Аналитическая философия придает огромное значение ясности. Но что означает «ясность» и как мы можем мыслить яснее? Как ясность связана с другими достоинствами аналитической философии? Во введении к этой книге я упомянул точность и строгость как два других достоинства, которые традиционно считались характерными для аналитической философии. Но я также предположил, что креативность, плодотворность и систематичность тоже являются достоинствами — по крайней мере, лучшей аналитической философии, — и особенно стремился показать, в каком смысле аналитическая философия концептуально креативна. Так как же ясность соотносится со всем этим?

Подведение итогов

Один из способов внести ясность в те или иные вопросы — это подвести итоги. Давайте посмотрим, сможем ли мы начать отвечать на эти вопросы, рассмотрев некоторые идеи, которые уже обсуждались в этой книге. Сначала вернемся к одному из понятий, исследованных в главе 1. Ясно ли мы мыслим о бесконечности? Понятие бесконечности, безусловно, используется в обыденном мышлении. Тем не менее, рассматривая бесконечные множества, мы понимаем, что все далеко не так просто, как могло показаться. Независимо от того, убедили ли вас аргументы, приведенные при введении трансфинитных чисел, я надеюсь, что удалось донести хотя бы общую мысль: для использования любого понятия могут существовать различные критерии, которые в нестандартных случаях могут расходиться, порождая тем самым новые или модифицированные понятия. Таким образом, один из способов мыслить яснее — это осознать критерии, определяющие наше использование понятий, и, следовательно, признать, что могут существовать более конкретные понятия, которые необходимо различать.

Мы сразу видим, как ясность и креативность связываются в данном конкретном случае: бóльшая ясность нашего мышления может быть достигнута благодаря концептуальной креативности, выражающейся во введении более тонких понятий. То, что эти новые понятия являются более тонкими, также иллюстрирует такое достоинство, как точность выражения: вооружившись более тонкими различиями, мы можем точнее выразить то, что имеем в виду. Говоря о том, что два множества имеют одинаковое число элементов, мы можем сказать, что имеем это в виду, например, в том смысле, что их члены могут быть взаимно-однозначно сопоставлены. И здесь мы также видим связь между такими достоинствами, как ясность и точность: ясность мышления проявляется в точности выражения.

Понимание критериев применения понятий идет рука об руку с осознанием диапазона и ограничений их применимости, в отношении чего также может быть достигнута бóльшая ясность мышления. Мы видели иллюстрацию этого при обсуждении парадокса Рассела во 2-й главе и ответа Витгенштейна на собственное решение Рассела — теорию типов — в 4-й главе. Как правило, понятия правомерно применяются только в определенной области и при определенных условиях: например, понятие «быть голодным» применяется (в его буквальном смысле) только к определенной категории объектов, а именно к животным. Любое применение за пределами этой области порождает бессмыслицу. В данном случае мы можем почувствовать некоторое напряжение между ясностью и креативностью, поскольку применение понятий за пределами их обычной области может рассматриваться едва ли не как образец креативности. Краткий ответ здесь состоял бы в том, чтобы признать, что смысл иногда может устанавливаться через бессмыслицу, однако для того, чтобы ясно мыслить об этом, все же требуется понимание того, как именно этот смысл возникает.

Однако именно в той роли, которую играет интерпретирующий анализ, мы можем увидеть самую тесную связь между ясностью, точностью и креативностью. В главе 3 я подчеркивал, что интерпретирующий анализ является трансформирующим: перефразируя предложение с использованием более богатых концептуальных ресурсов или понимая, как его можно перефразировать подобным образом, мы можем яснее мыслить о том, что имеется в виду. Как показывают фрегевский анализ высказываний о существовании и числе и расселовская теория дескрипций, то, что на первый взгляд кажется высказыванием об объектах, на самом деле может оказаться высказыванием о понятиях. Здесь ясность, точность и креативность сливаются воедино.

Я еще мало что сказал о других упомянутых выше достоинствах: строгости, плодотворности и систематичности. Плодотворность тесно связана с креативностью, а строгость (аргументации) и систематичность — это свойства, в большей степени присущие теориям, нежели отдельным случаям анализа. Мы вернемся к ним в ближайшее время.

