Когда в середине мая 1846 года у 26-летней Марии Бодин не наступили в срок «красные дни», она пришла в ужас. Она не состояла в браке и уже около года спала с начальником, вдовцом по имени Джозеф Кук. Она работала у него домработницей в Уолдене, штат Нью-Йорк, где он занимался фермерством, а затем переехала с ним в Рамапо, примерно в 65 км к северо-западу от оконечности Манхэттена, где Кук управлял хлопчатобумажной фабрикой. Перед едой женщина заметила, что ее снова тошнило, а грудь стала больше и болезненной на ощупь. Бодин посчитала, что забеременела, поэтому в июне покинула Рамапо и отправилась в Нью-Йорк, где остановилась у сестры Эстер Декстер на Бликер-стрит. Домработница решила прервать беременность любым способом. Как и многие одинокие молодые женщины в ее положении, она отправилась за решением в большой город[191].

Бодин нашла адрес мадам Рестелл в одном из ее многочисленных газетных объявлений. Всего через несколько дней после приезда на Манхэттен домработница навестила ее, описала сложившуюся ситуацию и попросила совета. Позже Мария утверждала, что еще не знала наверняка о беременности и хотела прояснить все у акушерки. Рестелл сказала, что ей следовало осмотреть пациентку и наметить лучший план действий. Обследование обошлось бы в пять долларов, а аборт – в сто. На первый взгляд казалось, что цены на услуги Рестелл выросли с тех пор, как в 1841 году она обсуждала с Энн Марией Пёрди стоимость процедуры. Также Рестелл спросила Бодин, чем зарабатывал на жизнь ее «кавалер», вероятно, пытаясь выяснить, что могла себе позволить женщина. Когда пациентка ответила, что, как бы невероятно это ни звучало, она могла отсутствовать «целых полгода», Рестелл сказала, что она с радостью приняла бы ее в роддом за пять долларов в неделю. Бодин возразила, что мистер Кук, который, по ее словам, работал представителем производителя, не одобрил бы такое предложение или, возможно, не смог бы заплатить за содержание. Она покинула Гринвич-стрит, 148, так и не приняв решения. Она зашла купить разные мелочи в галантерейный магазин, и ее задержал полицейский, которые дежурил у дома акушерки, наблюдая за всеми, кто приходил и уходил. Сотрудник правопорядка проводил женщину к дому ее сестры на Бликер-стрит, сказав, что Бодин только что побывала «в доме ужасной убийцы». Служанка сказала, что не покупала никакое лекарство, и объяснила, что обратилась в это учреждение, потому что ей «нездоровилось, и она пошла проконсультироваться с женщиной-врачом». Возможно, Мария не солгала, потому что также обращалась к доктору Коулзу, который жил неподалеку от ее сестры на Кармайн-стрит. Домработница пожаловалась на боль в груди и попыталась выяснить, не беременна ли[192].

Бодин провела еще неделю у родственницы в Нью-Йорке, но так и не нашла выход из сложившегося положения и вернулась к начальнику и любовнику Джозефу Куку в Рамапо. Там она снова приступила к работе, занимаясь «всем, кроме стирки», вставая на рассвете и ложась спать в девять часов вечера. Она оставалась там полторы недели, а затем 17 июля в сопровождении сотрудника Кука по имени Джон Макканн вернулась в Нью-Йорк. На сей раз она направилась прямиком к мадам Рестелл на Гринвич-стрит, 148. Женщина-врач сказала, что аборт стоит 75 долларов, что было на 25 долларов меньше первоначальной цены: значит, акушерка по-прежнему шла навстречу тем, кто не мог позволить себе оплатить полную стоимость процедуры. Бодин взяла с собой всего 30 долларов, поэтому предупредила Макканна, что ей требовалось еще 45, и осталась в роддоме, а через два дня помощник принес остаток. В воскресенье мадам Рестелл осмотрела пациентку и ввела свою руку в ее влагалище, чтобы вызвать выкидыш. Женщина-врач объяснила, что процедура заняла больше времени, чем обычно, потому что плод «находился в необычном положении». Мария получила таблетки, которые должна была принимать в течение последующих двух дней, вероятно, спорынью, которая вызывала сокращения матки. Позже в тот же день у Бодин начались месячные. Рестелл заверила ее, что в течение ночи, скорее всего, ничего не произойдет, но при необходимости пациентка всегда может к ней обратиться. На следующее утро боли усилились, что, по словам Рестелл, означало, что «таблетки начали действовать». Однако, поскольку пациентка сильно мучилась, женщина навещала ее в течение дня и в ту ночь спала с ней, чтобы оказаться рядом в случае выкидыша. Надо признать, что газетные сообщения, в которых Рестелл описывалась как бессердечная и жестокая, вступают в противоречие с рассказом о том, как она лежала в одной кровати с клиенткой и успокаивала ее во время приступов боли[193].

