Г. СИЛИЙ ИТАЛИК. – М. ГАЛЕРИЙ ТРАХАЛ. 819 г. от основания Рима. 68 г. от Р. Х.

Консулы последнего года правления Нерона, Силий Италик и Галерий Трахал, оба славились умственными талантами. Силий и сегодня хорошо известен благодаря своей поэме о Ганнибаловой войне, представляющей собой стихотворную историю. Поэзия стала лишь развлечением его старости: начинал он с судебного красноречия и снискал репутацию оратора. Однако при Нероне он запятнал свою честь, обвиняя различных лиц без даже плохого оправдания в виде принуждения. Позже он искупил этот позор безупречным поведением.

Трахал также был оратором, но в нём доминировала «телесная красноречивость», из-за чего его речи много теряли при чтении. Он обладал выдающимися внешними данными: высоким станом, огненным взором, величественным челом, выразительной жестикуляцией и, главное, самым прекрасным, густым и благозвучным голосом, какой только можно представить. Квинтилиан отмечает, что когда Трахал выступал в базилике Юлия, где одновременно заседали четыре суда, его слышали все, за ним следили, и – к досаде коллег – аплодировали сразу с четырёх трибуналов [1]. Его стиль соответствовал напыщенности произношения. Он любил пышность слов, звучные термины, фразы, заполняющие рот. Мы ещё упомянем о нём далее.

Нерон, погружённый в непристойные удовольствия, унижавшие его достоинство, вернулся в Неаполь для театральных представлений, когда узнал о восстании Виндекса в Галлии. Сохранившиеся источники не указывают иной причины этого мятежа, повлёкшего ужасные последствия, кроме отвращения к преступлениям принцепса, тиранившего человечество. Гай Юлий Виндекс, галл-аквитанец по рождению, потомок местных древних царей, чей отец, став сенатором при Клавдии, передал ему право и надежду на ту же должность, сочетал в себе качества, опасные для тирана: активность, ум, военный опыт, отвагу, а также героическую внешность. Возмущённый бесчинствами Нерона, он знал, что галлы тяготятся непосильными налогами. Будучи командующим в Галлии, он собрал собрание, где обличал Нерона, изображая его всеми мерзкими красками, которых тот заслуживал. Особо он подчёркивал унижение императорского величия ролью музыканта и актёра:

«Я видел, как он пел и играл на сцене, принимал любые роли. Не зовите его более Цезарем, императором, Августом – не оскверняйте эти священные имена. Он желает, чтобы его звали Тиестом, Эдипом, Алкмеоном, Орестом – именами, кои ему под стать. Сбросьте же позорное ярмо! Отомстите за себя, за римлян, верните свободу миру!»

Виндекс, понимая нужду в поддержке, тайно обратился к Гальбе, наместнику Тарраконской Испании, чьё знатное происхождение и слава делали его кандидатом на высшую власть, если трон опустеет.

Гальба, уже упоминавшийся нами, но требующий здесь подробного представления, происходил из рода Сульпициев – одного из древнейших в Риме, возвысившегося после изгнания царей. Его мать, Муммия Ахаика, была внучкой Муммия, разрушителя Коринфа, и правнучкой Квинта Лутация Катула, украшения Республики, уступавшего в могуществе Помпею и Цезарю из-за своей добродетели. Гальба особо гордился родством с Катулом, неизменно добавляя к титулам: ПРАВНУК КВ. КАТУЛА КАПИТОЛИЙСКОГО.

Он родился 24 декабря 747 г. от основания Рима (за 18 лет до смерти Августа). Покровительствуемый Ливией [2], которой он приходился роднёй, он достиг должностей раньше законного возраста. Консулом при Тиберии (784 г. от основания Рима) он сменил Гн. Домиция, отца Нерона, а его преемником стал отец Отона, будущего императора.

Калигула доверил ему командование легионами Верхней Германии. Как уже упоминалось, он прославился там военным умением, строгой дисциплиной и мудрым отказом от предложений занять трон после смерти Гая.

Клавдий, весьма довольный его умеренностью, без обычной в таких случаях жеребьевки назначил его проконсулом Африки, дабы своим благоразумием он восстановил спокойствие в этой провинции, волнуемой внутренними раздорами и набегами варваров. Его двухлетнее управление принесло пользу населению и удовлетворение принцепсу. Здесь он проявил себя как ревностный поборник справедливости и порядка. Он вникал даже в мельчайшие детали, в которых, возможно, был более искусен, нежели в масштабных предприятиях. Светоний приводит два примера, один из которых демонстрирует похвальную строгость, а другой – удачную остроту ума.

Во время похода, когда припасы стали скудными и дорогими, один солдат, у которого остался лишний бушель [3] зерна, продал его за сто денариев. Гальба, справедливо возмущенный такой бесчеловечной жадностью, запретил продавать этому солдату зерно, когда у того оно закончится, что обрекло его на голодную смерть. Другое дело менее значительно. Речь шла о вьючном животном, на которое претендовали двое частных лиц. Поскольку доказательства с обеих сторон были неубедительны, Гальба приказал отвести животное к его обычному водопою, закрыв ему голову, там открыть глаза, отпустить его и постановил, что оно достанется тому из спорщиков, к кому оно направится после водопоя.