По ее собственным словам, Стеббинг «обратилась» к аналитической философии, когда Мур прокомментировал доклад, с которым она выступила в Аристотелевском обществе в 1917 году, и она поддерживала связь с Муром до конца своей жизни. Ее учебник «Современное введение в логику» появился в 1930 году. Насчитывая более 500 страниц, эта книга охватывала многие темы, которые сейчас ассоциируются с аналитической философией, такие как природа логики и логического вывода, анализ суждений, теория дескрипций, научная методология (касающаяся, например, причинности и индукции), определение и абстракция. Книга быстро зарекомендовала себя как руководство по новым направлениям, и в 1933 году вышло ее второе издание. Ее последующие книги были адресованы более широкой аудитории. Она опубликовала две гораздо более краткие книги по логике — «Логика на практике» (1934) и «Современная элементарная логика» (1943), а также две работы, которые по праву можно считать одними из первых книг по критическому мышлению, — «Философия и физики» (1937) и «Мышление с определенной целью» (1939); обе они вышли в издательстве Penguin. Стеббинг умерла в сентябре 1943 года.

Разумный взгляд на метафизику?

Стеббинг была одним из первых философов, отреагировавших на массированные нападки логических эмпиристов на метафизику. Ее главная критика заключалась в том, что любое философское воззрение — включая сам логический эмпиризм — исходит из определенных предпосылок, и среди них неизбежно окажутся метафизические. Фреге, например, предполагал базовое различие между объектами и понятиями, а Витгенштейн был вынужден признать, что мир состоит из простых объектов, которые должны существовать, чтобы гарантировать осмысленность нашего использования языка. Логический эмпиризм тоже делает определенные предпосылки, которые далеко не бесспорны. Возьмем, к примеру, утверждение о существовании абсолютного различия между аналитическими и синтетическими истинами. Является ли это утверждение аналитической или синтетической истиной? Оно не кажется ни истиной в силу значения слов «аналитический» и «синтетический» (если только не определять «синтетический», мало что проясняя, как «неаналитический»), ни эмпирической истиной. То, что существует различие между вопросами «значения» и вопросами «факта», кажется как раз тем самым метафизически нагруженным допущением, которое логические эмпиристы должны были бы критиковать.

Стеббинг была честна в оценке своего собственного — муровского — философского подхода. Пытаясь прояснить его предпосылки, она пришла к выводу, что они тоже не могут быть обоснованы. Как и Витгенштейн, она признавала, что этот подход предполагает, прежде всего, что любой анализ в конечном счете должен сводиться к совокупности базовых фактов. Но поскольку в 1920-х и 1930-х годах бушевали споры о том, что представляют собой эти базовые факты, рос и скептицизм относительно того, можно ли вообще достичь такого предельного уровня. В ответ на это — в том числе и самой Стеббинг — стало проводиться различие между логическим анализом (или анализом «того же уровня») и метафизическим анализом (или анализом «нового уровня»).

Возьмем один из примеров Стеббинг: «Каждый экономист подвержен ошибкам» (что сегодня верно как никогда!). В логике это было бы формализовано как «» («Для всякого x: если x — экономист, то x подвержен ошибкам») — это выражение имеет ту же логическую форму, что и «Все лошади — животные», которое мы обсуждали в конце главы 2. Это дает нам логический анализ, но мы все еще можем спросить, каковы те базовые факты, которые делают это суждение истинным. Один из вариантов — рассматривать его как сводимое к конъюнкции конкретных фактов, таких как: Карл Маркс подвержен ошибкам, Джон Мейнард Кейнс подвержен ошибкам, Мухаммад Юнус подвержен ошибкам и так далее. Это дало бы нам метафизический анализ. Логический анализ — это анализ «того же уровня», поскольку он дает нам лишь (предположительно) эквивалентную формулировку. Метафизический анализ — это анализ «нового уровня», поскольку он (предположительно) показывает нам, что именно существует «во внешнем мире» и к чему в конечном счете отсылают наши суждения.

Благодаря этому различению теперь становится возможным отвергнуть метафизический анализ, сохранив при этом логический. Следовательно, сомнения в метафизическом анализе не должны подрывать легитимность анализа логического. Возвращаясь к одному из наших прежних примеров, предположим, что кто-то озадачен тем, как мы можем утверждать, что единорогов не существует. Возможно, достаточно будет указать, что на самом деле мы имеем в виду то, что понятие «единорог» не имеет экземпляров; нам нет необходимости пытаться дать какой-то более «глубокий» метафизический анализ. Однако мы могли бы также отвести метафизическому анализу более скромную роль, признав, что характер проводимого нами анализа зависит от наших целей. Разговоры о том, что делает комитет, например, можно было бы свести к разговорам о том, что делают отдельные члены этого комитета, без необходимости дополнительно объяснять, что значит быть личностью. Иными словами, нам нужно лишь довести анализ до определенного предела, достаточного для решения конкретной проблемы; мы можем отказаться от идеи существования какого бы то ни было «окончательного» анализа. Именно такой подход Стеббинг использовала в своих поздних работах, и он, по-видимому, предлагает разумный взгляд на метафизику.