На следующее утро Бодин чувствовала себя еще хуже, и Рестелл усадила ее на «глиняную вазу, узкую внизу и широкую сверху». Акушерка засунула руку во влагалище пациентки, и та услышала, как что-то выпало из ее тела в вазу; вероятно, это был плод. Затем Рестелл сказала, что боли, которые Бодин продолжала испытывать, называются «послеродовыми», что означало, что у нее произошел выкидыш. Рестелл продолжала ухаживать за Бодин днем и ночью. В четверг Рестелл увидела, что домработница плачет – она хотела уехать домой, но у нее не было денег на билет. Рестелл дала ей денег на обратную дорогу в Рамапо. Женщина-врач посоветовала уйти подальше от Гринвич-стрит, прежде чем брать экипаж, чтобы полицейские не увидели ее, а также рассказала, как убрать боль в груди. У дверей своего кабинета Рестелл пожала руку Бодин, поцеловала и отпустила восвояси[194].

Женщина вернулась в Рамапо, готовая приступить к своим обязанностям, без ребенка, которого пришлось бы содержать, и лишь немногие знали, что она уехала беременной. Все получилось. К сожалению, как и в предыдущих случаях, состояние здоровья домработницы ухудшилось, и вмешательство целого ряда врачей поставило под угрозу ее способность хранить тайну. Из-за болезни Бодин больше не работала и переехала в Уолден, штат Нью-Йорк, к другой сестре, которая могла бы ухаживать за ней. Женщина прожила там почти год, в основном в доме родственницы, а затем в местной богадельне, где врач уделял ей больше внимания. В июне 1847 года врач, Сэмюэл Смит, провел гинекологический осмотр и заявил, что она либо родила ребенка, либо сделала аборт. Также вероятно, что Бодин просто призналась ему в содеянном. В любом случае врач полагал, что причина ее страданий заключалась в процедуре, проведенной год назад. Смит решил принять меры. Осмотрев Бодин и задав все интересующие его вопросы, 2 августа 1847 года он написал письмо мэру Нью-Йорка, в котором сообщил о случившемся. Прошло больше года после аборта, и полицейские отправились в Уолден, чтобы встретиться с Бодин в доме ее сестры и послушать рассказ бывшей пациентки. Он стал свидетельством, достаточным для возбуждения уголовного дела против мадам Рестелл[195].

Этот арест и судебный процесс оказались для Рестелл более значимыми, чем предыдущие. В течение девяти лет газеты Нью-Йорка и близлежащих штатов освещали деятельность Рестелл, но именно во время судебного процесса по делу Бодин ее имя обрело широкую известность во многих других частях страны, а издания Юга и Среднего Запада без конца перепечатывали статьи коллег. Этот судебный процесс сделал Рестелл знаменитой. Он был важен еще и потому, что власти впервые привлекли Рестелл к ответственности в соответствии с недавно принятым законом об абортах 1845 года. Вопрос о том, начал ли ребенок Бодин шевелиться на момент прерывания беременности, конечно, обрел ключевое значение для разбирательства. Шесть лет назад Рестелл получила приговор, который отменил Верховный суд Нью-Йорка по техническим причинам, основной из которых стало нарушение процедуры взятия показаний у главной свидетельницы, которая впоследствии умерла от туберкулеза. Теперь обвинители могли следовать букве закона, Бодин оставалась жива и могла спокойно давать показания в свою защиту. В 1841 году Рестелл одержала победу благодаря удаче и чрезмерному усердию судьи. С тех пор прошло шесть лет, в течение которых у многих жителей Нью-Йорка копились досада и гнев. Городские газеты, и особенно таблоиды, конечно, методично настраивали общественность против Рестелл. После распада The Polyanthos ее главным критиком стала газета The National Police Gazette – там сразу опубликовали протокол судебного заседания по окончании рассмотрения дела. В марте 1847 года газета напечатала самое известное изображение Рестелл под названием «Женщина-врач, делающая аборты» (The Female Abortionist).