Он также поддержал свою военную славу в Африке: одержав несколько побед над варварами, тревожившими провинцию, и освежив память о своих подвигах в Германии, он удостоился триумфальных отличий; по возвращении в Рим он был почтен тремя жреческими должностями, которые обычно занимали первые граждане. Затем он провел несколько лет в частной жизни, поддерживая порядок в доме, экономя в расходах, гордясь древней бережливостью, которая приносила ему похвалы, пока он оставался частным лицом, но казалась скупостью и мелочностью, когда он достиг верховной власти.

Любовь к простоте, спокойствию и уединению избавила Гальбу от многих опасностей. Вероятно, это спасло его от ярости Мессалины, погубившей столь многих знатных людей, и от мести Агриппины, считавшей себя лично оскорбленной им. Ибо, овдовев после Домиция, Агриппина, поскольку Гальба был очень богат, задумала выйти за него замуж, хотя он уже состоял в браке. Она делала ему намеки и домогалась его с такой наглостью, что свекровь Гальбы публично упрекнула эту принцессу в многолюдном кругу дам и даже ударила ее рукой. Отвергнутая таким образом, Агриппина впоследствии, став женой Клавдия, могла бы отомстить, но другие заботы заняли ее, а Гальба вел жизнь, способствующую забвению.

Однако он не считал себя в безопасности, о чем свидетельствует его привычка всякий раз при выезде, будь то путешествие или простая прогулка, брать с собой миллион сестерциев золотом [4] – как полезный и необходимый ресурс на случай, если ему внезапно придется бежать или подкупить тех, кто будет послан его убить.

Так он пребывал в безвестности, когда Нерон назначил его наместником Тарраконской Испании в 812 году от основания Рима. Бурр и Сенека еще имели некоторое влияние и использовали его для продвижения достойных людей.

Гальба управлял этой провинцией сначала с присущей ему активностью, доводя строгость до суровости. Он приказал отрубить руки нечестному банкиру и, чтобы пример был более впечатляющим, распорядился прибить их к конторке виновного. Он приговорил к распятию опекуна, отравившего своего подопечного, наследником которого он был. И когда этот несчастный, обладавший статусом римского гражданина, взывал к законам, умоляя о менее мучительной и позорной смерти, Гальба, делая вид, что прислушивается к его доводам, приказал приготовить для него в виде исключения крест, выкрашенный в белый цвет и выше обычного. Все прочие обязанности своей должности он исполнял с такой же твердостью.

Но, видя, что Нерон, оставленный наедине с дурными советниками, день ото дня становится все более враждебным к любой добродетели, Гальба стал опасаться, что чрезмерное усердие вызовет подозрения у этого жестокого принцепса. Поэтому он позволил себе намеренную нерадивость и избегал всего, что могло привлечь к нему внимание. Он говорил, что никто не принуждает отчитываться за бездействие. Вместо того чтобы пресекать злоупотребления откупщиков, разорявших провинцию, он лишь открыто выражал сочувствие народу, и люди были благодарны ему за эту снисходительность, понимая, что большего он сделать не может. Также им нравилась свобода сочинять, распространять и петь сатирические стихи, в которых они мстили за тиранию Нерона.

Легко понять, что верность Гальбы висела на волоске и что Виндексу не составило бы большого труда разорвать столь слабую связь. Однако из осторожности, сдержанности, а также по природной робости и возрасту Гальба не ответил на первые письма от этого благонамеренного мятежника, столь расположенного к нему. Он лишь хранил его тайну и не поступил, как некоторые другие легаты или наместники, которые, получив предложения от Виндекса, донесли на него, предав замысел, который впоследствии сами же поддержали.

Виндек прекрасно понял молчание Гальбы и, рассчитывая на него, с величайшим рвением продолжил исполнение своего плана. Он поднял множество галльских племен, среди которых особенно выделяются эдуи, секваны и арверны. Лионцы остались верны Нерону, своему благодетелю, и именно поэтому их извечные соперники, вьеннцы, горячо поддержали сторону Виндекса, который вскоре оказался во главе стотысячного галльского войска. Располагая такими силами, он не сомневался, что устранил препятствия, сдерживавшие Гальбу, и вновь написал ему, призывая прийти на помощь империи и возглавить мощную лигу, которой не хватало только его имени. Одновременно Гальба получил письмо от императорского легата в Аквитании, приглашавшего его совместно выступить против Виндекса.

Он находился тогда в Картахене, где проводил ассизы [судебные заседания] своей провинции. Он собрал в совет своих друзей и ближайших доверенных лиц и спросил их мнение по этому важному делу. Некоторые колебались и предлагали подождать, какое действие произведет в Риме известие о движении в Галлии. Т. Виний, командовавший под его началом единственным легионом провинции, решил вопрос рассуждением, не допускавшим возражений. «Держать совет о том, останемся ли мы верны Нерону, – сказал он, – значит уже изменить ему. Поэтому с этого момента мы должны считать его своим врагом и, следовательно, принять дружбу Виндекса; разве что мы предпочтем объявить себя его обвинителями и начать против него войну на том основании, что он желает, чтобы римский народ имел императором Гальбу, а не тирана Нерона». Это столь решительное само по себе рассуждение было подкреплено известием, полученным Гальбой, о том, что тайные приказы были отправлены прокураторам с целью убить его. Таким образом, в обстоятельствах, которые оставляли ему выбор только между империей и смертью, он без колебаний решился восстать против Нерона.

