унижения своего положения, когда прибыл центурион с приказом убить его. Когда офицер предложил ему вскрыть себе вены, Силан ответил, что он твердо решил умереть, но не намерен дарить ему честь выглядеть благодетелем того, кого пришел убить. Хотя он был безоружен, центурион, видя его силу и скорее ярость, чем страх, не решился напасть сам и приказал солдатам броситься на него. Силан защищался и, насколько это было возможно без оружия, отбивал удары и наносил их сам, пока не пал мертвым от ран, полученных в грудь, как в настоящем бою.

Липсий с большой долей вероятности предполагает, что этот последний из Силанов – тот самый, кому верный друг Титиний Капитон много лет спустя с разрешения Траяна воздвиг статую на форуме. Плиний Младший, от которого мы узнаем об этом, сопровождает рассказ размышлениями, заслуживающими упоминания. «Это, – говорит он [4], – прекрасный и достойный похвалы поступок – использовать свое влияние при дворе, чтобы почтить память друзей, и употреблять свой авторитет на прославление чужих имен, а не своего. Такова неизменная позиция Капитона. Он считает своим долгом и правилом чтить выдающихся людей, и невозможно передать, с каким благоговением и рвением он хранит у себя дома (поскольку не может делать этого публично) изображения Брутов, Кассиев, Катонов. Он также воспевает в прекрасных стихах славу великих людей всех времен. Тот, кто так искренне любит добродетель в других, несомненно, обладает ею сам в высшей степени. Силан получил заслуженную честь, а Капитон обессмертил свое имя вместе с ним. Ибо не менее почетно воздвигнуть статую другу на римском форуме, чем иметь там свою собственную».

У Тацита [5] за смертью Силана следует истребление всего знатного рода. Луций Антистий Вет, его теща Секстия и дочь Антистия [6] погибли все разом, чтобы удовлетворить несправедливую ненависть принцепса, которому их жизнь, казалось, напоминала об убийстве Рубеллия Плавта, зятя Вета. Обвинителями были два негодяя: один – вольноотпущенник Вета, обокравший своего патрона и пытавшийся избежать наказания через донос; другой – некий Клавдий Демиан, которого Вет, будучи проконсулом Азии, посадил в тюрьму за преступления и которого Нерон освободил из оков в награду за обвинение против своего судьи.

Обвиняемый был крайне ненавистен Нерону, который, возможно, знал о тайном совете, данном Ветом зятю – защищаться и бороться за жизнь, даже до развязывания гражданской войны, если потребуется. Поэтому обвинение было принято, и Вет, видя, что его ставят на один уровень с вольноотпущенником, удалился в свое поместье близ Формий, где вскоре был окружен тайно расставленными солдатами. С ним была его дочь, для которой нынешняя опасность лишь усугубила горечь, непрестанно терзавшую ее сердце с тех пор, как на ее глазах зарезали ее мужа Плавта. Обняв его окровавленное тело, она сохранила окровавленные одежды и, пребывая в непрестанных слезах, едва принимала столько пищи, чтобы не умереть. Тогда, по настоянию отца, она отправилась в Неаполь, где находился Нерон, но, не сумев добиться аудиенции, подстерегала его при выходе и умоляла выслушать невиновного и не отдавать человека, удостоившегося чести быть его коллегой по консулату, на милость жалкого вольноотпущенника. Она повторяла свою справедливую просьбу снова и снова – то смиренно и покорно, то с отчаянной смелостью, необычной для женщины. Нерон остался непреклонен: ни мольбы не смягчили его, ни страх перед всеобщей ненавистью не поколебал. Тогда Антистия вернулась к отцу с печальной вестью, что надеяться не на что и остается лишь подчиниться необходимости. В это же время Вет узнал, что в сенате готовится его процесс и ему следует ожидать лишь сурового приговора.

Нашелись благоразумные люди, посоветовавшие ему составить завещание, по которому он оставил бы Нерону большую часть своего состояния, чтобы сохранить остальное для внуков. Но он отказался запятнать последние мгновения своей жизни, всегда отмеченной свободомыслием, рабской трусостью. Он раздал рабам все наличные деньги и разрешил им разделить между собой и унести домашнюю утварь, оставив лишь три ложа – для себя, тещи и дочери.

Итак, они приготовились умереть и вскрыли себе вены в одной комнате; после чего их поспешно отнесли в баню, куда они вошли с подобающей скромностью; и там, глядя друг на друга с нежной скорбью, каждый молил и ускорял конец жизни, которую чувствовал угасающей, чтобы утешиться мыслью, что оставляет еще живыми – пусть на несколько мгновений – столь дорогих людей. Смерть следовала среди них порядку возраста: Секстия умерла первой, затем Вет, и наконец его дочь.

Обвинение против них не прекратили, и сенат вынес приговор, по которому они были осуждены на смертную казнь. Нерон, однако, воспротивился, оставив им свободу добровольной смерти. Так он соединял оскорбление с жестокостью.

Римский всадник П. Галл, бывший близким другом Фения Руфа и в некоторой степени связанный с Ветом, был отправлен в изгнание. Два доносчика Вета в награду за услуги получили почетные места в театре. Уже месяц апрель был назван в честь Нерона; теперь постановили, что следующие два месяца будут носить имена Клавдия и Германика. Корнелий Орфит, предложивший это, особенно настаивал на необходимости отменить название месяца «июнь», ставшее ненавистным из-за преступлений двух Юниев (Торквата и Силана), недавно казненных.

Год, и без того мрачный от множества жестокостей, стал еще ужаснее из-за гнева богов, как пишет Тацит, наславших бури и эпидемии. Кампанию опустошил ураган, разрушивший дома, вырвавший с корнем деревья, уничтоживший посевы и добравшийся до окрестностей Рима. В городе свирепствовала чума, причина которой оставалась неизвестной. Последствия были ужасны: дома были полны мертвых тел, дороги – похоронных процессий. Ни возраст, ни пол не имели значения. Рабы и бедняки умирали за несколько дней среди плача жен и детей, которые, ухаживая за больными, часто заражались и сгорали на одном костре. Хотя погибло множество сенаторов и всадников, их меньше жалели, считая даже счастливыми, что, заплатив дань природе, они избежали жестокости принцепса.

В том же году в Нарбоннской Галлии, Азии и Африке провели набор солдат для пополнения иллирийских легионов, откуда увольняли тех, кого возраст или болезни делали негодными к службе.

Среди множества преступлений Нерона можно отметить и один добрый поступок. Лугдун [Лион], ставший одним из процветающих римских колоний, хотя с основания прошло едва сто лет, незадолго до этого почти полностью сгорел за одну ночь в страшном пожаре. Нерон пожаловал несчастным жителям четыре миллиона сестерциев [пятьсот тысяч ливров] на восстановление. Лионцы заслужили эту щедрость тем, что ранее сами предлагали такую же сумму для нужд республики в критический момент, о котором Тацит не уточняет.

Следующий год [817 г. от основания Рима, 66 г. н.э.] консулами стали Г. Светоний (вероятно, сын Светония Паулина, чьи подвиги в Британии мы упоминали) и Телезин, которого Филострат причисляет к ученикам Аполлония Тианского.

Г. СВЕТОНИЙ ПАУЛИН. – Г. ТЕЛЕЗИН. 817 г. от Р.Х. 66 г. н.э.

При этих консулах один изгнанник снискал милость Нерона, дав ему повод погубить двух неугодных людей. Антистий Созиан, как я уже писал, был сослан за сатирические и клеветнические стихи против императора. Видя, как влиятельны доносчики и как легко Нерон проливает кровь, он, будучи интриганом, втерся в доверие к астрологу Паммену, своему товарищу по изгнанию, славившемуся искусством предсказаний и имевшему тайные связи с важными особами. Паммен получал множество писем и посланий, что вызвало подозрения у Созиана, и вскоре тот выяснил, что П. Антей платил астрологу ежегодное пособие. Антей, некогда обласканный Агриппиной, был ненавистен Нерону, к тому же обладал огромным состоянием – что лишь разжигало алчность принцепса. Созиан, перехватив письма Амены и похитив у Паммена бумаги, касавшиеся Антея и Остория Скапулы (включая их гороскопы и предсказания), написал ко двору, прося разрешения явиться в Рим для раскрытия заговора против жизни императора. Ему немедленно прислали корабли.

Как только стало известно об этом, Антея и Остория сочли обреченными, будто уже приговоренными, а не просто обвиненными. Никто не хотел подписывать завещание Антея, пока Тигеллин не вмешался, посоветовав testatorу не медлить. Антей быстро привел дела в порядок, принял яд и, не дождавшись смерти, вскрыл вены. Он знал: Нерон в таких случаях не терпел промедления, и если приговоренные не спешили умереть сами, к ним отправляли хирургов. Таков был его обычай.

