Я смотрел на рослого плечистого парня, которые из молотобойцев решил податься в разбойники и решал его судьбу.

Бывший атаман шайки валялся в ногах и умолял оставить его в живых — Бояре! Богом молю, не убивайте! Я готов рабом стать, холопом преданным!

Засекин брезгливо сморщил нос — Он что, обмочил свои портки? Предлагаю не медлить и привязать его за ноги и руки к двум молодым деревцам, согнув предварительно их макушки. Пусть полетает напоследок!

Услышав слова князя, Косой завизжал от ужаса — Не хочу, не надо! Ноги целовать буду лишь бы оставили мне жизнь.

Я махнул рукой — Возьмем с собой. Молотобойцы Великому князю литовскому нужны. Будет первый год в кандалах ножных ходить, а там, если поумнеет и в лес смотреть перестанет, может и лишиться железа.

Засекин покачал головой — Таких воров давить как вошь надо. Ну как знаешь, твои люди его поймали, сам решай как с ним поступить.

Косой рухнул в обморок, а я в очередной раз подивился как человек может за свою никчемную жизнь хвататься. Мои люди в это время разули мертвецов, поснимав с них сапоги, в которых они недолго радовались жизни.

Выйдя на дорогу, я дал указание — Мишель, возьми десяток человек, коней и товар верни несчастным. А потом нас догоните.

Засекин хмыкнул — Зря ты отбитое у разбойников добро решил вернуть — что в бою взято, то тебе и твоим людям принадлежит.

Я пожал плечами — Чай не обеднею. Зато справедливость восстановлю.

Остальные князья лишь переглянулись, мол чего с этого французика взять! И продолжили свой путь.

Через часа три мы нагнали трем монасей, один из которых при виде нагнавших их всадников вцепился в висящую у него на плече суму. Мстиславский перекрестился и поинтересовался — Куда, святые отцы, путь держите?

Самый старый монах, лет пятидесяти, закряхтел и указал в сторону Киева — В Киев идем, боярин! Слух прошел, что на престоле литовском Великий князь сменился и он за православную веру стоит. Приглашает всех иконописцев в колыбель русского православия храмы расписывать, да старые росписи подновить. Наша обитель, Данилов монастырь, совсем обнищала, вот настоятель и благословил нас на подвиг. Глядишь, заплатит Великий князь литовский за работу нашу. А мы то серебро братьям доставим, которые от голода уже совсем отощали. Вот, кисти и немного красок с собой взяли. Иногда нам горбушку хлеба из милости подают.

Скопин-Шуйский не выдержал — А что же царь наш, Василий Шуйский, совсем о монахах забыл?

— Так сколько ходоков мы к нему отправляли, просили хотя бы ржи немного дать на пропитание братии, так отказ получали каждый раз — вроде как нету в Москве хлеба, царь сам мол бедствует.

Князья угрюмо переглянулись и Скопин-Шуйский ударил плетью по своему сапогу — Действительно, не достоин Василий на троне сидеть! Бедствует он, ага! Каждый день у него столы от яств ломятся. Впору действительно твоего герцога, Великого князя литовского на Москву звать. Ибо если мы из числа Рюриковичей станем имя царя кричать на Земском соборе, то передеремся и бороды друг другу выдерем. Всем захочется шапку Мономаха надеть.

Мстиславский хотел было попрекнуть за такие слова Скопина-Шуйского, но, одумавшись, остыл — Доберемся до Киева, посмотрим, Луи, на твоего герцога. А там и решим, стоит ли Василию пинка под зад дать, или же пока повременить с Земским собором.

Я отдал приказ дать монахам лошадей из запасных — Дай-ка, Мишель, подставных лошадок святым отцам, а то они минимум месяц будут до Киева добираться.

Довольные монахи с трудом забрались в седла и мы тронулись в путь.

Проезжая деревни и села князья становились все мрачнее и мрачнее — люди умоляли дать их голодным детишкам хотя бы сухарь черствый погрызть, а вернее просто пососать ослабленными деснами, хоть как то притупляя чувство голода. Женщины протягивали нам своих рахитных детишек — Заберите с собой, бояре! Не дайте умереть от голода детишкам малым. Будьте милосердны!

