П. СИЛИЙ НЕРВА. – ВЕСТИН АТТИК. ОТ Р. X. 816. ПО Р. Х. 65.

Нерон находился на одиннадцатом году своего правления в начале консульства Силия Нервы и Вестина Аттика и спокойно пользовался плодами своих злодеяний. Он даже гордился ими [1], как подвигами, возвышавшими его величие, и говорил, что ни один из его предшественников не знал, насколько простирается императорская власть. Мощный заговор, возникший против него в этом году, показал ему, чем рискует государь, жаждущий проливать кровь, особенно в то время, когда общее мнение приписывало убийству тирана высшую степень славы.

Этот дух царит повсюду в рассказе Тацита о данном заговоре. В каждом слове чувствуется, с каким уважением историк относился к предприятию, которое описывает. Мне придется смягчить и переформулировать некоторые его выражения, чтобы не нарушить истинных принципов в столь важном вопросе.

План заговора был составлен еще в предыдущем году, и желающих присоединиться к нему было крайне много. Сенаторы, всадники, военные, даже женщины стремились принять участие в деле, которое казалось им одновременно благородным и спасительным для отечества. Их двигала ненависть к Нерону, а также привязанность к Г. Пизону, которого они намеревались возвести на престол.

Пизон, чье имя говорило о знатности и который был связан со всем, что было великого в Риме, заслужил уважение и любовь толпы благодаря добродетели или качествам, ее напоминавшим. Он обладал даром красноречия и использовал его для защиты граждан; щедрый к друзьям, учтивый и приветливый даже с незнакомцами, он сочетал эти качества с приятной внешностью, высоким ростом и благородными чертами лица. Однако в нем не было ни строгости нравов, ни умеренности в удовольствиях. Мягкость, великолепие, даже роскошь имели для него притягательность. И большинство любило его тем сильнее, что, поскольку порок стал настолько обычным и приятным, люди боялись бы суровости, соединенной с верховной властью.

Человек с характером Пизона казался малопригодным для организации заговора. И действительно, он не был его зачинщиком. Даже неизвестно, кому принадлежала первая мысль о нем. Ненависть к Нерону была настолько всеобщей, что не требовалось ни вождя, ни сигнала, чтобы сразу же объединить огромное множество людей в намерении его убить. Субрий Флавий, трибун преторианской когорты, и Сульпиций Аспер, центурион, были среди самых ревностных, судя по стойкости, с которой они приняли смерть после раскрытия и провала замысла.

Поэт Лукан и Плавтий Латеран, назначенный консул, также вошли в заговор с большим пылом и острой ненавистью. Лукана двигал личный мотив. Крайне ревнивый к славе своих стихов, он болезненно воспринимал, что Нерон, который, как известно, тоже претендовал на поэтический лавры, мешал его успеху. Особенно его задело, что император, однажды явившись послушать его чтение, намеренно смутил его, удалившись среди выступления под предлогом заседания в сенате. Лукан сначала воспользовался оружием, всегда доступным поэтам: после низкопоклонных лестных слов в «Фарсалии», где он даже заявил, что если ужасы гражданских войн были необходимы, чтобы проложить путь Нерону [2], то преступления и бедствия стоят того, он обрушился на него оскорбительными и сатирическими стихами. Но этой мести ему показалось мало; он захотел отомстить за мнимые обиды мечом и погиб, как мы увидим. У Латерана не было личных причин ненавидеть Нерона; лишь общественное благо и любовь к отечеству питали его рвение.

Два сенатора, Флавий Сцевин и Афраний Квинтиан, опровергли свою репутацию изнеженных людей, одними из первых присоединившись к предприятию, требовавшему отваги. Мотив Сцевина Тацит не объясняет. Квинтиана же подстегивала ярость: Нерон опозорил его стихами, тем более обидными, что в них не было ничего, кроме правды.

Таковы были зачинщики и главари заговора. Распространяя речи об ужасных преступлениях принцепса, об угрозе полного краха империи и о необходимости исцелить столь великое зло, они вовлекли в свои планы нескольких римских всадников, среди которых наиболее примечательны Туллий Сенецион и Антоний Наталис. Сенецион находился в близких отношениях с Нероном, и ему было непросто делить время и связи между принцепсом и заговорщиками. Наталис же был доверенным лицом Пизона.

Кроме двух вышеупомянутых военных, заговорщики привлекли на свою сторону несколько офицеров преторианских когорт. Но главной опорой предприятия казался префект Фений Руф, человек безупречного поведения и репутации, из-за чего он особенно страдал от интриг своего коллеги Тигеллина, который превосходил его в милости Нерона благодаря своей жестокости и развращенности и даже пытался погубить его, обвиняя в прелюбодеянии с Агриппиной и, следовательно, в сожалении о ней и желании отомстить. Страх и толкнул Фения на отчаянный шаг, от которого он ждал спасения. Поскольку его должность давала ему большую власть и множество средств для успеха столь рискованного дела, заговорщики, узнав о его поддержке, воспрянули духом и начали серьезно обсуждать время и место для исполнения замысла.

Обсуждение не затянулось бы, если бы все были столь же бесстрашны, как Субрий Флавий. Он предлагал напасть на Нерона либо когда тот будет петь на сцене, либо во время его ночных прогулок по городу. В последнем случае Субрия привлекала возможность застать Нерона без охраны [3]; в первом же – сама толпа зрителей, которая стала бы свидетелем столь славного, по его мнению, деяния, воспламеняла эту возвышенную и жаждущую славы душу. Однако страх безнаказанности, всегда губительный для смелых предприятий, заставил отвергнуть его предложение.