В своих поздних трудах Стеббинг говорит скорее о «целенаправленном», нежели о «направленном» мышлении, но суть остается прежней, и эта идея становится ведущей темой во всех ее последующих работах. Действительно, «Целенаправленное мышление» служит названием первой главы книги «Логика на практике» — очень краткого (объемом в 100 страниц) научно-популярного введения в логику и критическое мышление, вышедшего в 1934 году. Она начинает эту главу с характеристики целенаправленного мышления как «мышления, направленного на поиск ответа на вопрос, который постоянно удерживается в поле зрения», и далее разъясняет, что обычно включает в себя такое мышление. Эта идея отражена и в названии, пожалуй, самой известной ее книги — «Мышление с определенной целью», опубликованной накануне начала Второй мировой войны. Эффективно мыслить, пишет она, — значит мыслить с определенной целью, руководствуясь вопросом, на который мы пытаемся ответить, и обстоятельствами, в которых мы это делаем. Наше мышление, подчеркивает она, всегда задействует всю нашу личность в целом и определяется контекстом, в котором мы находимся.

Хотя детали конкретных актов целенаправленного мышления чрезвычайно разнообразны, они, как правило, имеют ряд общих черт. Мы можем проиллюстрировать их на приведенном Стеббинг примере человека на скалах. Во-первых, должно присутствовать восприятие соответствующих эмпирических фактов. В данном случае человек должен, например, осознавать, что начинается прилив, и видеть окружающие его скалы. Во-вторых, он должен обладать знанием соответствующих законов или обобщений об окружающем мире — например, о том, что прилив каждый день достигает высшей точки и что ее можно приблизительно определить по зеленым линиям на скалах. В-третьих, он должен знать факты о самом себе — к примеру, о своей неспособности плавать, но способности лазать. В-четвертых, он должен понимать, в чем заключается проблема (что он утонет, если останется на прежнем месте) и какие существуют возможные решения (например, пробираться по скалам вбок в надежде найти выход или просто взобраться повыше, чтобы подождать, пока вода снова спадет). В-пятых, он должен уметь рассуждать, то есть делать выводы из посылок, как это было показано выше. Наконец, он должен уметь использовать и понимать язык. В данном случае он должен понимать, что имел в виду тот, кто ему крикнул, а также обладать способностью выражать свои убеждения и желания на языке, размышляя наедине с собой. (Именно этим данный случай отличается от многих других, где явное использование языка может играть гораздо большую роль.) Из всех этих общих черт Стеббинг в основном интересуют последние две, поэтому давайте рассмотрим каждую из них немного подробнее.

Логическое мышление

Логическое мышление включает в себя выведение одного суждения, называемого заключением, из одного или нескольких других суждений, называемых посылкой или посылками. Такое умозаключение или аргумент является правильным, если невозможно, чтобы посылки были истинными, а заключение — ложным; иными словами, если заключение следует из посылок. Простой пример логического вывода, имеющий форму «P, , следовательно, Q», был приведен в главе 4. Вот еще один пример:

Мы можем увидеть подобные умозаключения в рефлексивном мышлении человека на скалах. Более того, мы могли бы реконструировать его мышление как целую цепочку таких выводов. Сделав, например, вывод о том, что море достигнет отметки прилива, он мог бы продолжить свои рассуждения следующим образом:

В этой цепочке рассуждений существенно используется правило modus ponens, обсуждавшееся в главе 4. Это одно из самых фундаментальных правил логики, но отнюдь не единственное, и вполне могут существовать другие способы реконструкции рефлексивного мышления человека на скалах. Но как бы мы его ни реконструировали, мы должны гарантировать, что выводы правильны. Это не означает, что все посылки обязательно должны быть истинными. Необходимо лишь, чтобы если все посылки истинны, то и заключение было истинным.

Насколько мы способны к логическому мышлению? Давайте остановимся на этом примере вывода в соответствии с правилом modus ponens, которое позволяет нам вывести «Q» из «P» и «Если P, то Q» («»). Ключевым здесь является наше понимание условных суждений вида «Если P, то Q», где P называется антецедентом, а Q — консеквентом. Итак, насколько хорошо мы понимаем условные суждения? Рассмотрим Задачу выбора Уэйсона, описанную во врезке 5. Как бы вы ответили?