Если в городах за изготовленные своими руками кузнецы, гончары, каменщики и плотники хоть что то получали из амбаров воевод и бояр, то смерды на то рассчитывать не могли.

Одна из таких ослепленных отчаянием матерей бросилась под копыта с младенцем на руках — Убейте меня, бояре! Муж сгинул на войне проклятой. Совсем никакой помощи нет. Воевода, к которому мы от деревни направляли своих ходоков, приказал их высечь плетями. Нет мол у него в городе зерна для смердов. Сколько уже мы так мучиться должны?

Я хмуро старался смотреть в сторону, все серебро, что у меня с собой было, я потратил на приобретение нескольких мешков муки, которые и приторочили к седлам. Да вот только они закончились на второй день нашего похода в Киев. Да и купить много не получилось в Москве: цена на муку была просто запредельная. А ведь началось все с Великого голода!

1601–1603 годы запомнились в русской истории как время «Великого голода». Все лето 1601 года было очень дождливым. Небо затянуло тучами на долгие недели. Когда ливни, наконец, прекратились, в сентябре грянули ранние морозы и выпал снег. Урожай озимых был уничтожен на корню. Запасы сена почти полностью сгнили, оставив скот на зиму без еды. Весной следующего года оголодавший народ принялся за обработку земли в надежде получить хоть какой-то урожай и накормить умирающие семьи. Однако ситуация повторилась. Три голодных года подряд привели к тому, что русский народ пребывал на грани отчаянья. Именно в это время появилась печальная поговорка «Полынь да лебеда — крестьянская еда». Правивший в то время Борис Годунов пошел на крайний шаг — открыл царские амбары, чтобы накормить умирающих людей. Узнав о столь щедром жесте, в Москву потянулись толпы голодающих со всей страны. Они бросали маленьких детей и свои скудные хозяйства ради обещанного государем хлеба. Однако царских запасов не хватило, чтобы накормить всех. В городах и деревнях уже давно съели всех животных, включая домашних кошек, бродячих псов и даже крыс. Как только последние запасы иссякли, началось людоедство. Крестьянки заманивали путников в избы, убивали, а трупы складывали «на мороз», чтобы не портились.

Съедали не только заблудившихся странников, но и членов своих собственных семей, стариков и детей. Деревенские мужики, не в силах дольше терпеть, убегали в леса и присоединялись к вольным казакам. Ко всем этим бедам прибавилась вспыхнувшая в разгар голода холера. В одной только Москве умерло 120 тысяч человек. В целом же государство лишилось трети населения. В народе кипело недовольство, едва сдерживаемая ярость. То и дело вспыхивали бунты. На дорогах бесчинствовали казаки. Ситуация в стране все время накалялась. В народе стали открыто говорить, что 3 неурожайных года и мор — Божье наказание за то, что царский венец оказался на голове Бориса Годунова. Его правление «не угодно Господу», вот и шлет Творец на землю русскую одно лихо за другим. Волна недовольства вылилась в несколько массовых восстаний. Одно из крупнейших, под руководством атамана разбойников Хлопка Косолапа, в 1602–1603 годах охватило 20 уездов юга и центра России. Разбойники бесчинствовали страшно. Численность отряда Хлопка составляла порядка 600 человек, однако повстанцев повсеместно поддерживало крестьянское население. В народе активно ширились слухи, будто знатные господа имеют хлеб в закромах, но специально его придерживают и не продают. Доходило до того, что зерно просто сгнивало в подполах и амбарах, в то время как сотни тысяч людей умирали и предавались каннибализму.

