Вот уже третий день подряд королевский двор развлекался охотой. Оленей убивали семьями, не щадя даже детенышей. Все живое, что выгоняли из леса загонщики уничтожалось без сожаления. Шляхта пила не просыхая, начиная пьянствовать с утра и до позднего вечера. Будто обезумев от алкоголя, охотники охотились на дичь и животных, таких как олени, кабаны, зайцы и птицы.

Они также охотились на крупных животных, которых гнали десятки охотничьих псов, таких как медведи, волки и лисы. Гончие собаки находили и преследовали добычу, а борзые ориентировались по зрению.

Но нередко охотник сам становился жертвой, независимо от титула. Я ухмылялся при виде новых и новых жертв среди охотников: одни ломали конечности, другие падали пьяными прямо под копыта лошадей своих друзей и товарищей. Охота символизировала власть и престиж короля, а также способствовала поддержанию порядка и контролю над территориями страны. Вся шляхта участвовала в этом безумии, только король умудрялся среди своих буйных подданных оставаться более-менее трезвым.

Вот и вновь мимо меня пронесли три изломанных тела. Один из пострадавших от стада кабанов стонал, будучи еще жив — Я пан Бялобржеский, сообщите моей Данусе, что я оставляю ей все, чем я владею. Бедная моя Дануся! Я так ее люблю.

— Пан Бялобржеский, может вы еще выживете! — один из шляхтичей держал за руку раненного — Мы еще вместе повоюем с французиками!

— Пан Лашевский! Какая досада, что я умру от ран, нанесенными клыками дикой свиньи! Какой позор, пан Лашевский! — выгнувшись дугой тело раненного поляка рухнуло и глаза остекленели.

Потоцкий, ставший как и я очевидцем смерти одного из охотников покачал головой — Мы на этой чертовой охоте потеряли уже почти полсотни мертвыми и полторы сотни раненными и покалеченными. А король все никак не выйдет из этого охотничьего азарта! Ему бы сутками скакать по этим болотистым местам, лишь бы не ломать голову над решением насущных проблем. Барон, присмотри за моим королем, я возвращаюсь в Варшаву! Мне эти кровь и грязь уже вот здесь! — показав на шею, Потоцкий развернул коня и с небольшой свитой скрылся за кустарником.

Один из шляхтичей, толстый как боров, сплюнул вслед Потоцкому — Пся крев! Он еще будет указывать как польской шляхте проводить время! Если сам не умеет пить, то нечего пытаться мешать остальным.

Его товарищ, едва державшийся в седле, кивнул — И не говори! Раз он имеет несколько сел и городков, это не дает ему права указывать нам с тобой о количестве выпитого. Мы и королю можем при желании слово веское сказать. Нет в Польше никого выше нас с тобою, Збышек! Нам и король не указ. Все мы, шляхта, а значит все равны.

Я усмехнулся и тихо пробурчал — Вот только кто-то равнее и не ходит как голытьба.

Оба поляка меня как ни были пьяны, все же услышали и полезли в драку. В итоге, к покалеченным в этот день добавилась и эта парочка, которой я сломал правые руки.

Мимо меня пронеслась в поисках короля Урсула, сидя в женском седле. Я отправился следом. Мои ребята как оказалось смогли не отстать от одержимого Сигизмунда и контролировали ситуацию.

Подмигнув мне, поддатый король указал на ближайшего охранника — А твои немцы хорошо держатся в седле, господин барон! С такими молодцами мне и медведь не страшен! Кстати, а вон и хозяин леса показался, стоило только его помянуть!

Навстречу из кустов орешника вышел огромный медведь, при виде всадников он заревел и встал на задние лапы. Медведь был матерым самцом, его мех был с сединой на морде и по размерам он явно не уступал грозному гризли. Это была настоящая машина для убийства. Рев гиганта был подобен грому.

Сигизмунд выхватил у одного из загонщиков копье и шагнул навстречу медведю — Он мой! Наконец-то передо мной достойная короля цель!

Я подал своим псевдо-немцам знак и они дружно скользнули в сторону, удаляясь от короля. Я шагнул одновременно с ними. Медведь отвлекся на наш сложенный отход и Сигизмунд безрассудно бросился вперед, вогнав копье туда, где у зверя должно быть сердце. Разъяренный медведь рванулся вперед, насаживая себя на древке пока наконечник копья не вышел с другой стороны. Лапа достала голову короля и в этот момент сердце животного перестало биться. Туша рухнула сверху, погребя под собой того, кто минуту назад с важностью красовался своей короной, которая оказалась смята медвежьим ударом.