Осторий находился в то время на границах Лигурии, и туда поспешили отправить центуриона с солдатами, чтобы убить его. Нерон боялся его как военачальника, снискавшего большую славу в военном деле и даже удостоившегося при его отце, командовавшем римской армией в Британии, гражданской короны [почетной награды за спасение жизни римского гражданина]. Кроме того, он был высокого роста и крепкого телосложения, так что Нерон, которого его преступления и недавно раскрытый заговор сделали робким, опасался, как бы он не предпринял каких-либо действий. Если у Остория и было такое намерение, то времени у него не оказалось. Он был застигнут врасплох центурионом, который, расставив стражу у всех выходов из его дома, явился объявить ему приказ императора. Осторий обратил против себя ту храбрость, которую столь часто проявлял против врага; и поскольку из надрезов на венах вытекало мало крови, он приказал рабу крепко держать кинжал у его горла и, взяв руку раба, пронзил себя и вонзил клинок в свое тело.

Столь кровавые смерти, обстоятельства которых почти одинаковы, составляют весьма печальную и утомительную основу истории. Однако я не скажу, как Тацит, что рабская низость тех, кто так трусливо позволял себя закалывать, должна довершить скуку читателя. У нас есть другие принципы, которые, не оправдывая ужасной жестокости Нерона, сделали бы достойной похвалы терпеливость жертв, если бы ее мотивом было подчинение воле Провидения. Такое совершенство не встречается у язычников; они даже не имели о нем понятия. Все носили в сердце желание восстания, если бы оно было возможным. Нерон так усердствовал, что в конце концов довел дело до этого. Но прежде он снес еще много знатных голов.

В течение нескольких дней подряд лишились жизни четыре знатных лица: Руфий Криспин, Анней Мелла, Аниций Цериал и Г. Петроний. Криспин, как я уже говорил, был мужем Поппеи и префектом претория при Клавдии. Сосланный на Сардинию под предлогом участия в заговоре, он получил там смертный приговор и покончил с собой. Можно предположить, что именно тогда Нерон приказал утопить сына Криспина и Поппеи, маленького мальчика, который стал ему подозрителен, потому что любил играть со своими сверстниками в полководцев и военачальников.

Анней Мелла был братом Сенеки и никогда не стремился добиваться должностей из-за утонченного честолюбия, желая сравняться в влиянии и уважении с консулярами, не выходя из звания простого римского всадника. Кроме того, он считал финансовые должности, от которых его отстраняло звание сенатора, более подходящим путем для накопления богатств. Его сын Лукан значительно увеличил славу его имени и стал причиной его смерти. Ибо этот алчный отец, не желая упустить ничего из наследства сына и тщательно разыскивая все, что ему причиталось, навлек на себя обвинителя, который был близким другом Лукана и, возможно, его должником. Его звали Фабий Роман. Видя, что Мелла на него давит, он донес на него как на соучастника заговора и в доказательство привел поддельные письма Лукана, почерк в которых был им сымитирован. Нерон, жаждавший огромных богатств Меллы, отправил ему эти письма. Мелла понял, что означало это послание принцепса, и велел вскрыть себе вены, предварительно составив кодицилл, в котором, желая сохранить свое имущество для наследников, он оставил значительные суммы Тигеллину и его зятю Коссутиану Капитону.

Этот кодицилл был использован ужасным образом. К нему добавили две строки, в которых от имени завещателя выражались жалобы на свою судьбу: он якобы умирал невинным, тогда как Руфий Криспин и Аниций Цериал оставались живы, хотя и были врагами принцепса. Эта злобная уловка не могла повредить Криспину, который уже умер, но оказалась роковой для Цериала, вынужденного покончить с собой. К его несчастью отнеслись с меньшим сочувствием, говорит Тацит, потому что помнили, что он донес Калигуле на заговор Лепида.

C. Петроний был необычным человеком и в своей жизни, и в своей смерти. Решительный эпикуреец, но остроумный и деликатный, он умел придать пороку самую соблазнительную окраску и наиболее способный угодить тем, кто испытывает вкус, не испытывая при этом уважения к добродетели. День он посвящал сну 1, а ночь – занятиям жизнью и удовольствиям. Другие добиваются успеха трудом и активностью, он же прославился ленью. Он не был неистовым расточителем; он избегал грубого распутства; в его роскоши царила элегантность; а атмосфера беззаботности, которую несли его поступки и речи, распространяла грацию кажущейся простоты. Тем не менее, он проявил энергичность и способность к делу, управляя Вифинией и занимая пост консула. Затем он вернулся к удовольствиям, либо по склонности, либо в силу политики, и принимал участие во всех вечеринках Нерона, который взял его в качестве своего мастера в искусстве изысканной роскоши, не находя ничего более приятного и элегантного, чем то, что доставляло удовольствие изысканному вкусу Петрония. Тигеллин ревновал и боялся соперника, который затмит его в науке наслаждений. Поэтому он пустил в ход любимую страсть принца – жестокость – и сделал Петрония подозрительным для Нерона, поскольку тот был другом Севина. Для начала доноса был привлечен раб; обвиняемому не позволили защищаться; большинство его людей были арестованы и посажены в тюрьму. Петроний, сам находившийся под стражей, не мог вынести неопределенности между страхом и надеждой и решил покончить с этим смертью. Но способ, которым он осуществил этот план, я считаю уникальным. Он не торопился; он делал это несколько раз, в промежутках ему вскрывали вены и через некоторое время останавливали кровь; затем он повторял ту же операцию, так же спокойно, как если бы это было кровопускание из предосторожности. В это время он разговаривал со своими друзьями, но не о серьезных вещах или философских изречениях. Они читали красивые стихи и шутливые пьесы, чтобы развлечь его. Некоторым рабам он давал деньги, других наказывал; гулял и ложился спать. Поэтому его смерть, хотя и насильственная, имела все признаки естественной смерти. В своем завещании он не стал подражать подлости тех, кто, оказавшись в таком же положении, как и он, льстил Нерону, Тигелле и всем важным придворным деятелям похвалами и завещаниями в их пользу. Напротив, он сочинил сатиру, в которой разврат принца и его придворных изображался под заимствованными именами, и отправил ее запечатанной Нерону, предусмотрительно сломав кольцо, которым она была запечатана, чтобы не использовать его для создания ловушки для какого-нибудь невинного человека.

Многие полагали, что это произведение – то самое, от которого до нас дошли фрагменты под названием «Сатирикон» Т. Петрония Арбитра. Вопрос этот не лишен трудностей и не стоит того, чтобы его исследовать. Неважно, чьей рукой вышло непристойное сочинение, которое у христианина может вызвать лишь сожаление о том, что оно не утрачено полностью. Предоставим восхищаться этим трудом Сент-Эвремону, который одновременно объявляет себя панегиристом жизни и смерти Г. Петрония, считая его автором. Что касается нас, нам позволено лишь осудить всё это целиком. Сочинение пагубно своими нравами; жизнь Петрония должна ужасать даже честного язычника, а его смерть может заслужить похвалы лишь тех, кто уподобился скотам и чья надежда – в небытии.

Труд Петрония стал причиной опалы одной дамы, которая была с ним очень близка. Силия, жена сенатора, участница оргий Нерона, была заподозрена в том, что раскрыла Петронию многие детали, изложенные в его сатире, и была отправлена в изгнание.

Нумиций Терм, бывший претор, чей вольноотпущенник осмелился обвинить Тигеллина (характер этих обвинений не уточняется), был отдан на расправу этому фавориту. Вольноотпущенник заплатил за свою дерзость пытками, а его невиновный господин – жизнью.

Тацит [7], рассказывая далее о казни Бареи Сорана и Фета Тразеи, прямо говорит, что Нерон, лишая их жизни, стремился уничтожить саму добродетель. Он давно ненавидел их, хотя и не мог не уважать. Это он выразил незадолго до того в отношении Тразеи, когда один проситель, проигравший у него дело, обвинил его в несправедливости. «Хотел бы я, – сказал император, – чтобы Тразея любил меня так же, как он превосходно судит».

Нерон был убежден, что Тразея ненавидит его, ибо чувствовал, что добродетельный человек не может его любить; у него было против Тразеи несколько обвинений, каждое из которых делает честь тому, кто пал их жертвой. Тразея вышел из сената после чтения оправдательного письма Нерона по поводу памяти Агриппины. На Ювеналовых играх он проявил холодное одобрение, что особенно задело Нерона, поскольку тот же Тразея в играх, проводившихся в его родной Падуе (которые, как говорили, были учреждены Антенором, основателем города), выступал на сцене как актер в трагедии. Кроме того, когда Анститий Созиан был обвинен в сатирических стихах против императора, Тразея выступил против смертного приговора и предложил более мягкое решение, которое и было принято. Наконец, в день, когда сенат воздавал божеские почести Поппее, он отсутствовал и даже не явился на ее похороны.