Чтобы иметь повод заявить о своем решении, он назначил аудиенцию, на которой должен был освободить рабов, кому их господа пожелают даровать свободу; и в то же время тайно распустил слух о своем истинном замысле, что собрало вокруг его трибунала толпу людей из всех сословий, чьи чаяния стремились к перевороту. Выйдя занять свое место, он выразил свои чувства эффектным жестом. Перед ним несли изображения тех, кто был осужден и казнен Нероном; а рядом с ним стоял молодой изгнанник знатного происхождения, которого он вызвал с одного из Балеарских островов. Заметив радость и оживление на всех лицах после этого вступления, он добавил речь, в которой окончательно сбросил маску, перечисляя преступления Нерона, оплакивая несчастье республики и столь многих великих людей, ставших жертвами жестокости этого тирана. Все аплодировали и единодушно провозгласили Гальбу императором. Но он не пожелал присваивать себе по собственному произволу атрибуты верховной власти и удовлетворился скромным титулом наместника сената и римского народа. Согласно Диону [5], это провозглашение Гальбы произошло 3 апреля.

Затем он принял меры, соответствующие сделанному шагу. Он набрал ополчение в провинциях, составил нечто вроде сената из всех окружавших его лиц, наиболее достойных по своему положению, благоразумию и возрасту, и сформировал охрану из молодых римских всадников.

Мятеж Гальбы был ударом грома для Нерона. Он оставался равнодушным к восстанию Виндекса и получил известие о нем в Неаполе с такой беспечностью и спокойствием, что даже подумали, будто он этому рад и внутренне поздравляет себя с тем, что получил предлог разграбить по праву войны богатые провинции Галлии. Он, как обычно, отправился на зрелища и с таким же живым интересом наблюдал за состязанием атлетов, как если бы у него не было других забот. Когда прибыли новые гонцы с депешами, указывавшими на возрастающую опасность, он не был более взволнован и лишь пригрозил, что мятежники плохо кончат. Одним словом, он провел восемь дней, не отвечая никому, не отдавая приказов, не принимая никаких мер и храня глубокое молчание обо всем происходящем.

Наконец, выведенный из своей апатии частыми и оскорбительными прокламациями, которые Виндекс расклеивал в городах Галлии и рассылал копии в Рим, Нерон написал сенату, призывая его отомстить за обиды, нанесенные императору и республике. Но этот вопрос занимал его так мало, что он даже не оставил своих ребяческих забав. Все еще обожая свой голос, он оправдывался за то, что не приезжает в Рим, ссылаясь на охриплость, которая заставляет его беречься. Больше всего его задевало среди яростных нападок Виндекса то, что его называли плохим музыкантом и Эненобарбом вместо Нерона. Он заявил, что вернет себе родовое имя, в котором его упрекали, и откажется от усыновленного. А что касается первого пункта, то он объявил его явной ложью, достаточной, чтобы дискредитировать все остальные обвинения врага: он не понимал, как можно обвинять его в невежестве в искусстве, которое он столько лет столь тщательно совершенствовал; и он спрашивал у каждого из окружающих, прав ли он, и знают ли они музыканта лучше него.

Между тем известия становились день ото дня все тревожнее, и Нерон вернулся в Рим в смятении и беспокойстве. По дороге предзнаменование, которое даже Светоний называет пустячным, успокоило этого принцепса, который ко всем своим порокам и крайней безбожности добавлял суеверие. Он заметил на древнем памятнике изображение галльского воина, поверженного и повергнутого ниц римским всадником, который тащил его за волосы. Увидев это, он вскрикнул от радости и воздал хвалу небу, пославшему ему столь благоприятное знамение. Воодушевленный столь веским основанием для надежды, по прибытии в Рим он не созвал сенат и не обратился с речью к народу. Лишь вызвав нескольких знатнейших сенаторов и после очень краткого совещания, он с любопытством показал им водяной орган. Изобретение не было новым, но недавно усовершенствованным. Нерон объяснял этим важным сенаторам каждую часть инструмента, его применение, трудности, добавляя с ироническим тоном, что, если Виндекс позволит, он сыграет на этом органе в театре.

Восстание Гальбы положило конец этим комическим сценам. Его репутация была такова, что, как только Нерон узнал, что тот выступил против него, он счел себя погибшим. Он получил эту новость во время трапезы и тут же опрокинул стол ударом ноги, разбив два хрустальных сосуда огромной ценности. За этим припадком ярости последовало нечто вроде изнеможения. Он упал, как мертвый, не произнеся ни слова. Наконец, придя в себя, он разорвал на себе одежду, бил себя по голове, крича, что его судьба и жизнь кончены. Его кормилица попыталась утешить его, напомнив, что другие правители тоже переживали подобные несчастья: «Нет, – сказал он, – мое несчастье беспримерно. Я единственный, кто при жизни видит, как моя империя переходит к другому».