Я указал на тушу — Оттаскиваем в сторону! Беремся. Не стоим, на раз-два, взяли!

Вокруг с открытыми ртами стояли вусмерть пьяные поляки, Урсула дико закричала и рухнула без чувств. Изломанное тело было положено на самодельные носилки и наша процессия растянулась на пару километров, в конце везли собранные и освобожденные от шкур туши убитых животных. Лишь с разделкой медведя оставили заниматься пятерых слуг, которым поручили шкуру и мясо доставить во дворец.

Возвращение плавно перетекло в пьянку, посвященную памяти почившего короля. Я приказал тащить все спиртное прямо во двор замка, где шляхта как поросята около мамки присосались к открытым бочкам. Когда французская армия подошла к стенам Варшавы, мне оставалось только приказать открыть городские и крепостные ворота. Генрих со своей свитой удивленно таращили глаза на мертвецки пьяную шляхту, валяющуюся то там, то сям. Кое-где довольные свиньи с удовольствием объедали им уши и носы, похрюкивая от удовольствия. Вокруг воняло алкоголем, мочой и блевотиной.

Генрих возмущенно покачал головой — Мне страшно тебе, Луи, поручать подобные задания, после тебя как будто ад по Варшаве прошел. Где Сигизмунд?

— Неудачно поохотился на медведя и теперь его тело ждет погребения по католическому обычаю. Оказывается правильно организованная охота — страшное оружие! За три дня помимо короля из строя вышли почти две сотни человек.

— Тогда держи королевскую грамоту. Ты теперь герцог, как я и обещал.

Я принял патент суверена и довольно поклонился.

Генрих задумчиво подергал кончик уса — Осталось разбить остатки польских войск и разграбить Польшу. Жаль конечно оставлять Гданьск, очень удобный порт.

Я возмутился — Зачем же терять захваченный порт! Предлагаю удерживать этот город в составе моих герцогств. Я лично прослежу за порядком и своевременным перечислением в казну Франции доходов с этого города. В качестве гарнизона прошу перевести в Гданьск подростковые учебные полки и выделить хороших артиллеристов к крепостным пушкам. Второй раз так удачно захватить крепость уже может и не получиться.

Король, подумав, кивнул — Согласен! Удача имеет свойство заканчиваться. Что делать с пьяными поляками?

Я пожал плечами — Перерезать им глотки да закопать за городом. Горожане хоть займутся делом. Оставлять их в живых не имеет смысла. Пленные не нужны, чем меньше боеспособных поляков останется, тем лучше. И вообще в этой войне предлагаю пленных не брать. После освобождения они опять возьмутся за оружие. А оно мне надо?

Генрих хмыкнул — Практичный подход! Не возражаю.

Я подозвал Мишеля — Бери парней и привлеките всех, кто болтается без дела, вам нужно зачистите всех поляков, а это около полуторы-двух тысяч человек. Хотя они и мертвецко пьяные, но могут в неподходящий случай очнуться. Живые нам не нужны. Возьмите копья и за работу.

Мишель отдал приказ, а сам поинтересовался — Когда обратно в Париж?

— Похоже не скоро. Но ты с парой человек вернешься и организуешь доставку учебных полков и девчонок Агнесс в Гданьск, который станет нашим домом. Я получил герцогский титул и земли, которые принадлежали полякам. Будем обустраиваться на новом месте. В Париже навестишь Николя и заберешь все, что он собрал за это время. Спросишь его, не хочет ли он податься с нами, оставив за себя доверенное лицо. Если решит остаться, значит таков его выбор. Только пусть каждый год высылает золото и серебро в Гданьск.

Подошел Франсуа — Здравствуй, Луи! Только смог освободиться. Расставлял посты. Что за дичь тут творится? Твои парни как скот режут пьяных, которыми завален весь двор.

Мы обнялись — Я решил уменьшить слишком разросшееся поголовье польской шляхты. Я после окончания войны останусь в Гданьске для управления пожалованными мне королем землями, которые войдут в состав французской короны и мне не нужны в будущем проблемы с вооруженными поляками, которые решат освободить захваченные Францией земли.

Данси хмыкнул — Хорошее решение проблем: нет врага, не нужно с ним повторно воевать. Жестоко но практично. Не боишься стать врагом номер один всего населения Польши?