Все эти причины недовольства были свежи в памяти Нерона, и даже если бы он был способен забыть их, Коссутиан Капитон напомнил бы ему о них. Этот явный враг добродетели, движимый к тому же местью, не мог простить Тразее поддержки киликийских депутатов, которые добились его осуждения за вымогательство. Клеветник добавил и новые обвинения, основанные на том, что Тразея уже давно перестал появляться в сенате: он извращал его поведение, указывая Нерону, что в первый день года Тразея избегал принесения торжественной клятвы, которой сенаторы обязывались соблюдать постановления Цезарей; что он не участвовал в молитвах 3 января за благополучие принцепса, хотя занимал жреческую должность, требовавшую его присутствия; что он никогда не приносил жертв ни за здравие императора, ни за его божественный голос; что если прежде он славился неутомимой активностью и горячо участвовал даже в самых незначительных делах сената, то вот уже три года не появлялся там ни разу; и что совсем недавно, когда ни один сенатор не осмелился уклониться от выражения преданности принцепсу, поддержав меры против Силана и Вета, Тразея предпочел заниматься частными делами своих клиентов. «Это, – добавлял Капитон, – значит объявить себя главой партии; для развязывания гражданской войны ему не хватает лишь большего числа сторонников. Как в прежние времена город, жаждущий раздоров, делился между Цезарем и Катоном, так теперь он смотрит на вас, Нерон, и на Тразею. У него есть последователи, или, вернее, приспешники, которые пока не осмеливаются подражать его строптивому и республиканскому образу выступлений в сенате, но стараются копировать его манеры, выражение лица, напуская на себя суровость, чтобы упрекать вас за любовь к удовольствиям. Лишь он один равнодушен и к сохранению вашей священной особы, и к вашим успехам в искусствах. Если все ваши успехи ему безразличны, то разве его ненависть не должна была насытиться горькими потерями, постигшими вашу семью? Как он может чтить Поппею как богиню, если даже сомневается в божественности основателей монархии, раз боится клясться в соблюдении указов Цезаря и Августа? Он презирает государственный культ, отменяет законы; в провинциях и армиях с особым интересом читают донесения из Рима, чтобы узнать, чего не сделал Тразея. Либо присоединимся к этой партии, если она лучше, либо не допустим, чтобы мятежные умы обрели готового вождя, который соберет их под свои знамена. Эта секта породила Туберонов и Фаворинов – имена ненавистные и подозрительные даже для древней республики. Ради уничтожения монархии они выставляют знамя свободы; но если они победят, то нападут и на саму свободу. Напрасно вы устранили Кассия, если оставляете последователей Брута. Впрочем, я не прошу вас писать в сенат против Тразеи. Я сам внесу это дело на рассмотрение; пусть сенат решит».

Гнев Капитона, как видно, был достаточно горяч. Нерон еще больше разжег его своими увещеваниями и дал ему достойного помощника в лице Эприя Марцелла.

Уже Бареа Соранус был обвинен. По окончании его проконсульства в Азии некий римский всадник по имени Осторий Сабин напал на него, упрекая его в дружбе с Плавтом и в явном стремлении завоевать расположение народа своим управлением, поведением, справедливо вызывавшим подозрения в честолюбивых замыслах. Это мнимое преступное поведение заключалось, однако, в том, что он ревностно исполнял все обязанности своей должности, отправлял правосудие с безупречной честностью и шел навстречу законным желаниям народа. Он расчистил гавань Эфеса, оставил безнаказанным сопротивление города Пергама насилиям вольноотпущенника Акрата, который был послан Нероном в Азию, чтобы похитить оттуда картины и статуи. Все это было преступлениями в глазах Нерона. И он выбрал для начала этой гнусной травли двух людей, бывших славой и украшением римского сената, именно то время, когда Тиридат приближался к Риму, чтобы торжественно получить там армянскую корону: то ли он намеревался затмить и заглушить одно событие другим и отвлечь негодование, вызванное его жестокостью, блеском празднеств по случаю прибытия брата парфянского царя; то ли варварское тщеславие побуждало его выставить напоказ свое величие, принеся в жертву на глазах у иностранного принца столь значительные жертвы. Тиридат встретился с Нероном в Неаполе, откуда они вместе отправились в Рим. В то время как долг с одной стороны и любопытство с другой вывели весь город им навстречу, Тразее было запрещено являться перед императором.

Он не смутился и написал императору, прося сообщить ему обвинения, которые против него выдвигаются, уверяя, что полностью оправдается, если ему дадут возможность быть выслушанным в свою защиту. Нерон с жадностью принял это письмо, вообразив, что запуганный Тразея наконец смягчил свой тон. Для него было бы триумфом заставить этого великого человека опозориться низостью. Но чтение письма развеяло его иллюзии. Он сам был смущен твердым тоном Тразеи и еще больше боялся слушания, на котором этот прославленный обвиняемый говорил бы с той уверенностью, которую внушают невиновность и добродетель. Не осмеливаясь подвергнуться этому, он передал дело на рассмотрение сената, для чего назначил заседание.

Тразея совещался с друзьями, стоит ли ему явиться для защиты или же пренебречь бесполезной и безрезультатной попыткой. Мнения разделились. Те, кто советовал ему идти в сенат, говорили, что они нисколько не сомневаются в его стойкости перед лицом удара; что они не боятся, чтобы с его lips сорвалось хоть слово, которое не приумножило бы его славы; что только трусам и робким свойственно погребать свои последние мгновения в тайне и мраке. «Покажите народу, – добавляли они, – бесстрашного мудреца, идущего навстречу смерти [8]; пусть сенат услышит из ваших уст речи, превосходящие обычные человеческие, словно исходящие от оракула. Такое чудо способно поколебать даже самого Нерона. Если он упорствует в своей жестокости, то, по крайней мере, потомство узнает, как отличить благородную смерть от малодушия тех, кто гибнет в молчании».

Эти доводы не показались убедительными многим другим, которые, не сомневаясь в стойкости Тразеи при любом испытании, тем не менее хотели уберечь его от оскорблений, унижений и, возможно, даже от насилия и ударов, на которые могли пойти его враги. «И когда злодеи начинают с дерзости, – говорили они, – даже добрые иногда следуют из страха. Ах, избавьте сенат, которому вы всегда делали столько чести, от позора подобного бесчестья. Пусть останется неизвестным, какую позицию заняли бы сенаторы, увидев Тразею обвиняемым. Надеяться, что варварство Нерона смягчится, – значит питаться химерой. Гораздо более вероятно, что ваше великодушие его оскорбит, и он воспользуется этим, чтобы обрушиться на вашу жену, вашу семью, на всех, кто вам дорог. Сохраните свою репутацию незапятнанной и неувядающей, и пусть мудрецы, чьи принципы и примеры вы следовали в своей жизни, увидят отражение славы своей смерти и в вашей».

На этом совете присутствовал Арулен Рустик, юноша пылкий и жаждавший отличиться; и, поскольку он в то время был народным трибуном, он предложил воспользоваться правом своей должности, чтобы воспрепятствовать решению сената. Тразея сдержал его пыл. «Не пытайся, – сказал он ему, – прибегнуть к бесполезному средству, которое не принесет мне никакой пользы, а тебе станет роковым. Мое время закончилось, и мне уже не позволено отступать от принципов, которым я следовал столько лет. Ты же только вступаешь на путь магистратуры и еще волен выбирать, по какому пути идти. Хорошенько обдумай, прежде чем определиться с линией политического поведения в эти несчастные времена, в которые ты живешь». Рустик последовал этому увещеванию, поскольку оно касалось его намерения сопротивляться. Что же до его личных интересов, то мы увидим впоследствии, что он, мало пугаясь последствий, взял Тразею за образец и, подобно ему, нашел смерть при правлении другого Нерона, то есть Домициана.

Тразея, видя, что его друзья разошлись во мнениях по вопросу, по которому он их консультировал, сказал, что решит сам; и его выбором было не идти в сенат.

На следующий день две преторианские когорты заняли храм Венеры, построенный Цезарем. Вход в сенат был блокирован отрядом стражников в мирных одеждах, но они не слишком скрывали мечи, спрятанные под плащами. Войска были расставлены на всех подступах. Именно в этой устрашающей обстановке сенаторы вошли в зал, предназначенный для их собраний.

Квестор принцепса [чьи обязанности можно сравнить с обязанностями государственных секретарей у нас] зачитал послание, в котором император, не называя никого по имени, в целом жаловался на то, что сенаторы недостаточно усердно исполняют свои обязанности, подавая римским всадникам пример нерадивости, который становился заразительным. А чтобы яснее указать на Тразею, он добавил, что злоупотребление зашло так далеко, что сенаторы, достигшие консульства и обладавшие жреческими санами, предпочитают обязанностям своей должности заботу об украшении своих садов.

Это был намек, которым он вооружил тех, кто вместе с ним должен был выступить в роли обвинителей. Они ухватились за него, и после того, как Коссуциан начал, Эприй Марцелл настаивал с ещё большей яростью, присоединив к Тразее его зятя Гельвидия Приска, Пакония Агриппина – сына Пакония, казнённого при Тиберии, – и Курция Монтана, молодого человека, выделявшегося достоинствами и талантами. Возвысив голос, Марцелл кричал, словно безумец, что речь идёт о спасении государства, что гордый мятежный дух подданных насилует естественную кротость принцепса.

«Да, – говорил он, – сенат слишком снисходителен, позволяя безнаказанно бросать ему вызов Тразее, который создаёт партию; Гельвидию Приску, разделяющему бешенство своего тестя; Паконию Агриппину, унаследовавшему от отца ненависть к императорам; Курцию Монтану, автору отвратительных стихов».

Марцелл ограничился упоминанием трёх последних, но с особой яростью обрушился на Тразею.