Год 1604-й стал «последней каплей», от которой чаша терпения измученного народа переполнилась. Лето того страшного года оказалось самым холодным за всю историю Русского государства. Приезжавшие в Московию иностранцы поражались стоявшей в июле погоде. На улицах лежали сугробы, доходившие взрослому мужчине до колена. Крестьяне ездили на зимних санях с полозьями. Холод стоял такой, что птицы падали на лету. Ни о каком урожае и речи быть не могло. Народ с отчаяньем понимал: дальше его ждет настоящий апокалипсис. И он случился. Великий трехлетний голод и морозное лето 1604-го стали началом периода, который в русской истории зовется «Смутным временем». Державу сотрясали восстания, природные катаклизмы, войны с поляками и шведами. Все это в итоге вылилось в тяжелейший экономический и государственно-политический кризис.

Я знал, что аж до 1613 года Российское государство будет непрерывно трясти, как в горячке. Смута запомнится чередой цареубийств (включая самого Годунова, умершего при подозрительных обстоятельствах), появлением на исторической арене нескольких Лжедмитриев, огромными человеческими и территориальными потерями России. Даже правление Иоанна Грозного по числу убитых не идет ни в какое сравнение со Смутой, унесшей сотни тысяч людей. В двух войнах держава также потеряет обширные территории — побережье Финского залива (отошло шведам, позднее было отвоевано Петром I). Хозяйство огромной страны уже пришло в полнейший упадок. Пашни сократились в 20 раз. Вымрет, бежит в разбойничьи отряды, погибнет в войнах и пропадет без вести порядка 75 % крестьян. Оставшиеся за годы смуты полностью отобьются от хозяйства и землю пахать уже практически не сумеют. От последствий тех событий Россия еще долго будет приходить в себя.

Первое же село, которое стояло на земле Литовского Великого княжества отличалось от виденных до этого как небо и земля. На заливном лугу паслось стадо коров, старик пастух и его внук пасли стадо при помощи огромных волкодавов, пара лохматых собак невольно внушали уважение. Князья направили своих коней к стаду, удивленно разглядывая огромных коров, по сравнению с которыми те коровенки, что разводились в их наделах, казались пигмеями.

— Старик, чье стадо пасешь? — князь Засекин завистливо разглядывал лоснящиеся бока коров, у которых были ну просто невероятного размера вымя.

— Дык эти коровки принадлежат моим односельчанам, да и моя Пеструха здесь же со всеми пасется. Когда мы получили кормилиц, которых нам Великий князь прислал, то подумали, что рай в нашем селе наступил. Сейчас вместо наших землянок пришлые плотники нам избы рубят. Не поверишь, пан, но в избах печники печи кладут. Полсела уже отстроилось, избы растут не по дням а по часам. Помимо коров каждая семья получила две свиньи и кабанчика, десяток курей, зерно посевное. Общество получило четверых волов для обработки полей. Благослови Господи нового Великого князя. На первый год все село от оброка освобождено, весной вроде как будут нанимать нас пахать земли велико-княжьи, монетой готовы платить за работу нашу.

Въехав в село, князья дивились на развернувшуюся стройку, избы строили будто по очерченной прямой линии на одинаковом расстоянии друг от друга вдоль реки, наметились две широкие улицы, на которых могли разъехаться две телеги. В центре села стояла отстроенная церковь с православным крестом на куполе. Монахи дружно спешились и сунулись внутрь церкви, князья, подумав, последовали их примеру.

Молодой лет тридцати священник благословил вошедших — Похоже вы, панове, из Московии? Одежа у вас не такая, как здешние паны носят.

Князь Головин кивнул — Правда твоя, отче. Как вы живете при новом Великом князе?

— Слава Богу! Богородица услышала молитвы наши и ниспослала нам настоящего хозяина княжества Великого. Крестьяне воспрянули духом, голод стал постепенно уходить в прошлое. Из вонючих сырых землянок по повелению Великого князя люди переселятся в чистые новые избы, где печи будут топиться по белому! И так сейчас по всему княжеству, люди славят своего Великого князя, молятся каждый день о его здоровье. Моя паства впервые себя людьми почувствовала!

Князь Мстиславский неожиданно для всех задал вопрос — Что-то детишек в селе почти не видно. Неужели все померли?