— Меня как-то совсем не заботит мнение поляков. У них и так уже в течении длительного времени есть враг номер один и это московиты. Я скорее всего буду под номером два.

Варшава после трехдневного разграбления города французами стала похожа на пустошь — ограбив город, победители сожгли все, что могло гореть, а с помощью запасов пороха были уничтожены несколько крепостных башен, которые рухнули вместе с участками стены. Мужчин не осталось вовсе, а изнасилованные выжившие женщины понимали, что долго им не протянуть от голода и отсутствия крыши над головой. Варшава превратилась в огромный остов былого величия.

Все добро было отправлено водой в Гданьск, а армия Генриха встретила спешащих на помощь своему королю поляков во главе с Ходкевичем. Чуда как в РИ не произошло. Тогда Ходкевич разгромил превосходящие силы шведов, располагая силами около 4,5 тысяч человек: 2500 крылатых гусар, 1300 пехотинцев, а также некоторым числом татарских всадников и казаков, составлявших авангард. Шведская армия во главе с Карлом IX насчитывала свыше 11 тысяч человек, превосходя силы Ходкевича почти в 7 раз по пехоте (численность кавалерии противников была сопоставима).

Сейчас же по моему плану поляков встретили отрытые ранее еще живыми жителями Варшавы окопы, в которых пехота Генриха расстреляла поляков, подпустив их на расстояние пистолетного выстрела. К самим окопам броском кавалерии было не подобраться из-за огромного количества растяжек из веревок и сыромятных ремней на вколоченных землю кольях. Даже пехота не могла преодолеть эти полсотни метров, не говоря уже о лошадях, которые ломали себе ноги и подминали под собой в падении своих всадников.

Пушки, установленные позади окопов на возвышенностях, вместе с огнем аркебуз и мушкетов косили поляков сотнями. Довершили избиение французы, оседлавшие трофейных лошадей, которых в Варшаве было почти тысяча. Кавалерия ударила в тыл одновременно с открытием огня с замаскированных позиций, которые оказались у поляков в тылу. Окопы с пехотой и пушками были накрыты щитами и замаскированы кустарником и рыбацкими сетями, в которые вплели пучки травы. По сигналу щиты были сброшены и в спины полякам начали стрелять скрытые до поры резервы, которые ждали своего часа.

Ходкевич погиб вместе с своим войском, пытаясь атаковать французскую кавалерию, показавшуюся в их тылу, но до которой не дал добраться шквал огня с обоих сторон.

Отдохнув, конница французов ушла в рейд по Польше, вырезая все на своем пути, не давая шансов возродиться армии польской минимум лет десять. Села и хутора сжигались, скот и припасы отправлялись захваченными подводами к Гданьску. Я решил проводить тактику выжженной земли. Крестьян угоняли вместе с их скотом — их я рассажу на своих землях, для начала поселив вокруг Гданьска. Крестьяне по нынешним временам — это ресурс, которым грех разбрасываться.

Крестьяне в Польше находились в условиях крепостной зависимости от землевладельцев — шляхты. Господствовала фольварочно-барщинная система, при которой крестьяне были приписаны к земле, остающейся в шляхетском (или королевском) владении. Феодалы продавали или дарили своих крепостных крестьян, распоряжались их наследством, имели над ними неограниченную судебную власть. Связь крестьянина с землёй всё чаще рассматривалась не как эмфитевтическое право (право неотчуждаемого и наследственного пользования), а как бессрочная аренда. Это позволяло феодалу сгонять крестьян с земель, продавать их без надела, хотя последнее не получило широкого распространения. Крестьянские наделы сократились на 20%, уменьшилось количество крестьянского скота, и крестьянам приходилось пользоваться панским скотом за дополнительные повинности. Увеличилось число малоземельных и безземельных крестьян, вынужденных наниматься в батраки на крайне тяжёлых для них условиях. Основная повинность — барщина, нормы которой непрерывно возрастали. Крестьяне должны были выполнять без всякого вознаграждения и не в счёт барщины много других разнообразных работ для пана: подводную повинность и охрану поместья, ремонт дорог, экстренные работы во время летней страды, работы на панском огороде и т.д. Сохранялись и натуральные оброки, и денежный чинш. Сверх повинностей в пользу помещика на крестьянина ложилась главная тяжесть государственных налогов. Связь крестьянского хозяйства с рынком и все крестьянские промыслы находились под контролем пана. Например, обязанность крепостных молоть хлеб только на панских мельницах и монопольное право пропинации (изготовления и продажи спиртных напитков), являвшиеся для пана дополнительным источником дохода. Крестьяне не имели права являться в суд без своего помещика и жаловаться на своего пана. Помещик вершил суд над крестьянами лично или через своих комиссаров. Преступлением считался и не санкционированный брак — землевладелец считался вправе распоряжаться жизнью крестьян и в этом отношении. Община как форма корпоративной организации крестьян практически перестала существовать.