«Что думать, – говорил он, – о консуляре, который уклоняется от заседаний сената; о жреце, который не является на церемонию принесения обетов; о гражданине, избегающем присяги на верность? Нарушая все гражданские и религиозные обычаи наших предков, разве Тразея не объявляет себя открыто изменником и врагом? Прежде он гордился обязанностями сенатора, радовался, защищая хулителей принцепса. Пусть вернётся к прежним путям, пусть явится и укажет, что он хочет изменить и реформировать. Мы легче перенесём подробную критику каждого пункта, чем молчание, которое осуждает всё разом.

Что ему не нравится в нынешнем положении дел? Мир, установленный во всей вселенной? Победы, которые мы одерживаем без потерь в наших войсках? Он скорбит о благоденствии государства; площади, театры, храмы внушают ему ужас, как пустыни. Он грозит нам изгнанием. Не потакайте, отцы сенаторы, столь странному капризу честолюбия. Раз он не признаёт здесь ни сената, ни магистратов, ни республики, пусть он смертью избавит себя от города, от которого давно отрёкся ненавистью и вид которого не может более выносить».

Вот речь, которую Марцелл сопровождал угрожающими жестами [r], пылким тоном, огнем гнева, сверкавшим в его глазах и на лице. Сенат остался в оцепенении. Это была не та мрачная печаль, к которой собрание привыкло из-за повторяющихся обвинений. Сильный ужас охватил умы при виде вооруженных солдат, окруживших собрание; а уважение к добродетели Тразеи, чей образ представлялся им в почтительном свете, довело скорбь до предела.

Сердца сжимались и за тех, кого злоба связала с ним узами несчастья: за Гельвидия Приска, ставшего жертвой невинного союза; за Пакония, которому вменяли в вину лишь несчастье отца, столь же невинного, как и он сам, несправедливо осужденного на смерть Тиберием; за Курция Монтана, чья добродетельная юность проявилась лишь в законном использовании поэтического дара.

Но, как будто горя было мало, явился Осторий Сабин, обвинитель Сорана. Преступления, в которых он его обвинял, были, как я уже говорил, дружеские связи с Рубеллием Плавтом и подозрительное поведение при управлении провинцией Азией – чрезмерная уступчивость к народу и больше заботы о собственной славе, чем о пользе службы. К этим старым обвинениям он добавил новое, совсем свежее, втягивавшее дочь в опасность отца. Он обвинял Сервилию (так звали эту молодую особу) в том, что она давала деньги волшебникам – и говорил правду. Сервилия, встревоженная опасностью, угрожавшей отцу, и руководствуясь более любовью, чем благоразумием, несвойственным ее возрасту, обращалась к волшебникам, но лишь для того, чтобы узнать судьбу своей семьи и выяснить, смягчится ли Нерон, не будет ли ужасных последствий у уголовного процесса против Сорана, который велся в сенате.

Сервилию вызвали в сенат, и перед консульским судом предстали, с одной стороны, стареющий отец, а с другой – его дочь, не достигшая еще двадцати лет, только что пережившая жестокий удар из-за изгнания мужа, Анния Поллиона, заподозренного в участии в заговоре. Фактически овдовевшая и уже проливавшая слезы из-за разлуки с супругом, она даже не смела взглянуть на отца, чью опасность, казалось, лишь усугубила.

Когда обвинитель спросил ее, не продала ли она свои свадебные украшения и жемчужное ожерелье, чтобы добыть деньги для магических жертвоприношений, она упала на землю и долго лежала, залитая слезами, не в силах говорить. Наконец, поднявшись, она обняла алтари богов, почитаемых в месте собрания, и сказала:

– Я не призывала ни одного бога, чей культ был бы нечестив, не совершала обрядов, ведущих к преступной цели. В этих несчастных молитвах, которые мне ставят в вину, я просила лишь одного – чтобы вы, Цезарь [9], вы, знаменитые сенаторы, сохранили мне отца, столь достойного моей любви. Я отдала свои драгоценности и все украшения, как отдала бы жизнь и кровь, если бы их потребовали. Я не знала этих людей – пусть они отвечают за имя, которым называют себя, и за искусство, которое практикуют. Что до меня, я упоминала имя принцепса лишь среди божеств. В конце концов, мой несчастный отец ничего не знал о моих действиях, и если это преступление – я одна виновна.

Пока она еще говорила, Соран возвысил голос и заявил, что его дочь не сопровождала его в Азии, что она была слишком молода, чтобы знать Плавта, что ее не касались подозрения, павшие на ее мужа, и что вся ее вина – в чрезмерной дочерней преданности.

– Отделите ее дело от моего, – сказал он, – и решайте мою судьбу как угодно.

Он бросился обнимать дочь, которая тоже устремилась к нему, но ликторы встали между ними и остановили их.

Затем выслушали свидетелей, среди которых П. Эгнатий Целер вызвал всеобщее негодование. Это был мнимый философ, клиент Сорана, подкупленный деньгами и подкреплявший ложные показания против своего патрона стоической важностью – утонченный лицемер, научившийся являть в своей внешности образ добродетели, скрывая под этим прекрасным обликом вероломное сердце, преданное честолюбию и корысти. Его недостойное поведение в этом деле разоблачило его и стало уроком, который, по словам Тацита, должен научить людей остерегаться не только явных негодяев, промышляющих обманом и совершающих всевозможные постыдные поступки, но и тех, кто с прекрасной внешностью обманывает тем вернее, чем меньше от них ждут подвоха.

Древний схолиаст Ювенала добавляет еще один оттенок черноты к вероломству Эгнатия, утверждая, что это он направил Сервилию к волшебникам, а затем сам же донес на преступление, которое ей посоветовал.

Другой свидетель по тому же делу представлял собой совершенно иную личность. Кассий Асклепиодот, один из первых в Вифинии по знатности и богатству, проявил к обвиняемому Сорану ту же преданность, которую выказывал ему в дни его процветания, и, вызвав тем неудовольствие принцепса, был отправлен в изгнание: «до такой степени, – говорит Тацит [10], – боги равнодушны к добрым и дурным примерам, к пороку и добродетели». Это эпикурейское замечание тем более неуместно, что в данном случае Провидение позаботилось оправдаться даже в глазах людей. Дион утверждает, что Асклепиодот был возвращен из изгнания при Гальбе, а мы приведем, согласно самому Тациту [11], сведения о осуждении и наказании Эгнатия.

Тразея, Соранус и Сервилия были приговорены к смерти с правом выбрать способ ухода из жизни. Бельвидий и Паковий были изгнаны из Италии. Император даровал помилование Монтану по просьбе его отца, при условии, что тот откажется от всех государственных должностей. Обвинители слишком хорошо послужили Нерону, чтобы не быть вознагражденными. Коссуциан и Марцелл получили по пять миллионов сестерциев [12], Осторию же было выдано двенадцатьсот тысяч [13] вместе с квесторскими знаками отличия.

Тразея провел день в своих садах в окружении множества знатных лиц обоего пола, беседуя главным образом с Деметрием, философом-киником, которого Сенека во многих местах хвалит.

Судя по серьезности их вида и отдельным словам, произнесенным громче остальных, их разговор касался природы души и ее отделения от тела, когда прибыл Домиций Цецилиан, один из близких друзей Тразеи, с известием о решении сената. Все присутствующие разразились слезами и горькими жалобами. Тразея убеждал их поскорее удалиться и не связывать свою судьбу с судьбой осужденного. Его жена хотела последовать примеру знаменитой Аррии, чьей дочерью она была, и умереть вместе с ним. Но он отговорил ее от этого намерения и умолил сохранить себя ради их дочери, не лишая ее последней опоры в то время, как смерть отнимала у нее отца, а изгнание – мужа.

Распорядившись обо всем, он вышел из сада и направился в галерею, где увидел приближающегося квестора консула, присланного объявить ему приговор и присутствовать при исполнении казни. Тразея встретил его с видом, почти выражавшим радость, ибо узнал, что его зять Гельвидий был лишь изгнан; получив копию приговора, он тотчас вошел в комнату вместе с квестором, зятем и философом Деметрием. Там он велел вскрыть себе вены на обеих руках и, подобно Сенеке, окропил пол своей кровью, воскликнув: «Возливаем возлияние Юпитеру Освободителю!» Затем, обратившись к квестору, которого пригласил подойти ближе, сказал: «Внимательно смотрите, юноша! Молю богов, чтобы это не стало для вас дурным предзнаменованием. Но вы рождены в такое время, когда полезно укреплять мужество примерами стойкости». Смерть заставила себя долго ждать, и страдания стали мучительными. Это все, что нам известно о последних мгновениях Тразеи, ибо здесь Тацит внезапно обрывается. Мы лишились конца шестнадцатой книги его «Анналов», где содержались события остальной части правления Нерона.

По той же причине у нас нет подробностей о смерти Бареи Сорана и его дочери, которые, несомненно, были обстоятельно описаны Тацитом.

