Во введении к этой книге я говорил, что моя цель — увлечь вас в мыслительное путешествие, а не провести обзорную экскурсию. В последующих главах мы исследовали пять тем, иллюстрирующих аналитическое философствование в том виде, в каком им занимались Фреге, Рассел, Мур, Витгенштейн и Стеббинг. Мы задавали определенные вопросы и рассматривали, как отвечали на них упомянутые философы. Как, я надеюсь, стало ясно, между их взглядами и подходами существуют различные сходства и различия. Но есть ли у них нечто общее, что можно было бы назвать определяющей характеристикой аналитической философии в целом? Я утверждал, что аналитические философы ценят ясность и точность. Не было бы величайшей иронией, если бы они не могли охарактеризовать свою собственную дисциплину?

На мой взгляд, ошибочно пытаться определить аналитическую философию через некий набор доктрин, которые разделяют все без исключения аналитические философы (и только они). (Здесь вполне применим аргумент открытого вопроса Мура.) Разумеется, то, что сегодня понимается под аналитической философией, настолько многообразно и открыто, что любая подобная попытка была бы тщетной. Альтернативное предложение состоит в том, чтобы охарактеризовать аналитическую философию более свободно — как нечто, удерживаемое вместе «семейными сходствами» (если воспользоваться идеей из поздней философии Витгенштейна). Это тоже проблематично, поскольку между любыми двумя философами всегда можно найти промежуточных философов, чтобы выстроить цепочку семейных сходств, так что в итоге каждый философ может оказаться причисленным к аналитическим философам.

Более искушенный ответ состоял бы в том, чтобы обогатить идею семейного сходства, встроив ее в подробный исторический нарратив, который объясняет аргументы, доктрины и теории в том виде, в каком они действительно развивались в ходе дискуссий, инициированных теми, кто признан основателями аналитической философии. Тот или иной мыслитель считается аналитическим философом в той мере, в какой он активно и осознанно участвует в этих непрекращающихся дебатах. Мне очень симпатичен этот подход, и я попытался частично отразить его в этой книге — например, при обсуждении того, как Рассел пытался разрешить парадокс, обнаруженный им в трудах Фреге, и различия между «сказать» и «показать», к которому пришел Витгенштейн, критикуя как Фреге, так и Рассела.

Однако изложение такой исторической концепции не исключает выявления определенных черт аналитической философии, которые могут быть полезны для понимания ее сути и ее отличия от других направлений философии. В этой книге я также пытался показать, что аналитическая философия — это прежде всего способ философствования, воплощающий определенные достоинства и использующий новые методы, возникшие благодаря развитию современной логики.

Анализ «анализа»

Как я предположил во Введении, очевидный способ охарактеризовать аналитическую философию заключается в том, чтобы определить ее через использование анализа. Однако, поскольку «анализ» в той или иной форме всегда играл роль в философии, это лишь переносит проблему на вопрос о том, какие именно формы анализа применяются в аналитической философии. В главе 3 я разграничил «интерпретирующий», «декомпозиционный» и «регрессивный» виды анализа и предположил, что, хотя в аналитической философии присутствуют все три, именно первый из них особенно характерен для работ Фреге и Рассела и именно он больше всего волновал Мура, когда тот задавался вопросами об анализе.

В главе 5 я упоминал взгляд Стеббинг на то, как метафоры могут вводить нас в заблуждение. Рассуждения об «анализе», по сути, представляют собой отличный тому пример. Одним из первоначальных значений древнегреческого термина «analusis», от которого происходит слово «анализ», было «распутывание»: приставка «ana» означала «вверх», а «lusis» — «развязывание» или «отделение». Мы находим это значение, например, в «Одиссее» Гомера, где рассказывается, как Пенелопа по ночам «распускала» полотно, которое ткала днем. Так она пыталась отвадить своих женихов, пообещав принять решение о замужестве (в отсутствие долго не возвращавшегося Одиссея) лишь тогда, когда погребальный саван будет готов (рис. 8). Затем этот термин был перенесен в метафорический контекст, когда стали говорить о «распутывании» или «разрешении» проблем. (В конце концов, Пенелопа нашла блестящее решение своей собственной проблемы!) В древнегреческой геометрии это понятие вскоре приобрело более технический смысл, обозначая процесс восхождения к более фундаментальным теоремам и принципам или более простым геометрическим построениям, с помощью которых затем можно было решить соответствующую задачу (доказать данную теорему или построить определенную фигуру). Это анализ в «регрессивном» смысле, хотя то, как именно он должен был работать, вызывало споры на протяжении веков.