Он, однако, понял, что эти стенания не избавят его от опасности, и, чтобы проявить хоть какую-то решимость, назначил награду за голову Виндекса и добился от сената объявления Гальбы врагом государства. В соответствии с этим указом он конфисковал и выставил на продажу имущество, принадлежавшее Гальбе в Риме и Италии, а его доверенного вольноотпущенника Икела, управлявшего его делами в его отсутствие, бросил в тюрьму. Эти акты мести никого не испугали. Гальба ответил тем же и приказал продать владения Нерона в Испании, на которые нашлось множество покупателей; а Виндекс осмелился заявить: «Нерон обещает десять миллионов сестерциев [6] тому, кто убьет меня; а я обещаю свою голову тому, кто принесет мне голову Нерона».

Гнев этого принца обрушился не только на тех, кто открыто объявил себя его врагом. Если верить слухам, которые, впрочем, вполне соответствовали его наклонностям и характеру, он строил самые ужасные и кровавые планы. У него возникла мысль приказать заколоть всех наместников провинций и военачальников, как будто они все сговорились против него; отправить убить всех изгнанников на островах; истребить все галльские семьи в Риме; отдать Галлию на разграбление солдатам; наконец, отравить весь сенат и сжечь город, приняв жестокую предосторожность – выпустить диких зверей на народ во время пожара, чтобы помешать тушению. И добавляют, что если он не осуществил эти ужасные замыслы, то лишь из-за трудности их исполнения, а не из-за раскаяния.

Тем не менее он остановился на единственном разумном решении – лично возглавить борьбу с мятежниками. Он сформировал легион из моряков; отозвал отряды из армий Германии, Британии и Иллирии, которые по его приказу двигались к войне с албанцами; назначил военачальников, среди прочих Петрония Турпилиана, которого отправил во главе войск, в то время как сам оставался в Риме, чтобы собрать больше сил. Прежде всего он приказал двум консулам сложить полномочия и занял их место единолично, как будто галлов можно было победить только консулом.

Он изнурял город наборами людей и денег. Сначала он приступил к вербовке граждан по старинному обычаю, вызывая их по трибам. Затем, недовольный теми, кто являлся, потребовал, чтобы каждый хозяин предоставил ему определенное количество рабов для солдат, отбирая только самых крепких и надежных, не исключая даже тех, чья служба в доме наиболее важна и незаменима – управляющих и секретарей. Он ввел общий налог на всех жителей Рима, в зависимости от их положения. Он приказал квартиросъемщикам немедленно внести в казну годовую плату за жилье. И как будто этих поборов самих по себе было недостаточно, он стал крайне придирчив к качеству денег, требуя самого чистого золота и только новую, хорошо отчеканенную монету. Эта строгость вызвала ропот: многие объединились, чтобы отказаться платить, открыто заявляя, что было бы справедливее заставить доносчиков, нажившихся на крови граждан, вернуть награбленное. Начинавшийся голод еще больше усилил всеобщее недовольство, тем более что в это время прибыл корабль из Александрии, груженный не зерном, в котором нуждались, а нильским песком для придворных борцов.

То, как использовались собранные с народа деньги, не способствовало успокоению жалоб. Ибо первой заботой Нерона в подготовке к экспедиции был выбор повозок для перевозки его музыкальных инструментов и вооружение его наложниц, которых он намеревался взять с собой, в стиле амазонок. Он и не думал о серьезной войне и, возвращаясь к своим глупостям, говорил доверенным лицам, что, прибыв в провинцию, явится к мятежникам без оружия и ограничится тем, что будет горько плакать перед ними; что так он вернет их к повиновению, а на следующий день, среди объединенных и ликующих армий, сам радостный и торжествующий, отпразднует победу песнями и стихами, которые нужно было сочинить для него заранее [7]. И в то время как древние римляне в великих опасностях обычно давали обеты богам – жертвы и храмы, – он поклялся, что, если сохранит власть и состояние, сыграет на сцене на флейте, гидравлическом органе, волынке и завершит выступление ролями гистриона и пантомима.

Пока этот легкомысленный дух [Нерон] смешивал ребяческие фантазии даже с заботами, которые настоятельно требовали его дела, опасность возрастала все более. Провозглашение Гальбы [императором] стало сигналом для всей империи. Ни один из тех, кто имел какое-либо командование, не остался верен Нерону. Отон, некогда спутник его удовольствий, а затем десять лет пребывавший в изгнании в Лузитании с титулом пропретора, первым перешел на сторону Гальбы и выказал ему великое рвение – но корыстное, как мы увидим впоследствии. Он отдал ему всю свою золотую и серебряную посуду для чеканки монеты; а так как рабы Гальбы не знали, что значит служить императору, Отон предоставил ему многих из своих, которые отлично понимали придворные обычаи и манеры.