Пока они медлили, то ободряясь надеждой на успех, то сдерживаясь страхом, некая Эпихарида, до того ведшая жизнь далеко не безупречную, каким-то образом узнала о заговоре и стала подстрекать его участников то увещеваниями, то упреками. Наконец, устав от их медлительности, она решила действовать самостоятельно. Оказавшись в Кампании, она задумала склонить на свою сторону командиров флота в Мизене. С этой целью она обратилась к трибуну Волузию Прокулу, который, участвуя в убийстве Агриппины, считал полученную награду несоразмерной тяжести преступления. Этот офицер, будь то старый знакомый Эпихариды или новый, в разговоре с ней пожаловался на неблагодарность Нерона и даже выразил желание отомстить, если представится случай. Эпихарида решила, что нашла то, что искала, и не сомневалась, что сможет привлечь его, а через него – и многих других. И это, по ее мнению, была немалая победа. Флот предоставлял множество возможностей для нападения на Нерона, любившего плавать у Мизена и Путеол. Она поддержала речь Волузия, перечислила все преступления принцепса и добавила, что сенат доведен до крайности и что многие достойные граждане готовы покарать Нерона за все зло, причиненное им человечеству; если же Волузий присоединится к этим храбрецам и приведет своих лучших солдат, он может рассчитывать на любую награду. Больше она ничего не сказала и не назвала имен заговорщиков. Эта осторожность была уместна, ибо Волузий, едва выйдя от нее, донес Нерону о услышанном. Эпихариду вызвали и очно поставили перед доносчиком. Но поскольку их беседа происходила без свидетелей, она легко опровергла его. Тем не менее Нерон приказал заключить ее под стражу, справедливо полагая, что неподтвержденное еще не значит ложное.

Это приключение тревожило заговорщиков; и, опасаясь быть раскрытыми, они решили поторопиться и задумали осуществить свой замысел в загородном доме самого Пизона близ Бай, куда Нерон часто приезжал, потому что место ему нравилось; и там он купался, там запросто трапезничал, не сопровождаемый своей стражей и избавляясь от атрибутов своего величия [4]. Пизон не хотел на это согласиться, ссылаясь на ненавистное обстоятельство нарушения прав гостеприимства, на осквернение религиозных обрядов трапезы кровью пусть и преступного принца, но чья смерть в этом случае показалась бы вероломством и нечестием. Он сказал, что эта мысль его пугает, и что в конце концов исполнение замысла, составленного ради общественной пользы, требует в качестве места действия общественное место, или же тот дворец, воздвигнутый на руинах города и украшенный добычей со всего света. Это была лишь пустая речь; истинный мотив, удерживавший Пизона, заключался в том, что он боялся соперника в лице Л. Силана, чье имя, честь происхождения от крови Августа и превосходное воспитание, полученное от его дяди Г. Кассия, ставили его в положение, позволяющее претендовать на всё; и если убийство Нерона будет плохо воспринято публикой, если заговорщиков станут считать нарушителями самых священных законов, могло случиться, что Силан пожнет плоды этой смерти, в которой будет невиновен, и будет возведен на трон теми, кто не имел отношения к заговору. Многие полагали, что Пизон также опасался консула Вестина, который не был участником заговора и чей живой и пылкий нрав мог либо поддаться соблазнам свободы, либо побудить его выбрать другого императора, который был бы обязан ему своим положением. Пизон не хотел давать Вестину повод очернить его и возможность действовать в сенате в тот первый момент, когда весть о смерти Нерона придет из Бай в Рим и приведет весь город в смятение.

Наконец, после стольких трудностей и колебаний заговорщики договорились осуществить свое предприятие во время игр в Цирке, которые праздновались в честь Цереры двенадцатого апреля. Этот день показался им благоприятным, потому что Нерон, редко появлявшийся на публике и обычно остававшийся запертым в своем дворце или садах, охотно посещал цирковые зрелища; и радость праздника облегчала доступ к его особе. Латeран взял на себя открытие этой трагической сцены – что всегда наиболее опасно. Он должен был под предлогом просьбы о денежной помощи для поправки своих дел приблизиться к Нерону, броситься к его ногам и, будучи высоким, крепкого телосложения и полным отваги, улучить момент, схватить его за ноги и опрокинуть навзничь. Тогда центурионы и трибуны охраны, знавшие пароль, и другие заговорщики, каждый согласно степени своей дерзости, бросились бы и пронзили его ударами, пока Латeран держал бы его распростертым на земле. Сцевин особенно требовал для себя главной роли в этом действии: он хотел быть первым, кто нанесет удар тирану, и для этого предназначал кинжал, который взял из храма и всегда носил при себе (но, без сомнения, скрытым под одеждой), как посвященный важному удару. План заключался в том, что Пизон должен был ждать исхода событий в храме Цереры, куда префект Фений и другие заговорщики должны были прийти за ним и отвести в лагерь преторианцев. Плиний, написавший историю Нерона, добавлял, согласно свидетельству Тацита, что Антония, дочь Клавдия, позволила убедить себя возродить свои права на трон, выйдя замуж за Пизона, и обещала сопровождать его в этот критический момент, чтобы снискать ему благосклонность солдат и народа. Тацит находит этот факт маловероятным – как со стороны Антонии, которая при весьма неопределенной надежде подвергалась крайней опасности, так и со стороны Пизона, безумно влюбленного в свою жену и потому мало расположенного к заключению другого брака: разве что сказать, что жажда величия – чувство, превосходящее все прочие.