8. Пенелопа, распускающая свое полотно.

Однако другие значения продолжали жить, и, в частности, ключевая идея анализа как скорее «решения» или «разрешения» (растворения), нежели «разложения», с тех пор также (выражаясь еще одной метафорой) пропитывала представления об анализе. Возьмем, к примеру, «аналитическую» геометрию, созданную Декартом и Ферма в XVII веке. Здесь геометрические задачи решаются с помощью средств алгебры и арифметики. Линия, например, представляется уравнением , где «x» и «y» задают координаты при построении линии на графике, при этом «a» представляет угловой коэффициент линии, а «b» — точку, в которой линия пересекает ось y (где ). Задачи, которые невозможно решить в рамках евклидовой (древнегреческой) геометрии, которую для контраста стали называть «синтетической», легко решаются в рамках аналитической геометрии.

В аналитической геометрии геометрические задачи решаются путем их «перевода» на язык арифметики и алгебры. И здесь мы также видим, какую роль играет «интерпретирующий» анализ. Линии, окружности, кривые и так далее должны сначала быть «интерпретированы» как уравнения, а геометрические задачи, соответственно, переформулированы, прежде чем для их решения можно будет применить арифметику и алгебру. Эту идею можно обобщить: проблемы должны быть в некоторой форме интерпретированы, прежде чем можно будет задействовать ресурсы соответствующей теории или концептуальной схемы. И это именно то, что происходит в аналитической философии: анализируемые суждения — те, что порождают философские проблемы, требующие решения или устранения, — необходимо перефразировать в более богатой концептуальной схеме или формализовать в подходящей логической теории. Таким образом, аналитическая философия является «аналитической» гораздо в большей степени в том смысле, в каком аналитической является геометрия, нежели в каком-либо грубом декомпозиционном смысле.

Позвольте мне, однако, еще раз подчеркнуть, что все три выделенные мной формы анализа обычно задействованы в любом реальном примере или проекте анализа. В самом деле, поскольку «декомпозиция» (разложение), «регрессия» и «интерпретация» сами по себе являются метафорами, они на самом деле лишь отражают различные аспекты или грани процесса решения проблем. Мы решаем проблемы самыми разными способами и их сочетаниями. Нам может потребоваться разбить их на более мелкие, более управляемые части, выявить то, что нам уже известно и может помочь, и/или переформулировать их, чтобы открыть новые подходы. Неудивительно поэтому, что анализ устроен гораздо сложнее, чем способна отразить любая отдельная метафора.

Но если «анализ» в самом широком смысле означает просто решение проблем, то разве не вся философия считается аналитической? И если то, что мы сейчас называем аналитической философией, является «аналитическим» лишь в некоем совершенно особом смысле, то что это за смысл, который оправдывает акцент на анализе в ее самоназвании? Краткий ответ здесь заключается в использовании, которое она нашла для современной логики — кванторной логики, разработанной Фреге, Расселом и другими, — наряду со всеми новыми методами, возникшими вслед за ней, и более глубоким пониманием взаимосвязи между логикой и языком, которое это принесло. Подобно тому как аналитическая геометрия преобразовала геометрию, задействовав мощные инструменты арифметики и алгебры, так и аналитическая философия преобразовала философию, задействовав мощные инструменты кванторной логики и теорий значения.

Введение в позднюю аналитическую философию

В этой книге мы сосредоточились на некоторых основных идеях пяти основателей аналитической философии. Осмысление этих идей, на мой взгляд, дает лучшее представление об аналитическом философствовании, нежели беглый обзор всей этой области. Но со времен ранней аналитической философии произошло много событий. Как же она развивалась в дальнейшем? Оставаясь в рамках темы анализа, позвольте мне очертить два центральных направления в ее более позднем развитии, выделив два различных пути, на которых прежние концепции и практики анализа трансформировались и расширялись.

В главе 5 мы видели, как — в частности, Стеббинг — стало проводиться различие между логическим, или «одноуровневым», анализом и метафизическим анализом, или анализом «нового уровня». Это различие открыло возможность принимать первый, отвергая второй — и в особенности отвергая допущение о существовании некоего окончательного, окончательно определенного метафизического анализа. Именно такой подход был принят теми, кого сегодня часто, хотя и довольно неточно, называют «философами обыденного языка» или «лингвистическими философами», работавшими прежде всего в Оксфорде в 1950-х и 1960-х годах, включая и Витгенштейна, который в 1930-х и 1940-х годах в Кембридже при разработке своей поздней философии отверг некоторые ключевые идеи своего «Трактата».