Примеру Отона последовали все наместники провинций и военачальники, кроме двоих, которые, сбросив ненавистное ярмо Нерона, не объявили себя сторонниками Гальбы. Клодий Макер в Африке захотел сам стать во главе партии. Виргиний Руф, командовавший легионами Верхнего Рейна, имел совсем иные намерения, но писатели, дошедшие до нас, объясняют их недостаточно ясно. Поскольку он играл весьма выдающуюся роль в рассматриваемой нами революции, важно тщательно собрать все, что касается его личности и мотивов его необычного поведения.

Виргиний был незнатного происхождения, сыном простого римского всадника, что не помешало ему стать ординарным консулом при Нероне, а затем получить важную должность командующего легионами Верхней Германии. К военной активности и опыту он присоединял великую умеренность и строгую приверженность законам и здравым принципам управления. Вследствие такого образа мыслей, хотя он и не был расположен к Нерону, чья чудовищная тирания объединила всех против него, он не одобрил восстания Виндекса, считая, без сомнения, дурным примером, чтобы галлы, покоренные римским оружием, взялись давать Риму императора. Он расценил этот шаг как посягательство на величие республики и решил отомстить за него.

Итак, он со всеми своими силами осадил Безансон, державший сторону Виндекса. Тот поспешил на помощь осажденному городу. Но поскольку Виндекс боролся только против Нерона и не сомневался, что Виргиний разделяет его чувства относительно этого принца, он, прежде чем вступить в бой, попытался вести переговоры, которые сначала увенчались успехом. После взаимных посланий два полководца встретились и договорились действовать сообща против Нерона. Мы не знаем больше подробностей, ибо Тацит [здесь] нам не помогает. Поэтому, не пытаясь раскрыть тайну, оставшуюся сокрытой, мы ограничимся голыми и бесстрастными фактами. Виндекс, по согласию с Виргинием, хотел войти в Безансон. Римские легионы, не знавшие об условиях соглашения между полководцами, решили, что галлы идут на них войной, и, увлеченные старой ненавистью, яростно бросились на них. Галлы не ожидали этой атаки. Тем не менее они мужественно выдержали ее, и битва завязалась помимо воли полководцев, которые не смогли сдержать пыл солдат. Победа, долго остававшаяся нерешенной, наконец склонилась на сторону легионов. Двадцать тысяч галлов пали на месте, а Виндекс в отчаянии покончил с собой.

Тогда Виргинию стоило только пожелать, чтобы стать императором. Победоносная армия, разбив и растоптав изображения Нерона, громкими возгласами предложила своему полководцу все титулы верховной власти. Когда он отказался, один солдат крупными буквами написал: «ВИРГИНИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ». Скромный полководец приказал стереть написанное и с твердостью, не оставившей солдатам никакой надежды его переубедить, объявил, что распоряжаться империей принадлежит не им, а сенату и римскому народу.

Армия с неудовольствием перенесла этот отказ, и в досаде была готова снова обратиться к Нерону. Ибо она не питала никакой склонности к Гальбе; да и сам Виргиний не внушал своим солдатам симпатий к нему. Противоречило его принципам поддерживать избрание, совершенное в tumultе [суматохе, беспорядке] и без участия власти сената и народа. Поэтому, хотя Гальба и уговаривал его, написав ему после смерти Виндекса и приглашая присоединиться к нему и действовать заодно, он не сделал ни шага в его пользу; будучи против Нерона, равнодушный к Гальбе, он проявлял приверженность только республике.

Это столь благородное поведение, без сомнения, было мотивировано глубоким убеждением Вергиния, что величайшим бедствием для империи стало бы привыкание солдат распоряжаться ею по своему произволу. Не будем унижать столь редкий в истории пример умеренности подозрениями в корысти. Тацит [8] писал, что оставалось сомнительным, не стремился ли Вергиний к верховной власти. Действительно, он не поступил бы вопреки своим принципам, если бы принял императорскую власть из рук сената и римского народа. Но, с другой стороны, факты свидетельствуют, что он мог бы стать императором, если бы твердо этого захотел, не утруждая себя выбором средств. Он неизменно заявлял, никогда не отступая от своих слов, что назначить императора – право сената и народа. Он считал – и в этом нет сомнений – что солдат создан для повиновения, а не для того, чтобы навязывать государству своего повелителя. Он понимал изначальный порок монархии Цезарей, основанной на силе, а не на законах; установленной сначала военными, а затем лишь подкрепленной декретами сената. Он хотел исправить этот порок и вернуть гражданской власти превосходство, которое ей принадлежит над военной. Последующие события лишь подтвердят мудрость его взглядов.

К этим размышлениям можно добавить, что Вергиний, чей ум, по-видимому, был проницательным, возможно, разглядел в Гальбе ту неспособность, которую вскоре ясно выявило его слабое и неудачное правление. Достоверно известно, что он не выступил в его поддержку; а Гальба, потеряв Виндекса, бывшего его главной опорой, и не найдя другой помощи, впал в крайнее смятение. Половина его кавалерии уже выразила желание покинуть его, и лишь с большим трудом удалось убедить их остаться верными. Более того, он едва избежал убийства от рук рабов, которых ввел в его дом вольноотпущенник Нерона. Потрясенный множеством угроз, он удалился с немногими друзьями в Клунию [9], где больше предавался сожалениям о прежней безмятежности, которой он легкомысленно предпочел тщетные надежды, чем заботе о принятии мер для успеха своего предприятия. Если верить Светонию, он был близок к тому, чтобы вовсе отказаться от жизни.**

Если бы Нерон не был всеми ненавидим, этот момент был бы благоприятен для восстановления его власти. Но хотя его соперник и не внушал страха, сам он был еще более покинут. Его пороки стали его злейшими врагами, и их одного оказалось достаточно для его гибели. Ни одна армия не сохранила ему верности; римский народ яростно выказывал ненависть, которую долго был вынужден скрывать. Нерон довершил свое падение, вызвав всеобщее презрение своей трусостью.