Удивительно, с какой верностью хранилась тайна в течение столь долгого времени среди такого множества людей разного возраста, пола, положения и состояния. Из дома Сцевина исшел донос, который спас Нерона. Накануне дня, назначенного для исполнения замысла, Сцевин после долгого разговора с Антонием Наталисом, вернувшись домой, составил завещание. Он вынул из ножен упомянутый кинжал и, пожалавшись, что тот затупился, приказал Милиху, одному из своих вольноотпущенников, наточить его острие на камне. Он велел приготовить обильную трапезу, с большей заботой и затратами, чем обычно. Он дал свободу тем из своих рабов, кого любил больше всего, и деньги остальным. Сам он казался мрачным и явно занятым какой-то мыслью, заполнявшей весь его ум, хотя и притворялся веселым с помощью пустых и неопределенных речей. Наконец, он поручил тому же Милиху приготовить перевязочные средства для ран и все необходимое для остановки крови.

Был ли этот вольноотпущенник ранее осведомлен о заговоре или, как более вероятно, заподозрил его по странным обстоятельствам поведения своего патрона, достоверно то, что надежда на великие награды, которые он мог ожидать за раскрытие подобной тайны, начала тогда колебать его. Он посоветовался с женой, которая не колебалась и даже напугала его, если бы он позволил себя опередить. «Ты не единственный, – сказала она, – кто заметил все, о чем ты мне рассказываешь. Другие вольноотпущенники, многие рабы видели это так же, как и ты. Твое молчание ничему не поможет, и награды

Милич, как только начало светать, поспешил в Сервилиевы сады, где в то время находился Нерон. Сначала его не хотели впускать, но он так настойчиво твердил, что сообщить ему нужно нечто чрезвычайной важности, что привратники провели его к Эпафродиту, вольноотпущеннику императора, ведавшему приемом прошений. Эпафродит представил его Нерону, и Милич поведал о страшном заговоре, рассказав, что видел и о чем догадывался, показал кинжал, предназначенный для убийства, и поклялся подтвердить свои слова в присутствии своего господина.

Тотчас Сцевина схватили и привели под стражей. Сначала он защищался весьма уверенно. Он заявил, что кинжал, в котором ему ставят в вину, издавна был предметом почитания его предков и хранился в его покоях, откуда вольноотпущенник тайком его похитил. Что точно так же он во многих случаях раздавал деньги и давал свободу рабам; а если в последнее время стал щедрее прежнего, то лишь потому, что расстроенные дела и преследования кредиторов заставили его опасаться, что завещание его не будет исполнено. Что же касается вчерашнего пира, то это обвинение – самое пустое; он всегда любил хороший стол и даже жизнь в удовольствиях, что не по вкусу строгим моралистам. Наконец, он решительно отрицал все, что касалось перевязок и лекарств от ран, и утверждал, что это выдумка Милича, который, понимая, насколько шатки остальные обвинения, пытается придать вес доносу, выступая одновременно и обвинителем, и свидетелем.

К этим внешне правдоподобным ответам он добавил тон полной уверенности; он даже осыпал своего вольноотпущенника упреками, называя его неблагодарным, подлецом и злодеем – и все это с такой твердостью в голосе и такой непоколебимостью во взгляде, что Милич растерялся бы, если бы не жена, напомнившая ему, что накануне Сцевин долго беседовал с Антонием Наталом и что оба они – близкие друзья Пизона.

Натал был вызван, и его вместе со Сцевином допросили порознь о предмете их разговора. Поскольку их показания не совпали, подозрения усилились; их заковали в цепи и стали готовить к пытке. Вид орудий устрашил их и заставил признаться. Первым сдался Натал, и он сразу назвал Пиона, а к нему присовокупил и Сенеку – то ли справедливо, то ли нет; ибо Тацит сомневается, не сделал ли Натал это, чтобы угодить Нерону, который давно смертельно ненавидел Сенеку и искал любого повода его погубить. Пример Натала окончательно сломил Сцевина, которому не преминули об этом сообщить; и, решив, что все раскрыто, он рассказал часть того, что знал, и дал новый список сообщников.

Лукан, Квинтиан и Сенецион долго отпирались. Но наконец, соблазненные обещанием безнаказанности, они решили заговорить; и, чтобы оправдать свое долгое упорство, стали обвинять тех, кого у них были все основания щадить. Лукан назвал свою мать Атиллу, а двое других – своих ближайших друзей.

Между тем Нерон вспомнил об Эпихариде, заключенной в тюрьму по доносу Волузия Прокула, и приказал подвергнуть ее жестокой пытке. Он не сомневался, что женщина легко не выдержит мучений. Но он ошибся. Эпихарис проявила несокрушимую твердость. Ни бичи, ни огонь, ни вся жестокость палачей, разъяренных тем, что их побеждает женщина, – ничто не могло вырвать у нее ни слова.

На следующий день пытку решили повторить, и ее понесли к месту допроса на носилках, ибо все ее члены были вывихнуты, и она не могла держаться на ногах. Эпихарис, желая избежать новых мучений, но не изменяя своему мужеству, взяла платок, бывший у нее на шее, сделала петлю, привязала ее к спинке носилок и накинула на шею; затем, наклонившись всем телом в противоположную сторону, она окончательно освободилась от остатка жизни.