Главные плоды поздней мысли Витгенштейна содержатся в его Философских исследованиях, основная часть которых была завершена к 1945 году, но опубликована лишь в 1953 году, после его смерти. Витгенштейн по-прежнему озабочен тем, что отличает смысл от бессмыслицы, но он отвергает свое прежнее допущение о том, что в основе нашего использования языка лежит единая логика — по сути, сформулированная Фреге и Расселом, — а также свой прежний взгляд, согласно которому предложения имеют смысл тогда и только тогда, когда они изображают возможные положения дел. Вместо этого он подчеркивает многообразие того, что он называет нашими «языковыми играми», каждая из которых управляется своей собственной «логикой» или «грамматикой» — термином, который он теперь предпочитает, — понимаемой как свод правил, по которым ведется эта языковая игра.

Философия в новом понимании Витгенштейна состоит в обретении «обозримого представления» о грамматике наших языковых игр, направленном на устранение недоразумений, которые могут возникнуть. В §90 Исследований Витгенштейн пишет:

Как отсюда следует, метод Витгенштейна также можно охарактеризовать как форму «анализа», хотя, на мой взгляд, он и сам оказывается слегка введен в заблуждение, мысля об анализе слишком уж в терминах «разложения». Но это, безусловно, относится к тому, что Стеббинг называла анализом «одного уровня», а я назвал «интерпретирующим» анализом.

Вторая, довольно отличная концепция анализа, сложившаяся после Второй мировой войны, испытала на себе большее влияние трудов Фреге и Рассела, нежели Мура и Витгенштейна, и в особенности того типа анализа, который был представлен в их логицистском проекте. Вспомним обсуждавшиеся в главе 1 фрегевские определения натуральных чисел через классы. Вряд ли обычный носитель языка мог бы предложить такие определения; как мы видели, они были призваны обеспечить более глубокое понимание арифметики за счет использования более богатых концептуальных ресурсов новой логики. Карнап назвал это «экспликацией», которую он охарактеризовал как замену обыденного, неясного термина более точным, научно определенным термином — подобно тому, как мы могли бы заменить повседневное понятие тепла более точным понятием температуры, определяемым в физике, или наше обыденное понятие воды более точным понятием , определяемым в химии.

Когда в 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, Карнап — вместе с другими логическими эмпириками — эмигрировал в Соединенные Штаты, и отстаиваемая ими более «научная» концепция философии пустила там корни. Философия стала рассматриваться как продолжение естественных наук, так что и анализ, соответственно, воспринимался в более научном духе, что в конечном итоге открыло путь — несмотря на его отрицание в период расцвета логического эмпиризма — для возрождения метафизического анализа.

Таким образом, после Второй мировой войны в аналитической философии можно выделить два главных направления, одно из которых развивало подход Мура и Стеббинг, а другое опиралось на труды Фреге и Рассела, при этом «Трактат» Витгенштейна оказал различное влияние на оба эти направления. Давайте рассмотрим каждое направление несколько подробнее.

Философия обыденного языка

Помимо Витгенштейна, в качестве представителей «философии обыденного языка» выделяются три философа: Гилберт Райл (1900–1976), Дж. Л. Остин (1911–1960) и П. Ф. Стросон (1919–2006), все из которых работали в Оксфорде. Работа Райла воплощает в себе переход от анализа нового уровня к анализу одного уровня в развитии аналитической философии. В своей статье «Систематически вводящие в заблуждение выражения» (1932) он исходил из того, что каждое предложение обладает «правильной» логической формой; но к моменту публикации своей самой влиятельной книги «Понятие сознания» в 1949 году он сосредоточился на картировании того, что называл «логической географией» наших понятий. Именно Райл популяризировал идею «категориальной ошибки», причем главным аргументом его книги было то, что представление, введенное Рене Декартом в XVII веке, согласно которому разум обитает в теле подобно «призраку в машине» (как выразился Райл), является категориальной ошибкой: то, что имеет смысл говорить о ментальных явлениях, не обязательно имеет смысл говорить о физических событиях, и наоборот. В его книге было представлено описание широкого спектра наших понятий о ментальных явлениях и исследовались их логические связи.