В отсутствие этих подробностей, быть может, более любопытных, чем полезных, я приведу здесь два афоризма Тразеи, сохраненные Плинием Младшим и могущие считаться важными наставлениями. Этот великий человек был исполнен кротости [14] – черта, свойственная благородным душам – и часто говорил: «Кто ненавидит пороки, тот ненавидит людей» – максиму, которую добрым людям полезно помнить, дабы не предаваться яростному рвению, порой направленному против личностей, тогда как они полагают, что сражаются лишь за интересы добродетели. Другое изречение Тразеи касается адвокатов и различных типов дел, которые, по его мнению, им подобало брать. Он считал, что они должны защищать дела своих друзей [15], дела брошенные, а также те, что могут служить примером и затрагивать вопросы нравственности. Без сомнения, он предполагал в основе справедливость и доброе право. Профессия адвоката у римлян исполнялась с величайшим благородством и отнюдь не была – по крайней мере для тех, кто дорожил безупречной честностью – средством обогащения.

Я сказал, что Паконий Агриппин был осуждён вместе с Тразеей, но лишь к изгнанию. Мы узнаём от Арриана, что он проявил стойкость и хладнокровие, достойные восхищения. Когда в сенате шло разбирательство его дела, кто-то пришёл предупредить его об этом: «Отлично, – сказал он, – но сейчас время, когда я обычно делаю упражнения и принимаю ванну: давайте следовать нашему распорядку». Некоторое время спустя ему сообщили: «Вы осуждены». «К чему?» – спросил он. «К изгнанию или к смерти?» – «К изгнанию», – ответили ему. «А моё имущество конфисковано?» – «Нет». – «Тогда пойдёмте поужинать в Арицию». Вряд ли нужно напоминать, что душа такой закалки сформировалась в школе стоиков.

Другой философ-стоик, Корнут, учитель Персия и Лукана, был также отправлен в изгнание, но по иной причине. Нерон задумал изложить всю римскую историю в стихах и, прежде чем начать, размышлял, сколько книг он посвятит своей поэме. Он советовался по этому поводу с теми, кто считался знатоком литературы и вкуса, среди которых Корнут занимал видное место. Один из них предложил ему сочинить произведение из четырёхсот книг. «Это слишком много, – сказал Корнут, – никто их не прочтёт». Ему возразили, что Хрисипп, которого он беспрестанно хвалит, написал гораздо больше. «Разница велика, – ответил Корнут, – книги Хрисиппа полезны для человеческой жизни и способствуют исправлению нравов». Нерон был так раздражён этой прямотой, что едва не приказал казнить Корнута; впрочем, ограничился его изгнанием.

Таковы были предвестия великолепных празднеств и пышной помпы, которые Нерон устроил по случаю приёма Тиридата. Я уже говорил, что парфянский князь прибыл к нему в Неаполь. Приблизившись, он опустился на колени, сложил руки, назвал его своим господином и повелителем и, наконец, поклонился ему. Однако он отказался снять свой меч: более того, прибил его к ножнам гвоздями, и Нерон ещё больше возгордился этим. По пути в Рим он устроил ему в Путеолах гладиаторский бой, расходы на который взял на себя вольноотпущенник императора Патробий. Когда они въехали в Рим, весь город был освещён, а дома украшены гирляндами и венками. Но особенно не жалели средств для празднования дня, когда Тиридат получил от Нерона корону Армении.

Эта церемония состоялась на форуме, середина которого была заполнена огромной толпой, распределённой по трибам, в белых одеждах и лавровых венках. Вокруг в строгом порядке выстроились преторианские когорты, чьё оружие и знамёна сверкали ослепительным блеском. Крыши домов, окружавших площадь, были скрыты множеством зевак. Всё было подготовлено ещё ночью, и Нерон ранним утром прибыл на форум в одежде триумфатора, в сопровождении сената и своей охраны; взойдя на ораторскую трибуну, он сел на курульное кресло. Затем появился Тиридат со всей своей свитой и, пройдя между двумя шеренгами солдат, приблизился к Нерону и пал перед ним на колени. Вся толпа издала громкий крик, который так испугал Тиридата, не ожидавшего этого, что он онемел. Но народу приказали замолчать. Нерон поднял Тиридата и поцеловал его; парфянский князь, придя в себя, произнёс краткую речь, в которой трудно было узнать гордость Аршакидов. «Государь, – сказал он, – хотя я происхожу от Аршака и являюсь братом царей Вологеза и Пакора, я признаю себя вашим рабом. Вы – мой бог, и я пришёл поклониться вам, как поклоняюсь солнцу. Моя судьба будет зависеть от ваших всесильных повелений, ибо я подчинён вам, как Парке и Фортуне».

Речь эта была переведена для народа бывшим претором.

Ничто не может сравниться с низостью этих слов, кроме разве что высокомерия ответа Нерона. «Ты поступил правильно, – сказал он Тиридату, – явившись лично за моими милостями. То, чего не оставил тебе твой отец и чего не смогли сохранить для тебя твои братья, я дарю тебе по своей щедрости и делаю тебя царём Армении, дабы весь мир знал, что мне принадлежит право давать и отнимать короны». После этих слов Тиридат сел у его ног на низкое сиденье, и император возложил ему на лоб диадему под громкие аплодисменты, огласившие площадь.

Церемония завершилась играми невероятной пышности. Театр, на котором они проходили, и весь внутренний контур огромного здания, вмещавшего зрителей, были покрыты золотом. Золото сверкало на декорациях и всём, что служило для зрелища, так что этот день назвали «золотым днём». Над театром, чтобы защитить его от солнечного зноя, был натянут пурпурный балдахин, в центре которого Нерон приказал вышить себя, управляющего колесницей, а всё поле было усыпано золотыми звёздами. После игр последовал великолепный пир, который Нерон дал в честь Тиридата; и чтобы варварский князь узнал все его таланты, он играл на сцене на музыкальных инструментах, а затем участвовал в гонках в цирке, одетый в зелёную куртку возничего.

Он получил от всей этой помпы, смешанной с таким унижением, заслуженную награду – презрение Тиридата, который, сравнивая такого принца с Корбулоном, не мог понять, как этот великий полководец соглашался подчиняться столь недостойному властителю. Он даже не скрывал этого от Нерона и однажды сказал ему: «Государь, у вас есть верный раб – Корбулон». Но Нерон не понял или сделал вид, что не понял. Ибо вскоре мы увидим, как сильно он боялся Корбулона.

Впрочем, Тиридат весьма ловко угождал Нерону и старался быть приятным ему лестью, за что был щедро вознаграждён. Полученные им дары оценивались в двести миллионов сестерциев [16]. Он также получил разрешение восстановить Арташат и, чтобы грамотно спланировать и осуществить этот грандиозный проект, взял с собой при отъезде из Рима множество мастеров, часть которых предоставил Нерон, а остальных соблазнил обещаниями и подарками царь Армении. Однако Корбулон разрешил покинуть пределы империи только тем, кто получил отпуск от императора – мудрая предосторожность, доказывающая, что Корбулон был столь же искусным политиком, сколь и великим полководцем. Это поведение ещё больше повысило уважение к нему Тиридата.

Этот князь научился в Риме преодолевать свои предрассудки. Он избавился от суеверного страха перед морем и без колебаний сел на корабль в Брундизии, чтобы отплыть в Грецию. Вернувшись в Армению, он восстановил Арташат, переименовав его в Неронию.

Нерон превратил дань уважения, принесённую ему Тиридатом, в повод для триумфа, словно это была великая победа. Он был провозглашён императором, торжественно возложил лавровую ветвь на Капитолий и, приписав себе славу умиротворения вселенной, закрыл храм Януса.

Он очень хотел научиться магии у Тиридата. Одной из его страстей было желание стать искусным магом, и он был не менее безумно увлечён этим отвратительным искусством, чем музыкой и гонками на колесницах. Всё было подчинено его власти; никакие угрызения совести его не останавливали: так, он не жалел ни денег, ни преступлений, чтобы достичь своей цели, но все попытки оказались тщетными. Когда к нему прибыл Тиридат, который был магом и привёл с собой других магов из своей страны, Нерон решил, что наконец нашёл то, что искал, и действительно, парфянские маги приложили все усилия, чтобы удовлетворить его. Но им удалось лишь убедить его, что их мнимая наука – чистейший обман. Плиний, от которого мы узнаём эти факты, делает вывод из столь яркого примера, что магия столь же тщетна, сколь и преступна [17], и если те, кто выдаёт себя за магов, иногда совершают нечто необычное, то благодаря естественным свойствам каких-то неизвестных снадобий, а не лживому искусству, которое они проповедуют.

Нерону показалось прекрасным принять почести и поклонение от Тиридата, и он возжелал повторить подобную сцену с Вологесом. Поэтому он неоднократно настаивал, чтобы парфянский царь приехал в Рим, пока тот, устав от его назойливости, не написал ему: «Вам гораздо легче, чем мне, переплыть море. Отправляйтесь в Азию, и тогда мы договоримся о встрече».

Нерон разгневался на этот ответ, и ему пришла в голову мысль пойти войной на парфян. Он предавался и другим фантазиям: отправил разведывательные экспедиции – с одной стороны, к эфиопам, с другой – к народам, обитавшим у Каспийских ворот, словно замышляя завоевать эти далекие земли. Он перебросил отряды из Германии, Британии и Иллирии, которые двинулись на Восток, а в Италии набрал легион из новобранцев – все высокие, шести футов ростом, – и назвал это формирование «фалангой Александра Великого».