Конечно, она не исполнила долга перед принцепсом, отказавшись выдать заговорщиков. Но Тацит судит иначе. Напротив, он восхищается несокрушимым благородством этой вольноотпущенницы [5], которая в столь жестоких обстоятельствах упорным молчанием защищала чужих и почти незнакомых людей, тогда как свободнорожденные мужчины, римские всадники и сенаторы, лишь из страха перед пытками, даже не испытав их, предавали смерти и мучениям самых дорогих им людей.

Ибо Лукан, Квинтиан и Сенецион не переставали называть все новых сообщников, так что Нерон, несмотря на удвоенную стражу и чрезвычайные меры предосторожности, был в ужасе и трепете. Он заполнил весь город солдатами: охранялись ворота, стены, река и море. На площадях, в домах, в окрестностях и соседних городах виднелись лишь отряды преторианской пехоты и конницы, среди которых были и германцы – на их верность Нерон полагался особенно, ибо они были чужеземцами.

Эти солдаты приводили отовсюду обвиняемых, закованных в цепи. Их пригоняли толпами и вереницами почти без перерыва, и они оставались скученными у входа в сады, где находился принц, пока их не вводили для допроса. И тогда знак радости, поданный кому-либо из заговорщиков, краткая беседа, случайная встреча, если видели, что они были вместе на пиру, вошли вместе в театр – всё это считалось преступлениями. Помимо Нерона, который лично председательствовал на этих допросах в сопровождении своего верного Тигеллина, Фений Руф также изнурял и жестко давил на обвиняемых, ещё не будучи никем названным, и проявлял жестокость к своим друзьям, чтобы скрыть свою связь с ними. Субрий Флав, тот храбрый трибун, который был одним из самых ревностных участников заговора, присутствовал рядом с Фением Руфом во время следствия. Он тайно попросил у него разрешения обнажить меч и тут же совершить запланированное убийство.

Префект ответил ему знаком неодобрения и удержал пыл этого офицера, который уже положил руку на эфес своего меча.

Видно было, что заговор ещё не был полностью раскрыт и не утратил способности внушать страх. С самого первого момента, когда известие о нём дошло до Нерона, пока принимали показания Милиха, а Сцевин ещё ничего не признал, некоторые друзья Пизона уговаривали его отправиться в лагерь преторианцев или взойти на трибуну для речей, чтобы испытать настроения солдат и народа.

«Если те, кто знает тайну, присоединятся к вам, – говорили они, – за ними последуют многие другие. Один лишь такой смелый шаг привлечёт сторонников. В подобном предприятии главное – начать. У Нерона нет ничего подготовленного против этой атаки, да и самые храбрые люди теряются перед неожиданной опасностью – не то что этот актёр, опирающийся на сераль Тигеллина, осмелится взяться за оружие. Многое, что кажется рискованным робким, удаётся на деле. Напрасно вы надеетесь, что такое множество сообщников сохранит вам верность. Ничто не устоит перед пытками или наградами. Вы скоро увидите, как придут солдаты, наложат на вас цепи и подвергнут жестокому и позорному наказанию. Насколько славнее будет погибнуть, сделав последние усилия для спасения республики, призвав добрых граждан на защиту свободы! Если воины и народ вас покинут, по крайней мере, ваша смерть будет достойна ваших предков и восхваляема потомками».

Пизон не был тронут этими горячими увещеваниями и, немного показавшись на публике, заперся у себя дома, ожидая смертного приговора. Вскоре его дом был окружён солдатами, которых Нерон выбрал из числа недавно набранных, ибо не доверял старым воинам и боялся, что их подкупили. Пизон велел вскрыть себе вены, оставив завещание, полное постыдных лестных обращений к Нерону. Они были следствием его любви к жене, которая, однако, едва ли заслуживала привязанности честного человека, поскольку вела себя весьма непристойно, а её единственным достоинством была красота. Аррия Галла – так звали эту даму – была сначала замужем за Домицием Силом, другом Пизона, который отнял её у него. Домиций своей слабостью, а Галла своим бесстыдством покрыли Пизона вечным позором.

Латеран, назначенный консул, стал второй жертвой мести Нерона. С ним обошлись строже, чем с Пизоном. Ему не позволили ни выбрать вид смерти, ни воспользоваться краткой отсрочкой, чтобы обнять своих детей. Его поволокли на место, где казнили преступных рабов, и там трибун отрубил ему голову – причём сам этот трибун был участником заговора. Латеран сохранил благородное молчание, не упрекнув его в том, что он был одновременно его палачом и сообщником. Первый удар не попал точно, и, не потеряв голову с первого раза, он подставил её снова с прежней неустрашимостью.

Сенека не мог избежать ненависти Нерона. Мы уже видели, что этот неблагодарный и жестокий принц, по словам некоторых, пытался отравить своего наставника. Даже если этот факт не достоверен, нельзя сомневаться, что всё устремление сердца Нерона вело его к тому, чтобы избавиться от ненавистного цензора. Случай заговора был слишком удобен, чтобы его упустить.

Однако Сенека не был уличен в участии в заговоре. Его назвал лишь Наталис, да и тот не сильно его обвинял. Он сказал, что был послан Пизоном к Сенеке, чтобы пожаловаться на то, что они не видятся; и что Сенека ответил, что их общение не соответствует интересам ни того, ни другого, но что его безопасность зависит от жизни Пизона. Граний Сильван, трибун преторианской когорты, был отправлен сообщить Сенеке об этих показаниях Наталиса и спросить, признаёт ли он их правдивыми.