Если Райл был оксфордским витгенштейнианцем, то Остин — оксфордским мурианцем. Его статья «В защиту оправданий», опубликованная в 1956 году, служит наилучшим введением в его философский подход. Здесь он обращается к извечной философской головоломке: обладаем ли мы свободой воли или все наши действия детерминированы? Следуя линии Мура в стремлении разграничить различные вопросы, которые могут возникнуть в этой связи, Остин предполагает, что мнимое противопоставление распадается на множество гораздо более конкретных различий, которые проявляются куда более тонким образом в конкретных контекстах употребления соответствующих терминов. Обратите внимание на спектр наречий, которые мы используем для описания того, как кто-то поступил не совсем «свободно»: например, «нечаянно», «ошибочно», «случайно», «рассеянно», «непреднамеренно», «небрежно», «автоматически», «бесцельно» и «без всякой цели». Существует ли на самом деле единое всеобъемлющее различие между свободным действием и детерминированностью? Я (намеренно) предоставлю вам свободу самим принять решение на этот счет!

Остин заложил основы того, что мы сегодня знаем как теорию речевых актов. Он подчеркивал разнообразие того, что мы делаем с помощью слов. Произнося, к примеру, «Обещаю», я не просто говорю что-то (изображая возможное положение дел), но совершаю акт обещания: Остин назвал это «перформативным» высказыванием. Стросон подхватил эту идею речевого акта при критике расселовской теории дескрипций (впервые представленной в статье «О денотации» 1905 года) в своей влиятельной статье «О референции», опубликованной в 1950 году. Согласно Стросону, если короля Франции не существует, то утверждение, что король Франции — философ, должно рассматриваться как ни истинное, ни ложное, а не как ложное, как утверждал Рассел. Я не утверждаю, что существует один и только один король Франции, но подразумеваю это как условие для утверждения чего-то о данном человеке. Утверждение и пресуппозиция — это речевые акты, нечто такое, что мы совершаем, используя язык, и главное обвинение Стросона в адрес Рассела заключается в том, что тот сосредоточился на предложениях, а не на нашем использовании предложений.

Позвольте мне выделить трех философов, чтобы дать представление о развитии аналитической философии в послевоенной Америке: У. В. О. Куайн (1908–2000), Дональд Дэвидсон (1917–2003) и Хилари Патнэм (1926–2016). Самая влиятельная статья Куайна — «Две догмы эмпиризма», опубликованная в 1951 году, в которой он обрушился с критикой на проводимое логическими эмпириками различие между аналитическими и синтетическими суждениями, а также на их редуктивную концепцию анализа, согласно которой синтетические суждения в конечном счете верифицируются чувственным опытом. Согласно Куайну, не существует четкой границы между вопросами «значения» и вопросами «фактов», и он предложил альтернативный взгляд, согласно которому вся наша «паутина убеждений», как он ее назвал, проверяется эмпирически как единое целое.

Куайн, однако, соглашался с Карнапом в том, что роль философии заключается в «экспликации» наших обыденных понятий и убеждений путем их «перевода» или — как он выражался — «регламентации» на подходящем логическом языке. Но в то время как Карнап видел в этом способ устранения метафизики, Куайн считал это — как ранее и Рассел — выявлением наших «реальных» онтологических обязательств, иными словами, демонстрацией того, что наше лучшее научное объяснение говорит нам о том, какие вещи существуют в мире. Выражаясь терминами Стросона, Куайн поддерживает «ревизионистскую» метафизику, пусть и опирающуюся на результаты естественных наук.

Дэвидсон оказал огромное влияние на еще одно важное направление в послевоенной аналитической философии: построение теорий значения. Отправной точкой здесь обычно считают труды Фреге, однако Фреге интересовала прежде всего математика — то, как математический язык выражает мысли и аргументы. Дэвидсон же стремился построить теорию значения для естественных языков во всем их богатстве и сложности. Сегодня это огромная исследовательская индустрия, в рамках которой и философы, и лингвисты пытаются понять, как работают различные элементы языка, от местоимений до метафор. Один из вкладов Дэвидсона заключался в анализе предложений о действиях и событиях: он предположил, что этот анализ показывает, как мы принимаем онтологию событий — иными словами, что события следует считать существующими в мире точно так же, как, по мнению Фреге, например, существуют объекты и понятия.