Если бы он не был столь же труслив, сколь тщеславен, у него был прекрасный случай прославиться в военных делах. В том же году вспыхнуло восстание иудеев [18]. Но вместо того, чтобы лично отправиться наводить порядок и снискать славу триумфатора, он поручил Веспасиану вести эту тяжелую и опасную войну. Я расскажу в другом месте подробно о великом событии – гибели иудеев, осаде и взятии Иерусалима. Чтобы не нарушать здесь хронологию, вернемся к Нерону, чьи грандиозные планы свелись к путешествию в Грецию ради завоевания театральных венков.

Светоний [19] так описывает причину, побудившую его к этому путешествию: греческие города, где проводились музыкальные и театральные состязания, постановили посылать ему все венки, присужденные музыкантам. Он принимал их с величайшим удовольствием, а послы, доставившие их, неизменно первыми получали аудиенцию; часто он даже приглашал их к своему столу. Однажды за трапезой несколько послов попросили его спеть, и, осыпав его самыми лестными похвалами, он воскликнул, что «только греки разбираются в музыке, только они достойны его и его таланта». Итак, в конце года он отправился в Грецию и провел там почти весь следующий год, когда консулами были Капитон и Руф.

Полагаю, следует упомянуть перед этим путешествием смерть Антонии, дочери Клавдия, о которой не говорится в сохранившихся трудах Тацита. Нерон хотел жениться на этой принцессе, но, получив отказ, заподозрил в ней честолюбивые замыслы и приказал убить.

Вероятно, тогда же он женился на Статилии Мессалине, с которой давно состоял в прелюбодейной связи, предварительно умертвив ее мужа Вестина Аттика.

Л. Фонтей Капитон – Г. Юлий Руф. 818 год от основания Рима. 67 год от Р. Х.

Нерон взял с собой в путешествие столько людей, что их хватило бы на покорение парфян и всего Востока – если бы это были воины. Но это были солдаты, достойные такого полководца: вместо оружия они несли музыкальные инструменты, театральные маски и сандалии.

Едва он прибыл в Кассиопею на острове Коркира, как сразу же спел перед алтарем Юпитера Кассия. Затем он объехал все игры Греции, приказав собрать их в один год, пренебрегая древними традициями, согласно которым они проводились в разное время. Так, Олимпийские игры, назначенные на июнь 816 года от основания Рима, были по его приказу отложены до его прибытия. Нарушив все правила, он добавил к ним музыкальные состязания, хотя в Олимпии не было даже театра – только стадион для гонок на колесницах и кулачных боев. Он хотел умножить число венков и возвеличить музыку, одну из своих страстей. Всегда любивший экстравагантность, он попытался участвовать в гонках на колеснице, запряженной десятью лошадьми, хотя в одной из своих поэм сам обвинял Митридата в безрассудстве за подобную попытку. У него вышло крайне неудачно: он выпал из колесницы, и, хотя его водворили обратно, он не выдержал тряски и сошел с дистанции, не завершив гонку. Тем не менее, его провозгласили победителем и увенчали лаврами.

Он также соревновался на Истмийских, Пифийских, Немейских и всех прочих играх Греции, как я уже говорил, и в общей сложности завоевал 1800 венков.

Повсюду он сам торжественно объявлял о своих победах, исполняя роль глашатая – должность, которую обычно занимали профессионалы. Нерон, чье благородное честолюбие простиралось на все, связанное со зрелищами, вставал в ряд с соперниками, и, разумеется, его неизменно предпочитали. Дион приводит текст этого объявления, для понимания которого следует заметить, что на этих прославленных играх слава победителя распространялась на его родину, и венок считался дарованным городу, гражданином которого он был. Вот как звучала формула в данном случае:

«НЕРОН, ЦЕЗАРЬ, ПОБЕДИЛ В ТАКОМ-ТО СОСТЯЗАНИИ (название), И ВЕНОК ДОСТАЛСЯ РИМСКОМУ НАРОДУ И ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРОЙ ОН ПРАВИТ».

Во всем его стремление к превосходству вырождалось в низкую зависть. Не желая делить ни с кем славу этих побед, которыми так кичился, он приказал сбросить в ямы, разрушить и уничтожить статуи тех, кто в древности завоевывал венки на четырех великих играх (которые я упомянул особо и которые назывались священными). Он также принудил некоего Паммена, прославившегося при Гае, а теперь старого и удалившегося от дел, снова выйти на арену и состязаться с ним – чтобы победа над истощенным противником дала ему право бесчестить его статуи.

Я наблюдал в другом месте, насколько он подчинялся законам подобных состязаний; какое почтение, какое уважение он проявлял к своим судьям. Но его соперники всегда видели перед собой Нерона. В этом жестоко убедился один греческий певец, искусный в своем деле, но плохой политик, который, соревнуясь с ним за награду, осмелился проявить весь свой талант и упорно отказывался уступить ему венок. Пока он пел и восхищал всю аудиторию, Нерон приказал актерам, служившим ему помощниками во время представления, выйти на сцену. Они схватили неосторожного музыканта, прижали его к колонне и пронзили ему горло стилетами, спрятанными в их восковых табличках.

В награду Греции, подарившей ему множество побед и венков, Нерон объявил ее свободной и сам провозгласил это на Истмийских играх, желая повторить пример Квинтия Фламиния, победителя Филиппа, царя Македонии. Но если милость, некогда оказанная грекам Фламинием, заключалась скорее в названии свободы, чем в реальных преимуществах (как можно заметить в «Истории республики»), то подобное благодеяние Нерона было еще менее существенным. Дион утверждает, что лишь немногие частные лица получили от него денежные подарки, которые вскоре были отобраны Гальбой. В остальном же убийства знатных людей, конфискация имущества богачей, разграбление храмов – вот, по словам этого историка, плоды, которые Греция получила от присутствия Нерона.

Однако следует признать, что для греков было приятно управляться своими законами и магистратами и быть освобожденными от дани. Плутарх и Павсаний [20] говорят об этом в таком смысле и не презирают дар, сделанный Нероном Греции. Она недолго им пользовалась, и Веспасиан восстановил прежний порядок.

Небесполезно заметить, что, поскольку Ахайя была провинцией римского народа, Нерон счел себя обязанным возместить ему утрату, уступив взамен Сардинию.

Он не посетил ни Афины, ни Лакедемон, что объясняли угрызениями совести за его преступления: в Афинах он боялся храма, воздвигнутого Эвменидам, а в Лакедемоне – памяти Ликурга и его мудрых законов. Я уже говорил, что по подобной же причине он не осмелился явиться на Элевсинские мистерии Цереры.

Он отправился в Дельфы и вопросил оракула Аполлона, который, по свидетельству Светония [21], предостерег его «остерегаться семидесяти трех лет». Нерон подумал, что смысл ответа оракула в том, что он доживет до этого возраста, и, так как ему еще не было тридцати, он остался очень доволен обещанием такой долгой жизни. Но Аполлон расставил ему ловушку, указывая на Гальбу, который вскоре после этого сменил его на престоле, будучи семидесяти трех лет от роду. Все это очень похоже на сказку; и если Пифия сначала сказала ему несколько лестных слов, то вскоре изменила тон: она приравняла его к Алкмеону и Оресту, убийцам своих матерей, что так разгневало его против бога, что он конфисковал в свою пользу землю Кирры, которой Дельфийский храм владел многие века, а чтобы осквернить устье оракула (это было отверстие в земле, откуда выходили испарения, вдохновлявшие жрицу на пророческое безумие), он приказал пролить там кровь нескольких зарезанных по его приказу людей, после чего велел закрыть вход.

Одна полезная мысль пришла ему в голову, пока он был в Греции. Он решил прорыть Коринфский перешеек, имевший всего пять миль в ширину, чтобы избавить мореплавателей, направляющихся из Ионического моря в Эгейское, от необходимости огибать Пелопоннес. Суеверие народа противилось этому замыслу. Боялись нарушить порядок природы, соединив то, что она разделила. В подтверждение этого мнения приводились факты, преувеличенные или даже выдуманные страхом. Говорили, что при первом ударе по земле из нее хлынула кровь; что слышались как бы стоны, доносившиеся из подземных пещер, и что призраки являлись жителям окрестностей. Это предубеждение распространялось не только среди простонародья. Плиний [22], вовсе не суеверный, говорит о попытке прорыть перешеек как о злополучной дерзости и в доказательство приводит печальную участь четырех государей, пытавшихся это сделать: Деметрия Полиоркета, Цезаря, Калигулы и Нерона.

Последний не дал запугать себя пустыми страхами; чтобы преодолеть все сомнения, он, ободрив преторианских солдат речью, сам взялся за дело, но способом, вполне соответствующим его характеру. Выйдя из палатки, поставленной для него на берегу, он начал с пения гимна Нептуну и Амфитрите, а также краткого обращения к Левкотее и Меликерту, морским божествам второго разряда. Затем, когда интендант Ахайи подал ему золотую кирку, он взял ее и трижды ударил по земле под аплодисменты и приветствия бесчисленной толпы. Потом он насыпал немного песка в корзину, взвалил ее на плечи и удалился, полагая, как говорит один древний автор, что затмил славу подвигов Геркулеса.