Он покинул дворец и, получив от Локусты яд, который спрятал в золотой шкатулке, удалился в Сады Сервилия, о которых уже упоминалось. Там, не имея иной мысли, кроме бегства в Египет, он отправил в Остию доверенных вольноотпущенников с приказом подготовить флот; одновременно он лично зондировал настроения центурионов и трибунов преторианских когорт, желая узнать, согласятся ли они сопровождать его. Но все отказались под разными предлогами; один даже ответил ему стихом Вергилия: Usque adeone mori miserum est? («Неужели так уж страшно умереть?»).

Лишившись этой надежды, он метался между тысячами других планов, рожденных малодушием. Он думал броситься в объятия парфян или даже самого Гальбы. Чаще всего он возвращался к мысли взойти на ораторскую трибуну и, испросив прощение за прошлое, а если не полное помилование, то хотя бы пост префекта Египта. После его смерти в его бумагах нашли речь, составленную по этому плану. Но он не осмелился осуществить замысел, боясь, что народ растерзает его прежде, чем он достигнет форума.

Преторианские когорты, с самого своего основания связанные особыми узами с домом Цезарей, а также подкупленные щедротами Нерона (которых они получили больше всех), до сих пор не присоединялись к всеобщему мятежу и продолжали охранять принцепса. Это была последняя опора, которой лишил его Нимфидий Сабин, один из префектов претория, вполне достойный нанести Нерону смертельный удар – столь же великий негодяй, как и тот, кого он предавал.

Этот человек, чьё безумное честолюбие осмелилось претендовать на верховную власть, был самого низкого происхождения, рождён от вольноотпущенницы, чьё крайне распутное поведение не позволяло с точностью установить отца её сына. Он называл себя сыном Калигулы, который, предаваясь самым необузданным порокам, иногда не гнушался даже сожительства с куртизанками. Он действительно походил на этого принца высоким ростом и диковатой внешностью. Однако, как отмечает Плутарх [10], дата его рождения опровергает приписываемое им себе происхождение: более вероятно, его отцом был гладиатор по имени Марциан, черты которого явно угадывались в нём. Мы не знаем, какими путями этот недостойный субъект достиг должности префекта претория. Он занял её, как я уже отмечал, после Фения Руфа. Пока благосклонность Нерона была ему полезна, он культивировал её, подражая его порокам. Когда же он увидел, что Нерон покинут всеми и сам себя предал, то решил окончательно столкнуть его в пропасть, чтобы возвыситься на его развалинах. Но он понимал, насколько чудовищное несоответствие между позором его рождения и императорской властью возмутило бы всех, если бы он сразу обнаружил свои замыслы. Поэтому он скрыл их под личиной усердного служения Гальбе.

Ему потребовалась ловкость, чтобы отвратить преторианцев от Нерона, несмотря на их глубокое почтение к имени Цезарей. Он воспользовался их знанием о плане принца бежать в Египет; и поскольку страх и уныние мешали Нерону показываться на людях, Нимфидий убедил их, что тот уже бежал. В то же время он пообещал им от имени Гальбы огромные суммы. Так он подорвал их верность: «он запятнал низостью мотива, – говорит Плутарх, – поступок, который сам по себе мог бы быть похвальным; и то, что могло стать служением человечеству, он превратил в предательство». Тигеллин и здесь остался верен себе. Столь же трусливый, сколь и злобный, после того как он воспитал Нерона в тирании, он бросил своего ученика в несчастье; и, будучи более виновным, чем сам принц, позволил ему одному нести наказание за преступления, которые сам же ему внушил.

Обещанная Нимфидием награда превосходила всякую меру. Она составляла тридцать тысяч сестерциев [11] для каждого преторианца и пять тысяч [12] – для легионеров армий, расквартированных по всей империи. Плутарх замечает, что для выплаты этого чудовищного вознаграждения пришлось бы причинить империи в тысячу раз больше зла, чем нанёс ей Нерон. Разумеется, оно так и не было выплачено; но именно это погубило Гальбу после Нерона и привело к ужасным и стремительным переворотам, словно к жестоким конвульсиям, в которых республика едва не погибла, – и Нимфидий, как первый виновник всего зла, первым же и был наказан.