Дэвидсон также выявил и отверг то, что он назвал третьей догмой эмпиризма: представление о том, что можно провести различие между концептуальной схемой и эмпирическим содержанием. Согласно Дэвидсону, мы не можем осмысленно допустить, что у кого-то есть концептуальная схема, полностью отличная от нашей собственной. Если это верно, то отсюда вытекают следствия для вопроса, который мы рассматривали в главе 3: мы можем знать, что имеет в виду другой человек, только если у нас есть некое общее концептуальное понимание, коренящееся в нашем общем взаимодействии с миром. Схватывание значения, способность интерпретировать других и участие в коллективной деятельности фундаментально взаимосвязаны.

Патнэм оказал значительное влияние на американскую философию в самых разных областях. Я упомяну здесь лишь его мысленный эксперимент с Землей-двойником, поскольку он имеет отношение к вопросу, который мы рассматривали в главе 3, касающемуся «анализа» воды как . Земля-двойник представляется точно такой же, как наша Земля, за исключением того, что вещество, по виду и вкусу напоминающее воду, на самом деле является не , а другим химическим соединением, скажем, XYZ. Согласно Патнэму и тем «интуициям» относительно того, что здесь следует сказать, к которым он апеллирует, кто-то на Земле имел бы в виду и думал бы о , а кто-то на Земле-двойнике имел бы в виду и думал бы о XYZ, даже если бы никто из них не знал, какое химическое соединение представляет собой эта водянистая субстанция, с которой они имеют дело. Таким образом, значения и мысли частично индивидуализируются тем, что находится вне нас, во внешнем мире; этот тезис называется «экстернализмом». Если это верно, то мы получаем ответ на парадокс анализа: «внешнее» значение помогает гарантировать правильность утверждения «Вода — это », и тем не менее вы все равно узнаете что-то новое, совершая это открытие. Патнэм выразил свою основную идею лозунгом «значений попросту нет в голове». С тех пор споры об экстернализме бушуют как внутри, так и вне человеческих голов.

Как аналитическая философия получила свое название?

Сегодня мы видим истоки аналитической философии в работах Фреге, Рассела, Мура и Витгенштейна, написанных в течение четырех десятилетий на рубеже XX века. («Begriffsschrift» Фреге была опубликована в 1879 году, «Трактат» Витгенштейна — в 1921 году.) Тем не менее до начала 1930-х годов термин «аналитическая философия» не использовался для обозначения даже части того, что мы сейчас признаем аналитической традицией. Этот термин не встречается, например, в книге Стэббинг «Современное введение в логику», опубликованной в 1930 году, которую я назвал первым учебником по аналитической философии. Впрочем, это не должно нас удивлять, поскольку любому движению или традиции требуется определенное время, чтобы утвердиться в достаточной степени, получить концептуальное осмысление и чтобы новое название прижилось.

Группа философов, к которой принадлежали Мур и Стэббинг, в 1930-е годы действительно имела название — Кембриджская школа анализа. Это название отражало то влияние, которое программа анализа Рассела и взгляды Витгенштейна на анализ оказали на их работу. Поэтому было вполне уместно использовать термин «аналитическая философия» в качестве альтернативного названия, понимаемого в более позитивном ключе. Во второй половине 1930-х годов этот термин стал распространяться и на логических эмпириков, которые также находились под влиянием Рассела и Витгенштейна; однако по-настоящему популярным он стал лишь после Второй мировой войны. К тому времени его начали использовать и для обозначения как философии обыденного языка, так и новых форм философии идеального языка и научной философии, развивавшихся в США.

В 1950-е годы начали осознавать как влияние Фреге на Рассела, Витгенштейна и Карнапа, так и важность его идей для проекта построения теорий значения, и аналитическую философию «датировали задним числом», чтобы включить в нее и его. С тех пор канон расширялся всё больше и больше — как назад, так и вширь и вперед, — и в него также были вовлечены родственные философские традиции, такие как американский прагматизм. (Из канона пока еще никого не уволили!) То, что начиналось как набор идей и методов, укорененных в логике, философии математики и этике, теперь распространилось через философию языка, философию науки и философию сознания на все области философии. Для каждого направления философии теперь существует своя «аналитическая» версия: не только аналитическая метафизика и аналитическая эстетика (берущие начало в 1950-х годах), но и, например, аналитический марксизм, аналитическая феноменология и аналитический феминизм; я даже встречал употребление термина «аналитическое догматическое богословие»! Название «аналитическая» прижилось до такой степени, что возникает вопрос: а что же сегодня не считается аналитической философией, по крайней мере в западной философии? Чему она противостоит?