Врезка 5. Задача выбора Уэйсона

Представьте, что на столе лежат четыре карты, на одной стороне каждой из которых написана буква, а на другой — число. Перед вами следующее:

Какую карту (или какие карты) вам необходимо перевернуть, чтобы проверить, истинно ли следующее условное суждение?

Если на одной стороне гласная буква, то на другой — нечетное число.

В известном смысле, если на обороте карты с тройкой окажется гласная буква, то это подтверждает условное суждение, поскольку представляет собой его положительный пример. Это может отчасти объяснить, почему люди часто думают, будто эту карту необходимо перевернуть. Но для проверки условного суждения нам нужно рассмотреть лишь те возможные случаи, в которых оно может быть опровергнуто. Если на обороте карты с буквой «А» окажется четное число, то это опровергнет условное суждение, поэтому эту карту действительно необходимо перевернуть. Подавляющее большинство людей понимает это сразу. Но точно так же необходимо перевернуть и карту с шестеркой, поскольку если на ее обороте окажется гласная буква, то это тоже опровергнет условное суждение. Нам не нужно переворачивать карту с буквой «М», так как это тоже не имеет отношения к проверке условного суждения. Таким образом, правильный ответ — перевернуть карты с «А» и «6». Возможно, мне потребуются дополнительные объяснения, чтобы убедить вас в этом, а вам — больше размышлений, чтобы это признать, но в этой задаче выбора интересно еще и то, что большинство людей действительно можно подвести к пониманию того, что это и есть правильный ответ, даже если сначала они ответили неверно. Это очень важный результат. Даже если на практике или в определенных случаях мы совершаем логические ошибки, нас можно научить распознавать их — и это доказывает, что мы способны к логическому мышлению.

Этот конкретный тест был разработан и впервые применен психологом Питером Уэйсоном в 1966 году — значительно позже времен Стеббинг. Но в работах Стеббинг неявно предполагается, что мы способны к логическому мышлению. Логики всех эпох стремились сформулировать правила рассуждения и выявить типичные логические ошибки, и Стеббинг рассматривает многие из них в своих трудах. Некоторые из этих правил могут быть менее глубоко укоренены в нашем мышлении, чем modus ponens, а некоторые ошибки — не так легко поддаваться объяснению, как промах, обычно совершаемый в задаче выбора Уэйсона. Но главное здесь то, что все эти правила и ошибки в принципе могут быть объяснены (почти) каждому из нас. Ясное мышление требует соблюдения правил логики и избегания логических ошибок, так что один из способов мыслить более ясно — к чему призывала и чему способствовала сама Стеббинг — состоит в изучении логики и знакомстве с различными ошибками в рассуждениях, которые могут быть допущены.

Критическое мышление

Стеббинг подробно обсуждает логическое мышление в своих учебниках по логике. Оно также является темой книги «Мышление с определенной целью», но здесь этот вопрос рассматривается гораздо шире. На внутренней стороне обложки имеющегося у меня репринтного издания 1948 года она описывается как «руководство по оказанию первой помощи в Ясном Мышлении». Сегодня мы назвали бы ее книгой по критическому мышлению. Если бы меня попросили объяснить, как аналитическая философия завоевала популярность в более широких интеллектуальных кругах (иными словами, за пределами университетского сообщества преподавателей философии), я бы указал на влияние таких книг, как «Мышление с определенной целью» Стеббинг. Она самым убедительным образом отстаивает необходимость того ясного мышления, которое является одной из главных добродетелей аналитической философии.

Книга состоит из нескольких глав, в которых выявляются конкретные виды неясного мышления и предлагаются средства их преодоления. В главе 6, например, Стеббинг обсуждает то, что она называет «шаблонным мышлением» — мышлением, которое опирается на лозунги или броские, сжатые утверждения. Если ему предшествовало свежее размышление, оно может быть безвредным, но если всё, что оно делает, — это избавляет нас от труда мыслить должным образом, то оно опасно. В современном мире текстовых сообщений и твитов существует еще большая потребность, чем когда-либо прежде, в том виде интерпретирующего анализа, который характерен для аналитической философии, для осмысления шаблонного мышления — независимо от того, раскрывает ли он те свежие мысли, которые действительно были сжаты, или же, напротив, обнажает его путаницу, упрощения или претенциозность.