Сенека, случайно или намеренно, вернулся в тот же день из Кампании и остановился в загородном доме, который находился в четырех милях от Рима. Трибун прибыл туда под вечер и расставил стражу вокруг дома. Он застал Сенеку за столом с женой Паулиной и двумя друзьями и передал ему приказ императора. Сенека ответил, что сообщение Наталиса правдиво, но что он сам отказался [от участия в заговоре] исключительно из-за слабого здоровья и любви к покою и уединению. Что у него нет причин ставить свою безопасность в зависимость от жизни частного лица и что, кроме того, его характер не склонен к лести. Что никто не знает этого лучше Нерона, который испытал на себе со стороны Сенеки больше проявлений свободы, чем раболепия.

Трибун вернулся с этим ответом и передал его Нерону в присутствии Поппеи и Тигеллина – ближайших советников принцепса в минуты его ярости. Нерон спросил Грания, готовится ли Сенека к смерти. «Он не показал ни малейшего страха, – ответил офицер. – Я не видел ничего печального ни в его словах, ни на его лице». – «Тогда возвращайтесь, – сказал император, – и передайте ему приказ умереть». Граний не пошел той же дорогой, а свернул к префекту претория Фению Руфу, чтобы спросить, должен ли он повиноваться; Фений посоветовал ему подчиниться. «Такова была, – говорит Тацит, – невероятная трусость, парализовавшая все мужество». Ибо Граний тоже был среди заговорщиков и умножал преступления, за которые поклялся отомстить. Тем не менее он пощадил себя от ненавистной миссии лично передавать столь печальное известие и послал центуриона, который объявил Сенеке приказ императора.

Сенека, не смутившись, попросил принести завещание, чтобы добавить несколько легатов в пользу присутствующих друзей. Центурион отказал ему. «Что ж, – сказал Сенека, обращаясь к друзьям, – если мне не позволяют выразить вам благодарность за вашу преданность, я оставляю вам единственное, что у меня осталось, но самое ценное – пример моей жизни. Сохраните память о нем и стяжайте славу непоколебимой и верной дружбы». Видя, что они льют слезы, он попытался вернуть их к стойкости – то мягкими увещеваниями, то даже упреками. «Где же, – говорил он им, – те мудрые правила, которые вы изучали? Когда же вы воспользуетесь размышлениями, с помощью которых готовились противостоять ударам судьбы? Разве вы не знали жестокости Нерона? После того как он убил свою мать и брата, ему оставалось лишь добавить к этому насильственную смерть того, кто воспитывал и наставлял его в детстве».

Затем он обнял жену и, прощаясь с ней в последний раз, немного растрогался. Он очень любил ее. Доказательство этому мы находим в одном из его писем. «Забота о моей дорогой Паулине, – говорит он [6], – делает моё здоровье для меня драгоценным. Поскольку я знаю, что её жизнь зависит от моей, я берегу себя ради неё, и хотя возраст укрепил меня во многих отношениях, я теряю это преимущество старости. Ибо я думаю, что, как бы стар я ни был, в сердце моём – молодая супруга, о которой я должен заботиться. И поскольку я не могу убедить её любить меня с меньшей страстностью, она добивается от меня большей внимательности и заботы в любви, которую я обязан питать к самому себе».

Естественно, что в последние минуты нежность Сенеки вновь пробудилась, но она сочеталась с мужеством. Он умолял Паулину смягчить свою скорбь. «Не проводи, – сказал он ей, – свои дни в бесконечной печали. Постоянно помни о добродетельной жизни, которую я всегда вёл. Это утешение, достойное благородной души, и оно должно смягчить в тебе горечь утраты супруга». Паулина ответила, что решила умереть вместе с ним, и попросила присутствующего офицера помочь ей осуществить это намерение. Сенека был горячим сторонником добровольной смерти; кроме того, он боялся оставить столь дорогого человека после своей кончины на произвол судьбы и жестоких преследований. Поэтому он согласился на желание Паулины. «Я показал тебе, – сказал он ей, – что может облегчить горечь жизни. Ты предпочитаешь славу смерти: я не стану лишать тебя чести подать столь прекрасный пример. Возможно, мы умрём с одинаковым мужеством, но слава твоя будет чище и полнее». И тогда они одновременно вскрыли себе вены на руках.

Поскольку Сенека был стар и к тому же ослаблен строгим режимом питания, кровь текла медленно и с трудом, что заставило его вскрыть также вены на ногах и под коленями. Мучения были долгими и мучительными, и, не желая, чтобы жена видела его страдания, а также чтобы самому не терзаться видом её мук, он уговорил её перейти в другую комнату. Его красноречие не покинуло его даже в этой жестокой агонии: вызвав секретарей, он продиктовал речи, которые мы были бы крайне заинтересованы прочесть сегодня. Но Тацит опустил их, поскольку в его время они были у всех на устах, и таким благоразумным решением лишил нас их навсегда.