Аналитическая и континентальная философия

В 1958 году во Франции, в Руайомоне, состоялась конференция, на которую были приглашены различные философы-аналитики, чтобы способствовать диалогу с французскими философами. Конференция не увенчалась большим успехом. Гилберт Райл зачитал доклад, в котором говорил о глубокой пропасти, разверзшейся между англосаксонской и континентальной философией. Под «англосаксонской» философией он имел в виду аналитическую философию, а под «континентальной» философией — в частности, феноменологию. С тех пор значение понятия «континентальная философия» расширилось и стало включать другие традиции, такие как герменевтика, экзистенциализм, деконструкция и, собственно, все виды западной философии начиная с Канта, которые не являются аналитическими. Это разделение стало одним из самых укоренившихся и пагубных в современной философии. Тем не менее оно иллюстрирует, как традиции (подобно политическим партиям) частично формируются и поддерживают свое существование во взаимном противостоянии.

Как однажды заметил Бернард Уильямс, проводить различие между «аналитической» и «континентальной» философией — все равно что делить автомобили на переднеприводные и японские: один термин является методологическим или операциональным, другой — географическим. Предполагаемое противопоставление содержит своего рода категориальную ошибку, не будучи ни взаимоисключающим, ни исчерпывающим. Признанные философы-аналитики, такие как Фреге, Витгенштейн и Карнап, например, выросли (а в случае Фреге — и провели всю жизнь) в немецкоязычных странах. К тому же «континентальная» философия тоже использует формы анализа. Существует также множество философских традиций, таких как прагматизм, не говоря уже о различных незападных традициях, которые трудно отнести к какому-либо из этих двух направлений. Однако точно так же, как мы можем раскрыть метафору «аналитического», мы можем раскрыть и метонимию «континентального». «Континентальная философия» — это собирательный термин для ряда традиций, которые берут свое начало — в отличие от аналитической философии — преимущественно в трудах философов, живших в континентальной Европе. Основателем феноменологии, например, был Эдмунд Гуссерль (1859–1938), а среди ключевых фигур в развитии герменевтики можно назвать Фридриха Шлейермахера (1768–1834) и Ханса-Георга Гадамера (1900–2002). Экзистенциализм чаще всего связывают с трудами Жан-Поля Сартра (1905–1980) и Симоны де Бовуар (1908–1986), но его корни уходят глубже — в работы Сёрена Кьеркегора (1813–1855), Фридриха Ницше (1844–1900) и Мартина Хайдеггера (1889–1976). Идейным вдохновителем деконструкции был Жак Деррида (1930–2004).

9. Философ за рулем переднеприводного японского автомобиля.

Все традиции, составляющие «континентальную философию», имеют мало общего, кроме, в отрицательном смысле, их (предполагаемого) противостояния аналитической философии и, в положительном смысле, того, что все они в некотором роде представляют собой реакцию на философию Канта (хотя это относится и к аналитической философии). Поскольку эта книга посвящена аналитической философии, я больше не буду говорить о континентальной философии напрямую, а вместо этого рассмотрю некоторые критические замечания, которые континентальные философы (помимо прочих) высказывали в адрес аналитической философии, что и помогло сохранить это кажущееся противостояние.

Что не так с аналитической философией?

Критика, которой континентальные философы подвергали аналитическую философию, равно как и критика континентальной философии со стороны философов-аналитиков, часто строилась на карикатурном изображении оппонирующих взглядов. Во врезке 6 я перечислил некоторые из основных различий, которые, как утверждается, существуют между аналитической и континентальной философией; все они представляют собой карикатуры, хотя — как и любые карикатуры — содержат долю истины, делающую их правдоподобными. Некоторые из них касаются метода и стиля, которым мы уделяли внимание на протяжении всей книги и к которым я вернусь в заключительном разделе. Здесь же я кратко рассмотрю другие различия в рамках двух широких тем: отношения аналитической философии, во-первых, к естественным наукам и, во-вторых, к истории.

Особенно в последние три-четыре десятилетия аналитическую философию рассматривают и критикуют как сциентистскую и натуралистическую. Сциентизм — это взгляд, согласно которому естественные науки дают модель для объяснения и понимания в других областях, включая философию. Натурализм существует в двух основных разновидностях. В своей более сильной форме он близок к сциентизму, утверждая, что в конечном счете все может быть объяснено естествознанием. В своей более слабой форме он утверждает, что нет ничего помимо природного мира — иными словами, отвергает любые апелляции к чему-то «сверхъестественному».