Священник перекрестился — Господь с тобой, пан! По указу Великого князя почти всех мальчиков от семи до десяти лет отправили под Киев. Великий князь учредил школы для подростков, где их учат грамоте, военной науке и ремеслам. Кормление и полное содержание детишек сам Великий князь оплачивает. Родителям детей этих теперь не нужно думать чем их кормить, они готовы еще рожать, зная, что их родившиеся дети будут сыты.

Во всех селах и городках, которые мы проезжали, князья видели как кипит и налаживается жизнь. Кузни ковали оружие и плуги; гончары изготавливали черепицу для крыш, повсюду работали кирпичные заводы. Часть кирпича обжигалась, часть просто сушилась. Пораженные князья не успевали крутить головами, поражаясь размаху работы ремесленников.

Киев встретил нас звоном колоколов, все тут же спешились и помолились. Монахи отслужили службу и отказались от лошадей — И так все ноги истерли, теперь несколько недель в раскорячку ходить будем.

Я указал на заставленный лесами собор Святой Софии — Туда, святые отцы, ступайте! Найдите настоятеля храма, он вас к делу и приставит.

Монахи перекрестились — Спаси тебя Боже, боярин! За кого нам молить Пресвятую Богородицу, если бы не твоя помощь, мы бы хорошо если к зиме сюда добрались бы?

Я ухмыльнулся — За Великого князя литовского Луи де Тревиля герцога Прусского и Курляндского.

Монахи ошарашенно открыли рты, а князья потеряли дар слова. Наконец они отмерли и Скопин-Шуйский ткнул в мою сторону пальцем — Так ты и есть новый Великий князь литовский?

Я кивнул — Простите, бояре за мой маленький обман — я тоже в Московии был инкогнито, времена такие, что прознай сторонники Василия Шуйского о моем прибытии в Москву, не помогли бы мне и три десятка моих бойцов. Приглашаю помыться с дороги в баньке. Затем вы отдохнете, а завтра утром поговорим. Как говорится утро вечера мудренее.

Князья довольно встрепенулись — А что, баня сейчас самое то, что телу требуется. Веди нас, показывай дорогу, Великий князь!

Я вместе со всеми решил смыть пот и дорожную пыль. Баня, сложенная по моим требованиям, топилась по белому, перед помывочной располагалась комната с столом и лавками. Слуги таскали на стол мед, закуски. Сбросив одежду, я заметил как бояре, которые в большинстве своем заросли жирком, бросают на меня косые взгляды. Моя атлетическая фигура резко контрастировала с их могучими животами. Все же давненько князья лично махали саблями в битвах с противником. Последние годы они воеводами войска водили, вот и поплыли в прошлом сбитые тела.

Князь Засекин намылив тело и ополоснувшись из шайки, схватил сразу два дубовых веника, которые замачивались в кипятке, и рванул дверь парной — Ух, хорошо! Парная просто чудо какое, я себе тоже такую же баньку хочу.

Я вошел следом и плеснул на каменку хлебного кваса, сразу хлебный дух наполнил парную и Засекин забрался на самый верх — Да уж, в твоей парной, Великий князь человек семь поместятся. Через минуту все князья оказались в парной.

Князь Воротынский показал большим пальцем на выход — Там даже отхожее место есть, тепло и удобно, не нужно на улицу бегать.

Я усмехнулся — Когда вы, князья, поможете мне царем русским стать, то я вам помогу своими строителями, они вам такие же бани построят.

Князь Мстиславский хмыкнул — Если ты, Луи, черт французский, хочешь на престол русский взойти, то тебе хотя бы стоит замуж рюриковну взять. Может тогда боярство тебя и примет.

Я пожал плечами — Я не против, хоть сейчас готов покреститься в православие и свадебку сыграть.

Князь Голицын сверкнул глазами — А зачем тебе, Луи, трон московский? Разве мало тебе Великого княжества литовского и Пруссии с Курляндией?

Я вытер пот с лица и ответил — Хочу навести порядок на Руси, хватит уже ей страдать от глупости и жадности недостойных правителей.