Число рабочих было огромно. Нерон собрал их отовсюду, выпустив из тюрем по всей империи всех заключенных; Веспасиан, по свидетельству Иосифа [23], прислал ему тысячу молодых и крепких иудеев, выбранных из множества пленников, которых он захватил.

Распределение работ было организовано таким образом, что простые земляные участки доставались солдатам, а каменистые и трудные места отводились тем, кого принуждали к труду как преступников или рабов.

В их числе, если верить Филострату [24], был философ Музоний Руф, римский всадник, изгнанный из Рима, как я уже упоминал, в связи с заговором Пизона, заключённый на острове Гиара, а затем переведённый с этого острова на перешеек, где он работал в цепях среди каторжников. Киник Деметрий, бежавший от гнева Нерона в Грецию, увидел Музония в этом унизительном состоянии, недостойном его положения и добродетели, и выразил глубокое сочувствие его печальной участи. Музоний, не выпуская лопаты и продолжая с усилием копать, ответил ему: «Ты скорбишь о том, что я тружусь, прорывая перешеек на благо Греции! Неужели ты предпочёл бы видеть меня поющим и играющим на сцене, как Нерон?»

Работы начались со стороны Ионического моря, в месте под названием Лехей – гавани, принадлежавшей Коринфу. Работы велись энергично в течение семидесяти пяти дней [25], за которые было прорыто около четырёх стадий – едва ли десятой части длины перешейка. На семьдесят пятый день неожиданно пришёл приказ от Нерона, остававшегося в Коринфе, прекратить работы.

Тогда же были приведены два объяснения этой перемены. Некоторые утверждали, что египетские математики, к которым император обратился за советом, измерив уровень двух морей, омывающих Пелопоннес с запада и востока, обнаружили, что воды Ионического моря находятся выше, чем воды Эгейского. Из-за этого возникли опасения, что если они соединятся через канал, прорытый через перешеек, то остров Эгина и низменные земли со стороны Эгейского моря могут быть затоплены. Однако законы гидростатики опровергают это утверждение: поскольку оба моря уже соединены к югу от Пелопоннеса, их уровни неизбежно должны выравниваться. Кроме того, Нерон был настолько не склонен прислушиваться к возражениям, что даже Фалес и Архимед не смогли бы отговорить его от раз принятого решения – особенно если оно, как в данном случае, казалось ему необычным, невероятно сложным и до этого безуспешно предпринимавшимся тремя могущественными правителями. Гораздо вероятнее, что Нерон отказался от своего замысла из-за опасений перед волнениями, вызванными его отсутствием в Италии. Угроза наводнения стала лишь предлогом, который он распространил, чтобы скрыть истинную причину. Его вольноотпущенник Гелий, оставленный в Риме с неограниченными полномочиями, неоднократно писал ему, что присутствие императора в столице необходимо. Но Нерон, которого привлекали лишь пустые развлечения и который превыше всего ценил награды за музыкальные и колесничные состязания, ответил ему так: «Хотя ты советуешь мне и желаешь моего скорейшего возвращения в Италию, тебе следовало бы желать, чтобы я явился туда с достойной Нерона славой». Однако в конце концов встревоженный Гелий лично прибыл в Грецию и, сообщив Нерону о готовящемся в Риме заговоре, напугал его и заставил отправиться обратно.

Но прежде чем последовать за ним в Италию, следует рассказать о проявлениях его жестокости – ведь до сих пор речь шла лишь о его развлечениях в Греции.

Я с полным основанием приписываю Нерону злодеяния Гелия, поскольку тот действовал лишь по его поручению. Как я уже говорил, Нерон предоставил ему неограниченную власть. Согласно Диону, римский народ в то время имел двух императоров – Нерона и Гелия, и было неясно, кто из них хуже, разве что Нерон вызывал большее презрение, унижаясь до роли музыканта, в то время как вольноотпущенник подражал тиранам. Гелий, не дожидаясь приказов Нерона, конфисковывал имущество, отправлял в изгнание и даже казнил не только простых людей, но и римских всадников и сенаторов. Так погибли два Сульпиция Камерина – отец и сын – под надуманным предлогом* их родового прозвища «Пуэтик», которое веками передавалось в их семье. Поскольку это слово звучало почти как «Питик» [26] (что могло означать «победитель Пифийских игр»), Гелий объявил, что они присваивают себе имя, которое принадлежит исключительно императору.

Грабежи шли рука об руку с жестокостью. Поликлет, другой вольноотпущенник, грабил в Риме, пока Гелий проливал кровь; и Нерон также держал при себе гарпию – Гальвию Криспиллию, женщину благородного происхождения, которая не краснела, будучи управительницей гнусного Спора, на котором Нерон тогда женился, и которая делила с этим жалким евнухом добычу, награбленную в Греции.

Она в малом масштабе делала то, что Нерон совершал в большем. Для своих обширных и безумных затей, для щедрой раздачи подарков этому неистовому императору требовались колоссальные суммы денег; а его подозрительность ко всему значительному в империи, соединяясь с алчностью, привела к тому, что он приказал своим приспешникам убить или вынудил покончить с собой самых знатных и богатых из тех, кто до сих пор избегал его жестокости.

Корбулон обладал слишком большими заслугами, чтобы не раздражать ревнивые подозрения этого жестокого принца. Правда, если бы он был способен на честолюбивые замыслы, римляне сами призвали бы его к власти. Но, неизменно преданный долгу, он даже позаботился отправить вместе с Тиридатом своего зятя Анния Вивиана, чтобы тот служил Нерону залогом его верности. Наградой за столь чистую и высокую линию поведения стала смерть. Нерон вызвал его письмом, полным уверений в дружбе, называя его своим благодетелем и отцом. Корбулон повиновался. Но едва он прибыл в Кенхреи, порт Коринфа со стороны Эгейского моря, как получил приказ умереть. Тогда он раскаялся в своей добродетели, вознаграждённой чёрной неблагодарностью, и, не научившись руководствоваться принципами, возвышающимися над всеми человеческими событиями, воскликнул: «Я вполне этого заслуживаю!» – и, взяв меч, вонзил его себе в грудь.

Нерон был убеждён, что его пребывание в Греции и удаление от столицы дают ему возможность творить жестокости свободнее и с меньшей оглаской, и с этой целью он взял с собой или вызвал к себе нескольких знатных лиц, которых ненавидел и подозревал. В их числе были два брата по имени Скрибоний, один по прозвищу Руф, другой – Прокул, жившие в полном согласии. Один образ жизни, один дом, один стол. Они даже не делили наследство отца, владея им сообща. Они с равным успехом шли по пути почёта и одновременно стали наместниками: один – Верхней, другой – Нижней Германии. Эта столь похвальная братская сердечность показалась Нерону заговором против него. Их знатность и богатство делали их в его глазах опасными. Он вызвал их, и когда по его приказу они прибыли в Грецию, подослал к ним обвинителей, которые изнуряли их клеветническими наветами. Обвиняемые хотели защищаться, но не смогли добиться ни слушания, ни возможности оправдаться и были вынуждены вскрыть себе вены.

Я считаю нужным отнести к этому же времени смерть Красса, о которой не упоминают ни Дион, ни «Анналы» Тацита, хотя он погиб при Нероне. Он принадлежал к дому, столь же несчастному, сколь и знатному, и казалось, что Красс и Помпей, его предки, передали своим потомкам рок, связанный с их именами. Его отец Красс, мать Скрибония и брат Гней Помпей Магн были казнены Клавдием. Его самого обвинил Аквилий Регул, молодой человек крайне злобного нрава, который, обладая некоторыми способностями, умел употреблять их только во зло. Подробности этого дела нам неизвестны. Красс был осуждён и погиб насильственной смертью, оставив двух братьев, чья судьба, как мы увидим далее, оказалась столь же печальной, как и его: Красса Скрибониана и Пизона, тогда сосланного, а впоследствии, к несчастью, усыновлённого Гальбой. Обвинитель получил в награду за свою гнусную службу консульские знаки отличия, денежную выплату в семь миллионов сестерциев [27] и некое жреческое звание, которое не уточняется.

Даже те, кто способствовал удовольствиям Нерона, не были защищены от его жестокости: он казнил пантомима Париса за то, что, пытаясь научиться у него искусству пантомимы, не преуспел в этом или (что почти одно и то же) потому, что видел в нём соперника, чья блестящая игра затмевала его самого.

Цецина Туск, сын его кормилицы, которого он назначил префектом Египта, был наказан мягко и, вероятно, счёл себя счастливым, отделась лишь изгнанием. Его преступление состояло в том, что он воспользовался банями, построенными в Александрии для Нерона, когда ожидали его приезда в Египет.