Стеббинг также обсуждает роль метафоры, аналогии, притчи, аллегории и сравнения в нашем мышлении, а также то, какими путями они могут вводить нас в заблуждение. Метафоры гораздо более распространены в языке, чем может показаться на первый взгляд. Например, Стеббинг использовала метафору, когда ввела в обиход термин «шаблонное мышление», и в том же русле мы рассуждаем метафорически, когда называем идею «сырой». (И я использовал две другие метафоры только в одном этом последнем предложении.) Многие метафоры сегодня стали «мертвыми» (если использовать еще одну метафору!), в том смысле, что сравнение, которое изначально лежало в их основе, забылось, а сам термин обрел самостоятельную жизнь (если смешать метафоры!). Мертвые метафоры, как и метафоры новоиспеченные, в той мере, в какой они осознаются в качестве таковых, могут быть относительно безвредными. Опасность кроется в промежуточной серой зоне, где сравнение, заложенное в метафоре, может влиять на наше мышление без достаточного осознания этого с нашей стороны. Сам «анализ» является именно такой метафорой, как мы увидим в главе 6.

То же самое можно сказать о притчах, аллегориях и сравнениях, которые широко используются в самых разных текстах — например, в китайской литературе с ее богатой традицией тонкого и косвенного выражения мысли, а также в религиозных текстах. Одним из самых известных примеров в философии является аллегория пещеры Платона в «Государстве», представленная как картина человеческого существования. Платон воображает группу людей, скованных в глубине пещеры так, что они могут видеть только стену перед собой. Позади них горит огонь, который отбрасывает тени на стену, когда какие-либо предметы появляются и движутся над другой, более низкой стеной, расположенной между людьми и огнем (основную идею иллюстрирует рисунок 6). Узники принимают эти тени за реальность. Вторым примером служит триада сравнений, которую Фрэнсис Бэкон использует в афоризме 95 своего «Нового Органона»:

6. Аллегория пещеры Платона.

Эмпирики подобны муравью: они только собирают и используют собранное; рационалисты же напоминают пауков, которые ткут паутину из своего собственного вещества. Но пчела выбирает средний путь: она собирает материал с садовых и полевых цветов, но преобразует и переваривает его своей собственной силой. Мало чем отличается от этого и подлинное дело философии: ведь она не опирается исключительно или главным образом на силы ума и не складывает в памяти в неизменном виде материал, собранный из естественной истории и механических опытов, но помещает его в рассудок уже измененным и переваренным.

Уподобление «подлинного» философа пчеле — прекрасный образ, но мы, по всей видимости, не должны делать вывод, что философы также обладают болезненным жалом (хотя в таком случае мы могли бы утешиться мыслью, что они могут ужалить лишь однажды, прежде чем погибнут).

Самая длинная глава в книге «Мышление с определенной целью» называется «Уход от сути дела». Помимо обсуждения различных логических ошибок, Стеббинг обращается к проблеме двусмысленности. То, что одно и то же слово может иметь более одного значения, само по себе не является проблемой: контекст часто разрешает любую двусмысленность или полисемию. Если бы кто-то в центре города спросил вас, где находится ближайший *bank* (в английском языке это слово означает и финансовый банк, и берег реки), вы вряд ли истолковали бы это как указание на берег реки, а не на финансовое учреждение. Опасность заключается в незаметном переходе от одного значения к другому в ходе аргументации.

Так как же нам мыслить более ясно?

В своей книге Стеббинг обсуждает целый спектр способов, которыми нас можно ввести в заблуждение, — от логических ошибок и шаблонного мышления до аналогий и двусмысленности. Привлекая к ним наше внимание, она показывает, как мы можем мыслить более ясно, избегая их. Таким образом, краткий ответ на вопрос «Как нам мыслить более ясно?» звучал бы так: прочитайте — и усвойте уроки — книгу по критическому мышлению, такую как «Мышление с определенной целью». Мы также можем научиться мыслить яснее, делая явными все посылки наших аргументов, чтобы нам самим было легче убедиться — а другим признать, — что наши выводы получены логически верно. И здесь соответствующий совет был бы таким: прочитайте — и усвойте уроки — книгу по логике. Здесь мы также видим, как взаимосвязаны такие достоинства, как ясность мышления и строгость аргументации.

7. Нельзя дважды зачерпнуть из одного и того же банка.

Более тщательное изложение нашей аргументации также помогает нам исследовать, что еще следует из наших допущений и как согласуются друг с другом различные вещи, в которые мы верим. Это может позволить нам выявить неявные допущения и обнаружить противоречия, способствуя лучшему пониманию наших убеждений и повышению их согласованности. Таким образом, строгость аргументации также связывается с такими достоинствами, как плодотворность и систематичность.