Преторианцы, позволив убедить себя покинуть Нерона, отступили в свой лагерь и провозгласили Гальбу императором. Нерон, проснувшись около полуночи, был потрясён, узнав, что остался без охраны. Он вскочил с постели и разослал гонцов ко всем своим друзьям, чтобы собрать их на совет. Никто не ответил; так что в сопровождении горстки вольноотпущенников и рабов он сам пошёл из дома в дом, призывая их. Все двери оказались заперты; никто не откликнулся. Пока он бродил по улицам, слуги его опочивальни разбежались, прихватив с собой награбленное – его постельные принадлежности, мебель и даже шкатулку с ядом. Вернувшись, он впал в отчаяние и потребовал, чтобы разыскали его любимого гладиатора или кого-нибудь ещё, кто согласился бы его убить. Но никто не пожелал оказать ему эту мрачную услугу. «Что же! – воскликнул он. – У меня нет ни друга, ни врага!» Ему пришла мысль броситься головой в Тибр; но естественная любовь к жизни удержала его, и он выразил желание укрыться в каком-нибудь глухом месте, где мог бы оставаться в тайне, прийти в себя и собраться с духом. Фаон, один из его вольноотпущенников, предложил ему небольшую загородную виллу в четырёх милях от Рима. Нерон согласился и в своём нынешнем состоянии – босой, в одной тунике – накинул коричневый плащ, закрыл голову, прикрыл лицо платком и сел на коня, имея лишь четырёх спутников, среди которых был жалкий Спора.

Путь, хотя и короткий, был полон приключений. Его напугало землетрясение и молния, ударившая прямо перед ним. Он услышал шум и гул из лагеря преторианцев, крики солдат, проклинающих его и приветствующих Гальбу. Один прохожий, увидев его с его спутниками, сказал: «Вон те, кто разыскивает Нерона». Другой спросил его, какие новости о Нероне в городе. Его конь, испуганный запахом разлагающегося трупа на обочине, вздыбился; платок, скрывавший его лицо, упал, и один бывший преторианец узнал его и отдал честь.

Наконец он добрался до дома Фаона. Но не захотел войти через ворота, боясь быть узнанным; спешившись, он направился по тропинке через поле, заросшее тростником, во многих местах загромождённое кустами и колючками, так что ему не раз пришлось подстилать под ноги свой плащ, чтобы не пораниться. Добравшись до стены, в ожидании, пока проделают проход, Фаон предложил ему спрятаться в песчаном карьере. Но Нерон заявил, что не позволит закопать себя заживо, и предпочёл укрыться среди камышей. В этот момент он почувствовал жажду и, зачерпнув рукой воды из лужи, произнёс: «Вот и напиток Нерона [13]». Тем временем лаз в стене был готов; Нерон прополз в него на четвереньках и устроился отдохнуть в каморке раба на жалкой постели – дырявом матрасе под старой попоной. Терзаемый голодом и жаждой, он попросил еды и питья. Ему принесли чёрствый хлеб, от которого он отказался, и выпил лишь немного тёплой воды.

Как только в Риме стало известно, что преторианцы перешли на сторону Гальбы, а Нерон бежал, сенат собрался и, возобновив [14] осуществление суверенных прав, которые были опозорены их прежним носителем, объявил Нерона врагом государства и постановил подвергнуть его наказанию по всей строгости древних законов. В то же время сенат признал Гальбу императором и даровал ему все титулы и полномочия, совокупность которых составляла верховную власть; его декрет был одобрен и встречен всеобщим ликованием. Город огласился радостными криками. Храмы наполнились дымом благовоний; многие носили шапки – символы обретенной свободы.

Те, кто сопровождал Нерона в его убежище, предвидели этот исход и не переставали уговаривать его добровольной смертью предотвратить унижения и оскорбления, которыми ему грозили. Нерон не мог решиться. Он понимал необходимость: его терзали угрызения совести за свои преступления, и он в отчаянии повторял стих, который не раз декламировал на сцене, играя Эдипа: «Жена, мать, отец – все зовут меня к смерти» [15]. Но, неспособный на твердое решение, он медлил, откладывал, делал приготовления, чтобы выиграть время. Он приказал выкопать перед ним могилу по мерке своего тела, принести мраморные плиты для надгробия, доставить дрова, воду и всё необходимое для своих похорон. И при каждом таком распоряжении он проливал слезы, восклицая с горечью, в которой было что-то комичное: «Какой конец для великого музыканта!» [16]

Пока он тянул время, прибыл гонец от Фаона с постановлением сената. Нерон взял его из рук раба и, прочитав, спросил, что значит «наказание по всей строгости древних законов». Ему объяснили, какая казнь подразумевалась. Он узнал, что осужденного раздевают, зажимают голову в развилке вил и забивают до смерти розгами. В ужасе Нерон схватил два кинжала, которые взял с собой, попробовал их острие, но затем вложил обратно в ножны, заявляя, что роковой час еще не настал. То он уговаривал Спора начать погребальные причитания, как это было принято при оплакивании умерших, то умолял кого-нибудь подать ему пример и первым пронзить себя мечом; временами он корил себя за малодушие: «Я живу лишь для своего позора. Такое поведение недостойно Нерона – нет, совсем недостойно! Шутки неуместны. Ну же, соберись!»