Против панского гнёта крестьяне защищались всеми средствами: они бежали от своих панов, отказывались выполнять повинности, убивали своих угнетателей.

С той поры, как южнорусские помещики стали осваиваться с правами и обычаями польского магнатства, начали они жить на широкую ногу. Непомерная роскошь и безумная расточительность доходили до неслыханных размеров у польских вельмож. Обыкновенный обед в знатном польском доме превосходил званые обеды французской знати. Бережливость в Польше считалась постыдною. Груды серебра и золота украшали обеденные столы; множество кушаний, дорогие иноземные вина, музыка, песельники и толпы служителей в богатых кунтушах были необходимою принадлежностью панских обедов. Роскошь в одежде тоже доходила до крайности: господские кунтуши были обыкновенно из драгоценного бархата, вышитого золотом, и украшались драгоценными камнями. При дворах своих паны содержали множество челяди и целые толпы шляхтичей, составлявших военные отряды, а при паньях было множество шляхтенок. Все эти дармоеды, которых иногда было более тысячи, содержались на счет панской казны, которая собиралась с несчастных крестьян.

Каких только поборов не брали с них!.. Кроме обычной барщины, или панщины, т.е. работы на пана, которою помещик распоряжался по своему произволу, он отбирал себе в дворню детей у крестьян, не облегчая при этом ни в чем их повинностей. Сверх того, крестьянин три раза в год — пред Пасхой, Пятидесятницей и Рождеством — обязан был доставить помещику «осып», т.е. несколько четвериков всякого зерна, несколько пар домашней птицы. Со всего крестьянского достояния — со стад крупного и мелкого скота, с табунов лошадей, с меда и плодов — десятая часть должна была оставаться помещику. Каждый улей в крестьянском пчельнике, каждый «хлопский» вол были обложены пошлинами. За право пасти скот, ловить рыбу, за измол муки — за все крестьяне должны были платить пану пошлину; даже сбор желудей приходилось им оплачивать. Мало того, крестьянам запрещено было не только приготовлять себе напитки: мед, пиво, водку, но даже и покупать в ином месте, кроме панской корчмы, которая обыкновенно сдавалась на аренду жиду. Случится у пана какое-либо торжество: именины, свадьба и проч., а крестьянину горе — неси поздравительное. Едет пан куда-нибудь, на богомолье или на сейм, и тут какая-нибудь тягость ложилась на крестьян. Панские слуги и шляхтичи проездом по владениям своего пана хозяйничали как у себя дома.

Страдал народ от панов,— страдал, конечно еще больше от жидов. Паны, особенно богатейшие из них, почти никогда сами не управляли имениями, а сдавали их на аренду евреям.

В Польше оказывалось евреям больше терпимости, чем в других странах, поэтому они и стали сюда переходить в большом числе. Им разрешалось здесь свободно заниматься торговлей и ремеслами; общинам их (кагалам) дано было право самосуда и самоуправления. Раввины, т.е. еврейские священники, стали заправлять всеми делами общин. Еврей-арендатор получал власть не только облагать крестьян разными пошлинами, всячески наказывать их, но даже казнить смертью! Это повело к страшным злоупотреблениям. Арендатор не дорожил, конечно, выгодами помещика, не заботился о том, чтобы привести имение в цветущее состояние; главным делом для арендатора было поскорее нажиться на счет пана, хотя бы для этого надо было выжать последние соки из несчастных крестьян. Евреи-арендаторы придумывали новые поборы с них. Дело дошло до того, что крестьянин не мог крестить дитя свое, не мог справить свадьбы, не уплатив установленной пошлины. Паны-католики даже стали отдавать евреям в аренду православные церкви, и жид-арендатор не прежде открывал церковь для разных треб и обрядов, как получив известную плату.

Генрих с моей подачи взялся за геноцид евреев, отбирая у них все накопленное за годы неправедного труда. По всей Польше шляхта наравне с евреями уничтожались как класс.