Начиная с Рассела и логических эмпириков, в аналитической философии существовала сильная традиция, которую, безусловно, можно назвать «научной» в силу ее уважения к методам и результатам естественных наук и ее слабого натурализма. Но это не то же самое, что быть сциентистской и строго натуралистической, хотя некоторые аналитические философы являются и такими. Все зависит от взгляда на место логики и метафизики во всем этом. Многие современные философы сознания опираются на новейшие исследования в области биологии, когнитивистики, неврологии и психологии и взаимодействуют с ними, а многие философы языка ведут непрерывный диалог с лингвистами и другими учеными. Однако они делают это в критическом духе и используют иные методы, нежели методы естественных наук, поэтому термин «сциентистский» слишком силен даже для них.

Существует также другое направление, восходящее к Фреге, Муру и раннему Витгенштейну, которые отвергали сциентизм и натурализм, хотя поздний Витгенштейн является натуралистом в более слабой форме. Фреге, например, мыслил числа как логические объекты, понимаемые как неприродные объекты, а Мур был нон-натуралистом в этике. Спор между натурализмом и нон-натурализмом является одним из важнейших во всех областях современной аналитической философии, поэтому было бы неверно рассматривать какую-либо из этих позиций как характерную для аналитической философии.

На мой взгляд, существует одно фундаментальное возражение против сциентизма (и сильного натурализма), которое можно сформулировать следующим образом. Любая наука исходит из определенных допущений, и традиционно одной из главных задач философии было подвергать их критическому анализу, что требует иных методов, нежели методы самой науки. Аналитическая философия хорошо подготовлена к этому, но она не одинока. В частности, феноменологи предложили мощную критику сциентизма, утверждая, что весь проект естествознания и требуемая им теоретическая установка должны пониматься как возникающие из того, что Гуссерль называл нашим «жизненным миром» («Lebenswelt»), состоящим из наших повседневных человеческих практик, а также дотеоретических установок и убеждений. По моему мнению, аналитическая философия не вполне усвоила уроки феноменологии, так что это одна из областей, где критика в ее адрес оправданна.

Другая важная, хотя и связанная с этим область, в которой, на мой взгляд, критика аналитической философии оправданна, касается ее отношения к истории. Аналитическую философию часто обвиняют в том, что она «внеисторична» и даже «антиисторична». Как и натурализм, историзм существует в различных формах, самая сильная из которых утверждает, что философия по своей сути исторична и должна пониматься и развиваться как таковая, а самая слабая просто утверждает, что знание истории полезно для занятий философией. Мало кто спорит с последним, но первое утверждение гораздо более спорно. Многие аналитические философы, и уж точно ранние из них, действительно отвергали историзм в его наиболее радикальных формах. Считалось, что философские проблемы вневременны, и хотя может быть полезно посмотреть, как их пытались решить прежние философы, всегда можно предпринять новые попытки — например, опираясь на новейшие логические или научные теории.

Допустим, существуют некоторые философские проблемы, которые универсальны, если не совсем «вневременны» — поскольку они укоренены в таких фундаментальных человеческих действиях, как счет и выведение умозаключений. Мы также можем согласиться с тем, что решение этих проблем может потребовать создания новых концептуальных инструментов. Тем не менее историческое понимание все равно необходимо. Ведь новые понятия и решения нужно будет объяснять, а это потребует прояснения того, как они соотносятся с другими понятиями и решениями, как прошлыми, так и настоящими. По мере развития философских дискуссий обращение к прежним взглядам неизбежно.

Философские воззрения также исходят из определенных допущений, как мы видели в главе 5. Они могут быть не очевидны в тот момент, когда эти взгляды впервые формулируются или обсуждаются; но рано или поздно их необходимо будет сделать явными, чтобы дискуссии могли развиваться. Для выявления этих допущений может потребоваться определенная историческая дистанция, так что и здесь мы снова сталкиваемся с областью, где необходимо историческое понимание.