Нерон был извещён о решении Павлины и, не имея к ней никакой ненависти, а также понимая, насколько смерть этой женщины сделает его жестокость ещё более ненавистной, приказал вернуть её к жизни, если ещё не поздно. В соответствии с этим солдаты убеждали вольноотпущенников и рабов Павлины помочь своей госпоже. Ей перевязали руки, остановили кровь, и она перенесла это – либо находясь в таком состоянии слабости, что уже не осознавала происходящего, либо добровольно. Ибо, поскольку «злоба среди людей велика» [1], многие считали, что она лишь притворялась, желая славы умереть вместе с мужем, пока верила, что гнев Нерона неумолим; но, узнав обратное, легко позволила естественной любви к жизни взять верх. Однако в течение немногих лет, что она прожила после этого, её поведение подтверждало этот великий порыв благородства. Она всегда свято хранила память о муже, а крайняя бледность её лица была красноречивым свидетельством её любви к нему и обилия пролитой ею крови.

Сенека, измученный нестерпимыми болями и торопимый солдатами, которые спешили, попросил у Стация Аннея, своего врача и друга, яд, который он, по странной предусмотрительности, припас давно. Это был цикута. Сенека принял его, но без какого-либо эффекта, так как его уже остывшее тело и сжавшиеся сосуды препятствовали распространению и действию яда. Затем он велел отнести себя в тёплую ванну, чтобы ускорить либо истечение крови, либо действие яда. Входя в неё, он зачерпнул воды и окропил рабов, стоявших вокруг, сказав, намекая на обычай завершать трапезу возлиянием в честь Юпитера Спасителя:

– Совершим возлияние Юпитеру Освободителю.

Наконец, его перенесли в сухую парильню, где он задохнулся от жара. Похоронили его без всякой пышности, как он и завещал в дополнении к завещанию, составленному в дни его величайшего могущества.

Говорили, что Субрий Флав, трибун преторианской когорты, игравший столь важную роль во всём заговоре, на тайном совещании с несколькими центурионами решил – с согласия Сенеки – что после того, как имя Пизона будет использовано для убийства Нерона, самого Пизона также убьют, а империю передадут Сенеке как мудрецу, безупречному и возвысившемуся лишь благодаря добродетели. Даже передавали резкие слова Субрия по этому поводу:

– Что мы выиграем, если избавимся от флейтиста, чтобы получить трагического актёра?

Ибо Пизон тоже выходил на сцену и играл в трагедиях.

Тацит приводит это как слух, который не подтверждает. Но возвращение Сенеки в окрестности Рима как раз в день, когда заговор должен был осуществиться, усиливает подозрения. Так что, если Сенека и не был уличен в участии в заговоре, он не оправдан, и возможно, что его столь восхваляемая смерть была заслуженной казнью.

Другое пятно на этой смерти – самонадеянная уверенность, с которой он предлагал свою жизнь в пример жене и друзьям, хотя в ней, как я старался показать, есть моменты, требующие снисхождения, а другие – совершенно непростительные.

Таким образом, Липсий и другие поклонники стоической морали совершенно безосновательно восхваляли Сенеку безо всяких ограничений. Те же, кто считал его христианином и связывал перепиской с апостолом Павлом, были ещё слепее. Какой же он христианин – человек, ставивший своего мудреца выше Бога [7], на том основании, что Бог черпает своё совершенство из своей природы, а мудрец – лишь из своего свободного и добровольного выбора!

До сих пор ни один из военных, вовлечённых в заговор, не был разоблачён. Но наконец недостойное поведение Фения Руфа, который с особым рвением мучил своих сообщников, истощило их терпение, и когда он с угрозами допрашивал Сцевина, тот ответил ему с иронией:

– Никто не знает того, о чём вы спрашиваете, лучше вас. Говорите же и выразите свою благодарность такому хорошему принцепсу!

При этих словах Фений растерялся, побледнел, не мог вымолвить ни слова, но и молчать не смел. Дрожащий, прерывистый голос и невнятные звуки выдавали его страх. А когда Церварий Прокул, римский всадник, и другие заключённые стали яростно уличать его, император приказал находившемуся рядом сильному солдату по имени Кассий схватить префекта и заковать его.

Те же доносчики затем обвинили трибуна Субрия Флава. Сначала он попытался отрицать, ссылаясь на разницу в характере и занятиях, говоря, что как военный он не мог быть связан с людьми, никогда не державшими оружия, с трусами и изнеженными. Но когда его стали теснить, он счёл за честь открыто признать свою вину. И когда Нерон спросил его, что заставило его забыть военную присягу, которой он обязался перед императором, он ответил:

– Ты сам заставил меня возненавидеть тебя. Ни один офицер, ни один солдат не был предан тебе больше, чем я, пока ты заслуживал любви. Но моя любовь превратилась в ненависть с тех пор, как ты стал убийцей своей матери и жены, возницей, актёром и поджигателем.

Ничто во всём заговоре не поразило Нерона сильнее, чем эти слова. Он привык совершать любые преступления, но не к тому, чтобы их ему высказывали в лицо.

Субрий встретил смерть с полным мужеством. Когда трибун Веяний Нигер, которому было поручено казнить его, приказал вырыть в ближайшем поле могилу, Субрий лишь посмеялся, найдя её слишком мелкой и узкой, и сказал солдатам:

– Что, даже своего дела не знаете?

Когда Нигер велел ему держать голову твёрдо, Субрий ответил:

– Дай бог, чтобы твоя рука была так же твёрда, когда будешь рубить!

Действительно, дрожащий Нигер с трудом отрубил ему голову с двух ударов, но перед Нероном похвалялся этим как жестокостью, говоря, что убил Субрия «за полтора удара».

Центурион Сульпиций Аспер последовал примеру мужества, поданному Субрием. Когда Нерон спросил его, почему он замышлял убийство императора, он кратко ответил:

– Из любви к тебе. Иного способа остановить твои преступления не оставалось.