Но особенно непреклонную ненависть он питал к сенату. Отправив в изгнание или погубив столь многих членов этого почтенного собрания, он уже не скрывал своего намерения истребить его целиком и заменить сенаторов римскими всадниками и своими вольноотпущенниками на постах управляющих провинциями и командующих армиями. Было замечено, что в молитве, которую он громко и внятно произнес при начале работ по прорытию Коринфского перешейка, он опустил имя сената и просил богов лишь о том, чтобы предприятие увенчалось успехом для него и римского народа.

Нерон, всё более стараясь заслужить народную ненависть, не оставил ни одного гражданина, который не желал бы ему смерти. Когда стало известно, что он покинул Грецию, и так как время года было неблагоприятным, все лелеяли надежду, что он погибнет во время пути. Они ошиблись: он благополучно прибыл в Италию, и пришлось изображать радость, тогда как сердца были переполнены стыдом и скорбью.

Ещё до его возвращения сенат заранее издал указы, полные лести, предписывающие возносить благодарности богам за его победы на греческих играх и назначающие столько празднеств, что на них не хватило бы и целого года.

Пока его опьяняли ложными похвалами, Вициний [Vicinius] плел против него заговор. Ибо я не вижу более подходящего места для упоминания об этом событии, о котором лишь вскользь говорит Светоний [28]. Вероятно, смутные слухи об этой опасности и стали причиной тревоги Гелия. Заговор был раскрыт в Беневенте, когда Нерон проезжал там по пути в Рим. Излишне говорить, что по этому поводу он пролил реки крови. Его жестокость и без того не нуждалась в столь веских оправданиях.

Избавившись от этой тревоги, он занялся лишь триумфами, которые, как он считал, заслужил в Греции. Сперва он отпраздновал их с великой пышностью в Неаполе, ибо этот город был первым, где он публично испытал свои таланты. По его приказу часть стены была разрушена, как это делалось в честь победителей священных игр Греции, и он въехал через пролом на колеснице, запряжённой белыми конями. Такие же въезды он совершил в Антий, где родился, и в Альбу. Но главным образом он желал, чтобы вся его слава воссияла в Риме. Перед ним несли венки, которые он завоевал, числом тысяча восемьсот, как я уже упоминал, с надписями, указывающими название игр и вид состязания, в котором каждый был получен, имена побеждённых противников и прочие подобные подробности. Эти же надписи добавляли, что Нерон Цезарь – первый римлянин за всю историю мира, удостоившийся столь блистательных наград за доблесть и талант.

Затем следовал сам император в той самой колеснице, которой пользовался Август для своих триумфов. Он был облачён в пурпурную тогу и плащ, расшитый золотыми звёздами. На голове его красовался олимпийский венок из дикой оливы, а в правой руке он держал пифийский венок, сплетённый из лавровой ветви.

Рядом с ним стоял музыкант по имени Диодор. За колесницей шли нанятые рукоплескатели, которых он собрал в количестве, равном целому легиону. Они воспевали славу триумфатора, крича, что они – воины его триумфа. Сенат, всадники и народ сопровождали этот позорный парад, оглашая воздух возгласами, которые Дион сохранил для нас в их подлинных словах:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОБЕДИТЕЛЬ ОЛИМПИЙСКИХ ИГР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОБЕДИТЕЛЬ ПИФИЙСКИХ ИГР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

НЕРОН – НОВЫЙ ГЕРКУЛЕС!

НЕРОН – НОВЫЙ АПОЛЛОН!

ОН ОДИН ПОБЕДИЛ ВО ВСЕХ ВИДАХ СОСТЯЗАНИЙ И ИГР!

ОН ОДИН ЗА ВСЮ ЧЕРЕДУ ВЕКОВ УДОСТОИЛСЯ ЭТОЙ СЛАВЫ!

НЕБЕСНЫЙ ГОЛОС! СЧАСТЛИВЫ ТЕ, КТО СЛЫШИТ ТЕБЯ!

Весь город был освещён, украшен гирляндами, наполнен благоуханием ладана. Везде, где проезжал триумфатор, приносили жертвы, улицы были усыпаны шафрановой пылью; на него бросали цветы, ленты от венков и, что было странно для нравов того времени, птиц и кондитерские изделия. Была разрушена одна из арок Большого цирка. Вся процессия прошла через это место, вышла на площадь и направилась к храму Аполлона Палатинского. Другие триумфаторы несли свои дары на Капитолий; Нерон же, в своём особом триумфе, пожелал почтить бога искусств.

После завершения церемонии, чтобы увековечить память о своих победах, он поместил в своей спальне венки, завоёванные на священных играх. А назначив цирковые игры, он принёс туда те, что получил на других состязаниях, и повесил их на египетском обелиске, стоявшем на ипподроме.

Плутарх [29] где-то говорит, что мужество, основанное на твердом и серьезном характере, оживляется и возвышается наградами чести, которые, подобно благоприятному ветру, непрестанно подгоняют его и устремляют к той красоте добродетели, что являет ему все свои прелести. В таких душах награда – не плата, которую они получают, а залог, который они дают. Они стыдятся оставаться ниже своей славы и не превосходить ее повторением деяний, которые первоначально ее им снискали.

Это наблюдение подтверждается в отношении Нерона, но в противоположном смысле. Чем больше он покрывал себя позором, тем сильнее им увлекался; и обильный запас бесчестья, приобретенный им во время его путешествия по Греции, лишь питал и разжигал в нем это желание.

Он велел изображать себя в бронзе и мраморе, приказал чеканить свое изображение на монетах в одежде, в которой музыканты и исполнители выходили на сцену. Он доходил до крайностей в заботе о своем голосе, перестав даже обращаться с речами к войскам, поручая это другому лицу, даже в своем присутствии. Как в серьезных делах, так и в развлечениях, он никогда не обходился без внимательного наставника, который напоминал бы ему беречь грудь и прикрывать рот платком.

Совершенно смешиваясь с профессиональными музыкантами, он не счел зазорным, когда некий Ларцин, устраивавший игры, предложил ему миллион сестерциев за пение. Правда, он не принял эту сумму, но Тигеллин потребовал ее, и император выступил на сцене. Хотя он отказывался от вознаграждения, тем не менее, по низкому и бессмысленному своему обыкновению, он все же использовал это как средство для удовлетворения своих нужд. И когда предсказатели – или, возможно, те, кто предвидел неизбежные последствия его преступлений – пророчили, что однажды он будет покинут, он отвечал: «Хорошее ремесло кормит человека в любой земле».

Чтобы собрать в себе все виды позора, он усердно упражнялся в борьбе, и распространился слух, что он намеревается выступить как атлет на предстоящих Олимпийских играх. Сравнивая себя с Аполлоном в пении и с солнцем в искусстве управления колесницей, он хотел также подражать подвигам Геркулеса. Говорят, он приказал выпустить против себя льва, с которым намеревался сражаться обнаженным на арене перед всем народом, убив его дубиной или задушив в объятиях.

Наконец, человечество устало терпеть такого монстра и избавилось от него благодаря восстанию, сигнал к которому подал Виндекс, как я сейчас расскажу.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 4.

[2] Я последовал обычаю, принятому в наших семьях, называя в другом месте Кассия дядей Силана.

[3] Тацит приводит эту надпись: DUCI PARTIUM – «Вождю партии». Но в нашем языке «вождь партии» – выражение одиозное, тогда как dux partium на латыни имеет почетный смысл: иначе Нерон не вменил бы это в вину юристу Кассию. Я мог бы перевести как «защитник свободы», но такой вариант, передавая второстепенную идею, слишком далеко ушел бы от буквального смысла.

[4] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 17.

[5] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 10.

[6] В тексте здесь стоит Pollatia, но в книге XIV, 22 эта дама названа Antistia – и это имя ей более подходит, так как её отца звали Антистий.

[7] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 21.

[8] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 25.

[9] Даже неясно, присутствовал ли Нерон. Но мы уже видели, как Теренций обращался в сенате к Тиберию, хотя тот отсутствовал. Император считался вечным председателем сената.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 33.

[11] ТАЦИТ, «История», IV, 10 и 40.

[12] Шестьсот двадцать пять тысяч ливров = 919 049 франков по подсчетам г-на Летронна.

[13] Пятьдесят тысяч экю = 220 570 франков по подсчетам г-на Летронна.

[14] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 22.

[15] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VI, 29.

[16] Двадцать пять миллионов ливров = 36 761 960 франков по подсчетам г-на Летронна.

[17] ПЛИНИЙ, XXX, 2.

[18] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», II, 25; III, 1.

[19] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 22.

[20] ПЛУТАРХ, «Жизнь Фламинина»; ПАВСАНИЙ, «Ахайя».

[21] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 40.

[22] ПЛИНИЙ, IV, 14.

[23] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», III, последняя глава.

[24] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», V, 19.

[25] Я следую предположению г-на де Тиллемона, который в тексте Лукиана вместо ἑβδόμην καὶ πέμπτην («седьмой и пятый») читает ἑβδοηκοστὴν καὶ πέμπτην («семьдесят пятый»).

[26] Дифтонг œ, а также буквы u и y у римлян звучали очень похоже и почти не различались в произношении.

[27] Восемьсот семьдесят пять тысяч ливров = 1 286 668 франков по подсчетам г-на Летронна.

[28] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 36.

[29] ПЛУТАРХ, «Кориолан», 4.