Историческое понимание может также потребоваться для раскрытия метафор, аналогий, притч, аллегорий и сравнений, которые тоже играют важную роль в философии, как, я надеюсь, мне удалось показать при прояснении самой идеи анализа; к ним мы можем добавить все те аллюзии и отсылки — например, к идеям мыслителей прошлого, — которые мы также находим в философских трудах. Деррида (один из упомянутых выше континентальных философов) обратил наше внимание на то, что он называет «полями» философии — на сноски, предисловия, письма, интервью, случайные замечания и так далее, — где происходит много «неофициального» мышления, способного пролить свет на то, что сказано «официально». И здесь на сцену вновь выходит работа историка.

Аналитические философы часто критикуют историков философии за то, что те интересуются «всего лишь» тем, что имел в виду или думал философ прошлого, концентрируясь на интерпретации текстов, в то время как сами аналитики, по их собственным словам, озабочены тем, что истинно, концентрируясь на решении философских проблем. Однако эти две задачи не так далеки друг от друга, как им кажется. Если мы хотим интерпретировать чьи-то слова максимально благожелательно, нам необходимо знать, что является истинным, и любая оценка чужих взглядов непременно потребует этого. А решению проблем и поиску истины может способствовать детальный разбор решений и воззрений, предложенных другими, что потребует понимания того, что они имели в виду. Аналитическая философия и история философии нуждаются друг в друге.

Недостаток исторического самосознания — пожалуй, самое большое слепое пятно в аналитической философии. Отсутствие трепета перед традицией может быть необходимым условием для создания концептуальных новшеств, однако обоснование и защита этих новшеств требуют их размещения в историческом пространстве предшествующих взглядов. Континентальная философия предлагает богатые ресурсы для понимания этого исторического пространства — а также для выявления скрытых допущений, раскрытия метафор, деконструкции предпосылок, контекстуализации установок и так далее. Именно здесь аналитическая философия, на мой взгляд, извлекла бы наибольшую пользу из более глубокого взаимодействия с континентальными традициями.

Так чем же хороша аналитическая философия?

Согласно трактовке, предложенной мной в этой книге, аналитическая философия берет свое начало в том, как Фреге, Рассел и другие развивали и использовали современную логику. Философские проблемы решаются путем перевода проблемных предложений на логический язык, что позволяет яснее понять, что они означают «на самом деле». Я описал этот процесс как включающий в себя интерпретирующий анализ, а также регрессивную и декомпозиционную формы анализа, которые всегда присутствовали в философии. С тех пор интерпретирующий анализ стал фундаментальным для аналитической философии, породив вопросы о природе значения и взаимосвязи между логикой и языком, которые оставались центральными темами на протяжении всей ее истории. Поэтому первое достоинство аналитической философии, которое я бы выделил, заключается в том более глубоком понимании сложных и многообразных способов функционирования языка, которое она принесла с собой.

Развитие современной логики безвозвратно изменило философский ландшафт. До Фреге логики могли анализировать лишь малую часть тех умозаключений, которые мы строим в повседневном и научном мышлении. Опираясь на труды Фреге, логическая и семантическая теория получила дальнейшее развитие, что позволило углубить наше понимание всего спектра наших понятийных и рассудочных практик. Она также позволила философам выстраивать аргументы с максимальной строгостью, эксплицируя все посылки и правила вывода, которые обеспечивают логическую корректность заключения. Реконструируя аргументы, предложенные в прошлом, философы могут доказать их состоятельность или же показать, в чем они дают сбой и какие недостающие посылки необходимы. Применение логики — и в более широком смысле идей аналитической философии — углубило наше понимание истории философии, математики и науки, как западной, так и незападной.

Вернемся, однако, к тем достоинствам, о которых я упоминал в начале книги и которые оставались сквозными темами в последующих главах. Надеюсь, мне удалось показать, почему ясность мышления, точность выражения и строгость аргументации стали считаться главными добродетелями в аналитической философии, и обосновать мое личное убеждение в том, что это действительно добродетели. Я также стремился проиллюстрировать, что Аналитическая философия обладает концептуальной креативностью — качеством, которое заслуживает большего признания. Оглядываясь на историю аналитической философии, понимаешь, насколько интеллектуально плодотворными оказались ее концептуальные инновации. Велась и масштабная систематическая работа — от логицистского проекта Фреге и Рассела до современных теорий значения. Но аналитическая философия также отлично подходит и для более частного, точечного вклада — например, для анализа конкретных понятий либо реконструкции и критики отдельных аргументов. Сегодня разработан богатый инструментарий концептуальных и логических средств, облегчающих работу аналитического философа, и то, что поначалу применялось в одной области, успешно переносится на другие сферы.