Этот офицер, как и другие, схожие с ним, шли на казнь с тем же бесстрашием. Не то было с Фением Руфом, который внёс свои жалобы даже в завещание.

Нерон ожидал и желал, чтобы в это дело был вовлечен консул Вестин, которого он считал человеком буйным и своим личным врагом. Раньше у них были тесные связи [8], и именно это стало источником их вражды: Вестин, близко узнав всю низость характера Нерона, проникся к нему глубоким презрением; а Нерон, со своей стороны, боялся гордости друга, который часто задевал его колкими насмешками – вид оскорбления, который не прощают, если шутка основана на правде. Кроме того, Вестин недавно женился на Статилии Мессалине, хотя прекрасно знал, что принц был одним из тех, кто поддерживал связь с этой дамой. По этим причинам Нерон жаждал найти повод против Вестина. Но заговорщики не посвятили его в свои планы: одни – потому что давно с ним враждовали, другие – и таких было больше – потому что не доверяли его неуступчивому нраву, с которым невозможно было договориться.

Таким образом, не имея ни обвинений, ни обвинителя, Нерон, не могший действовать судебным путем, прибег к военной силе. Объявив дом, который занимал Вестин (поскольку он возвышался над форумом), подобием крепости и притворяясь, будто опасается его отрядов рабов – всех молодых, крепких и одного возраста, – он послал трибуна Герелана во главе когорты с приказом предотвратить злые умыслы консула.

Вестин в тот день исполнял все обязанности своей должности и устраивал большой пир – то ли ничего не опасаясь, то ли желая скрыть свой страх. Внезапно явились солдаты и передали, что его требует трибун. Он встал без промедления, и все приготовления к его казни были проведены с крайней поспешностью. Он заперся в комнате; там был хирург; ему вскрыли вены; еще полный жизни, он был отнесен в баню и погружен в теплую воду. Все это время он не проронил ни слова, в котором звучала бы жалоба на свою судьбу. Тем временем его сотрапезники оставались окруженными солдатами, пока Нерон, представлявший себе их ужас и забавлявшийся этим, наконец, уже глубокой ночью, не приказал отпустить их, сказав, что они достаточно заплатили за честь ужинать с консулом.

За смертью Вестина последовала смерть Лукана. Когда он уже потерял много крови, почувствовав, как его ноги и руки постепенно холодеют, а конечности почти окоченели, в то время как область сердца еще сохраняла естественное тепло, он вспомнил описание подобной смерти, которое сам создал в «Фарсалии», и прочел эти стихи – те самые, которые Юст Липсий справедливо считает следующими (привожу перевод):

Не единой раны медленный истекает поток;

Из всех вен, разверстых и рваных, струится он.

Ужель край тела отдал смерти члены,

Жизненной теплоты лишенные?

Но там, где легких сердце обрело приют,

Где жизни начало, как в средоточии, пребывает,

Судьбы долгое встречают противоборство,

И лишь в долгой борьбе смерть завершает победу [9].

Таковы были последние слова Лукана, который, как видно, до конца оставался погруженным в свою поэзию. В завещании он указал своему отцу Аннею Меле, брату Сенеки, некоторые исправления, которые следовало внести в его стихи. Ему не было и тридцати лет, когда он умер. Его «Фарсалия», без сомнения, произведение очень одаренного человека, но это история, а не поэма. Даже стиль ее не обладает иными достоинствами, кроме силы, и в ней вовсе нет поэтической прелести. Квинтилиан считает, что Лукана следует скорее причислить к ораторам, чем к поэтам [10]. Добавим, что он оратор лишь благодаря энергии и смелости мыслей и выражений, а простота, естественность и мягкость ему совершенно чужды.

Смерть других заговорщиков не представила Тациту ничего достойного упоминания. Он отмечает лишь, что Сцевин, Квинтиан и Сенецион встретили смерть с большим мужеством, чем можно было ожидать от людей, проведших жизнь в роскоши и удовольствиях. Презрение к смерти было обычным явлением среди римлян того времени, и трибун Граний Силан, хотя и был оправдан, пронзил себя мечом.

Пока город был полон похоронами [11], Капитолий изобиловал жертвоприношениями. Отцы, братья, родственники и друзья погибших возносили благодарности богам, украшали дома гирляндами и лавровыми ветвями, бросались к ногам принцепса и целовали его руку. Нерон, ослепленный лестью, принимал эти проявления радости за чистую монету и, расположенный к снисходительности, даровал полное прощение Антонию Наталу и Церварию Прокулу – в награду за откровенность и быстроту, с которой они признали свою вину и выдали сообщников. Милих, первый доносчик на заговор, был осыпан милостями принцепса и принял прозвище Сотер, что по-гречески означает «спаситель».

Те из обвиняемых, кто оставался под подозрением, но не был уличен, и против кого Нерон не питал личной ненависти, не подверглись суровому наказанию. Несколько трибунов преторианских когорт отделались лишь потерей должностей. Новий Приск, друг Сенеки, был отправлен в изгнание, и его жена Антония Флацилла последовала за ним. Глиций Галл, выданный Квинтианом, разделил его участь и утешение: его жена Эгнатия Максимилла сопровождала его в изгнании и, пока ей позволяли пользоваться собственным имуществом, делила его с мужем. Позже его отняли, и она разделила его нищету. Кадиция, вдова Сцевина, и Цезоний Максим, друг Сенеки, узнали о своем обвинении лишь из приговора: их изгнали из Италии. Цезоний проявлял благородную преданность Сенеке в его несчастьях и, возможно, во время корсиканской ссылки. В свою очередь, он нашел верного друга в лице Овидия – человека, нам более неизвестного, но воспетого Марциалом за эту преданность:

Нерон осудил твоего друга; но ты осмелился

осудить Нерона и разделить участь изгнанника.