Но медлить было нельзя: всадники, посланные схватить его, были уже близко. Нерон услышал их приближение. «Топот конских копыт, – воскликнул он, цитируя стих Гомера [17], – бьет мне в уши!» В тот же миг он вонзил кинжал себе в горло, но сделал это нерешительно. Тогда вольноотпущенник и секретарь Эпафродит помог ему, надавив на руку, и клинок глубже вошел в рану. Нерон был еще жив, когда вошел центурион, которому было поручено арестовать его и доставить в Рим. Офицер, прикрыв рану плащом, чтобы остановить кровь, сделал вид, будто хочет помочь. «Поздно, – ответил Нерон. – Такова ваша верность?» С этими словами он испустил дух.

Перед смертью он выразил желание, чтобы его голова не досталась врагам, а тело было полностью сожжено. Разрешение на это испросили у Икела, вольноотпущенника Гальбы, которого в начале волнений бросили в тюрьму, а теперь, освободив, наделили немалой властью (впоследствии она лишь возросла). Тот согласился, и похороны Нерона прошли без пышности, но с подобающими почестями. Его две кормилицы и наложница Акте собрали прах и поместили его в гробницу Домициев, его предков по отцовской линии.

Нерон умер на тридцать первом году жизни. По расчетам Евсевия, его правление длилось тринадцать лет, семь месяцев и двадцать восемь дней; отсчитывая от 13 октября, дня его восшествия на престол, получаем, что он погиб 11 июня. Заметили, что это тот же день, в который шесть лет назад он приказал убить свою жену Октавию. С ним пресеклась династия Августа – мудрого правителя, которому выпало несчастье трудиться ради потомков, совершенно его недостойных, и чьи кровные наследники стали бичом для мира, вызывая лишь ужас или презрение.

Я опустил все мнимые чудеса, которые, по словам историков, предвещали Нерону его падение. Что касается предзнаменований гибели дома Цезарей, об этом можно прочесть в моей «Истории Римской республики» (конец пятидесятой книги).

Остается сделать еще одно замечание о Нероне: этот государь, столь справедливо ненавидимый при жизни и в момент смерти, тем не менее нашел после кончины ревностных сторонников, чтивших его память. В течение многих лет находились те, кто украшал его гробницу цветами. Другие, еще более дерзкие, водружали его статуи в тоге на ораторской трибуне и публиковали от его имени эдикты, словно он был жив и должен был вот-вот явиться, чтобы отомстить врагам. Его имя пользовалось благосклонностью у многих простолюдинов и солдат; самозванцы присваивали его себе как рекомендацию, способную придать им вес, и в какой-то мере преуспевали.

Причину столь странного и порочного образа мыслей следует искать лишь в общем нравственном разложении. Нерон привлек солдат щедротами и ослаблением дисциплины; он забавлял народ непристойными зрелищами, в которых сам участвовал самым неприличным образом. Все пороки находили в нем открытого покровителя. Неудивительно, что в эпоху, когда древние добродетели были забыты и даже осмеяны, когда добродетель считали мизантропией, влекшей за собой гибельные беды, когда удовольствие было высшим законом, – порочное большинство любило правителя, потакавшего их склонностям, тем более что его жестокость уже не была на виду, а естественное сострадание пробуждали его несчастья.

Христиане, справедливо оценивающие добродетель и порок, никогда не меняли своего мнения о Нероне. Они всегда испытывали к его преступлениям должный ужас. Это закономерное чувство даже ввело некоторых в невинное заблуждение. В первые века Церкви было распространено мнение, что Нерон жив и ему уготована роль Антихриста.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», I, 90.

[2] Ливия Оцеллина, вторая жена отца Гальбы, усыновила своего пасынка, который в молодости вследствие этого носил имя Ливий Оцелла.

[3] Пятьдесят франков = 73 франка 52 сантима по расчёту г-на Летронна.

[4] Сто двадцать пять тысяч ливров = 183 809 франков 80 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[5] Дион приписывает ему девять месяцев и тринадцать дней правления. Гальба был убит пятнадцатого января следующего года. Сопоставление этих двух дат даёт указанную мной дату (по версии г-на де Тиллемона) дня провозглашения Гальбы императором.

[6] Один миллион двести пятьдесят тысяч ливров = 1 838 098 франков по расчёту г-на Летронна.

[7] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 54.

[8] ТАЦИТ, «История», I, 8.

[9] Некогда значительный город, ныне представляющий собой лишь деревню под названием Крунья или Корунья-дель-Конде, между Аранда-де-Дуэро и Осмой.

[10] ПЛУТАРХ, «Жизнь Гальбы».

[11] Три тысячи семьсот пятьдесят ливров = 5 514 франков по расчёту г-на Летронна.

[12] Шестьсот двадцать пять ливров = 919 франков по расчёту г-на Летронна.

[13] Hac est Neonis decocta. Это выражение означает воду, которую вскипятили, а затем охладили во льду. По свидетельству Плиния (XXXI, 3), именно Нерон изобрёл этот изысканный способ подготовки воды, чтобы пить её одновременно полезной и прохладной.

[14] См. примечания о природе правления, установленного Августом.

[15] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 46.

[16] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 49.

[17] ГОМЕР, «Илиада», X, 555.

ОКОНЧАНИЕ ТРЕТЬЕГО ТОМА