Ты сопровождал его в беде, отказавшись

примкнуть к его двору в дни его проконсульского величия [12].

Руфий Криспин также был отправлен в изгнание под предлогом участия в заговоре. Он был некогда мужем Поппеи: этого было достаточно, чтобы возбудить к себе ненависть Нерона.

Всё выдающееся было ему подозрительно. Двое мужей, прославившихся учёностью, Вергиний Флакк и Музоний Руф, один – ритор, другой – философ, были награждены изгнанием за заботу о воспитании и образовании юношества. Тацит перечисляет ещё несколько других изгнанников, от которых нам известны лишь имена. Аттилия, мать Лукана, не будучи ни оправдана, ни осуждена, была предана забвению. Светоний утверждает, что дети казнённых были изгнаны из города, а некоторые заключены в тюрьму или обречены на смерть от голода.

После того как дело о заговоре было полностью завершено, Нерон, стремясь заручиться дружбой преторианских солдат, обратился к ним с речью, без сомнения, чтобы восхвалить их верность, и роздал им по две тысячи сестерциев на человека [13]. К этому он добавил постоянное денежное довольствие и повелел, чтобы впредь они получали хлеб по милости императора, тогда как прежде обеспечивали себя сами и платили за него по рыночной цене.

Затем он созвал сенат, словно собирался сообщить о некой победе над врагами республики. Сначала он пожаловал триумфальные отличия консуляру Петронию Турпилиану, назначенному претору Кокцею Нерве (который, без сомнения, тот же самый Нерва, что впоследствии станет императором после Домициана) и префекту претория Тигеллину. Двум последним, кроме того, были воздвигнуты по две статуи – одна на форуме, другая в императорском дворце. Нимфидий, о котором нам ещё придётся говорить и который, по-видимому, был тогда назначен коллегой Тигеллину на место Фения Руфа, получил консульские отличия.

Нерон, после того как в сенате воздал себе хвалу за раскрытие заговора, обратился к народу с эдиктом на ту же тему и обнародовал протоколы допросов обвиняемых. Это была мера предосторожности против злонамеренных слухов, приписывавших ему казнь невинных под ложным предлогом. Однако факт заговора не подлежит сомнению. Он был подтверждён уже тогда, а признания тех, кто вернулся из изгнания после смерти Нерона, довели его достоверность до высочайшей степени очевидности.

Пока все в сенате изощрялись в лести Нерону, а самые опечаленные демонстрировали наибольшую радость, Юний Галлион, брат Сенеки и потому трепетавший за себя, был обвинён Салиеном Клементом, назвавшим его врагом народа и отцеубийцей. Однако сенаторы единодушно заставили замолчать этого недостойного гонителя, желавшего воспользоваться общественными бедствиями для удовлетворения личной мести и вновь разбередить рану, которую, как говорили, милосердие и великодушие принцепса только что залечили навсегда.

Сенатский указ, изданный по предложению Нерона, предписывал принести жертвы и благодарения богам, особенно Солнцу, чей древний храм находился возле цирка, где должно было совершиться преступление, так что казалось очевидным, будто именно покровительство этого бога осветило тёмные тайны заговора. Также было постановлено, что в день цирковых игр, посвящённых Церере (который был выбран заговорщиками), следует увеличить число заездов колесниц; что месяц апрель, когда заговор был раскрыт, отныне будет называться месяцем Нерона; что на месте, где Сцевин взял свой кинжал, будет воздвигнут храм Спасения. Сам Нерон посвятил этот кинжал в Капитолии с надписью: «Юпитеру Мстителю». Аниций Цериал, назначенный консул, предложил незамедлительно построить на общественные средства храм божественному Нерону. Эти два последних деяния впоследствии были сочтены предзнаменованиями падения Нерона: первое – потому, что человек, начавший подрывать его могущество, звался Юлий Виндекс (лат. vindex означает «мститель»). Предложение Цериала было истолковано в том же смысле, поскольку обычай предписывал воздавать императорам божественные почести лишь после их смерти.

Примечания:

[1] СВЕТОНИЙ, Нерон, 37.

[2] ЛУКАН, Фарсалия, I, 25.

[3] ТАЦИТ, Анналы, XV, 50.

[4] ТАЦИТ, Анналы, XV, 52.

[5] ТАЦИТ, Анналы, XV, 57.

[6] СЕНЕКА, Письма, 104.

[7] СЕНЕКА, Письма, 53. – Можно найти несколько мест у Сенеки, содержащих то же самое богохульство, собранных г-ном Даге в труде «Иисус распятый», т. II, гл. 3, стр. 106.

[8] ТАЦИТ, Анналы, XV, 68.

[9] ЛУКАН, Фарсалия, III, 638.

[10] КВИНТИЛИАН, Наставления оратору, X, 1.

[11] ТАЦИТ, Анналы, XV, 71.

[12] МАРЦИАЛ, Эпиграммы, VII, 44.

[13] Двести пятьдесят либр = 367 франков по расчёту г-на Летронна.