Лицо Рестелл вызывает сочувствие; она выглядит скорее печальной. В картине больше всего, конечно же, зрителя тревожит летучая мышь-дьявол, пожирающая новорожденного младенца, над которым находится сама акушерка, как будто это существо и есть она. Дьявол расположен на месте ее матки. По сути, идея этого изображения в том, что деятельность Рестелл по прерыванию беременности вывела ее за рамки самой человечности. Художник изобразил младенца, которого поедала летучая мышь-дьявол, полностью сформировавшимся, что объединило в сознании зрителя практику абортов и детоубийства. В сопроводительной статье говорилось следующее:

В самом сердце метрополиса она правит кровавой империей. В этом городе, столь гордящемся своим добрым именем, она сидит в просторном кабинете, разодетая в пышные наряды для обмана чужих глаз, но ее окружают бескрайние лабиринты, переполненные стонами больных и умирающих. Ее пациенты делятся на три класса, и для каждого у нее свое средство. Прежде всего масло пижмы [sic] и стальные опилки [абортивное средство] для первой; связанные руки, Зонд и мужчина-помощник для тех, кто пребывал в грехе долго, а также мучительные роды и неумелый [sic] уход для всех, кто, подобно несчастной Мэри Эпплгейт, вынашивает плод незаконной любви до конца.

«Женщина-врач, делающая аборты». Эта карикатура на мадам Рестелл была опубликована на первой странице The National Police Gazette и является, пожалуй, ее самым известным изображением. Там, где должна находиться матка Рестелл, сидит летучая мышь, пожирающая ребенка. Иллюстрация из The National Police Gazette, 13 марта 1847 года, с. 1

В данном случае Gazette предположила, что читатели уже знакомы с историей Мэри Эпплгейт, которую недавно в подробностях освещало большинство газет. Затем в статье утверждалось, что дети, появившиеся на свет в роддоме Рестелл, были «разбросаны», живые и мертвые, «по всему нашему городу на ступеньках». Хотя The National Police Gazette придерживалась самых радикальных взглядов и сильно все преувеличивала, не только она осуждала деятельность Рестелл, и, конечно же, ни одно издание не встало на ее защиту, хотя многие продолжали публиковать объявления акушерки. В 1847 году все было готово к судебному процессу над Рестелл, и весь Нью-Йорк наблюдал за ним[196].

* * *

7 сентября 1847 года большое жюри признало законным обвинительное заключение, в котором говорилось, что мадам Рестелл совершила непредумышленное убийство второй степени, потому что прервала беременность пациентки на сроке, когда плод начал шевелиться. В акте подробно излагалось мнение присяжных заседателей: они считали, что Рестелл применяла абортивное средство и использовала специальный инструмент. Примечательно, что также были отдельные пункты обвинения, касающиеся использования ее рук и пальцев при проведении аборта. Если бы ее признали виновной в прерывании беременности на сроке, когда ребенок начал двигаться, то акушерке грозило бы до семи лет заключения в тюрьме штата. Однако все еще существовало менее серьезное обвинение в провоцировании выкидыша на раннем сроке, и власти могли наказать Рестелл за мелкое правонарушение. Также присяжные предъявили Джозефу Куку обвинение в сговоре с Рестелл, а Джону Макканну, сопровождавшему Бодин в роддом, – в совершении аборта. Затем уголовный суд выдал ордер на их задержание. Полицейские задержали Рестелл в тот же день, когда она «садилась в свою карету». Она попала в тюрьму «Гробницы». Днем позже сотрудники правопорядка вернулись из округа Монтгомери, штат Нью-Йорк, арестовав Кука. Они заключили и его, и Макканна в ту же тюрьму в ожидании суда[197].

Власти установили залог за Кука и Рестелл в размере 10 000 долларов за каждого; газеты не сообщали подробностей о требуемой сумме за Макканна. В субботу, 11 сентября, адвокату Кука удалось добиться снижения залога до 5000 долларов, и в качестве поручителей выступили трое мужчин. Кук вышел на свободу. Суд отказался принять 10 000 долларов от самой Рестелл и отклонил одного потенциального поручителя, Джозефа А. Джексона, ростовщика и недавнего кандидата в олдермены 14-го округа. До тех пор, пока Рестелл не подыскала бы кого-то другого, кто внес бы залог, ей пришлось оставаться в тюрьме, хотя одна газета из штата Мэн предположила, что «ей подвластно слишком много наших торговцев-аристократов, чтобы она долго сидела в тюремных стенах, когда их золото могло разрушить оковы». К 17 сентября владелец газеты The New York Sun Бенджамин Дэй внес залог, который суд принял. Издание The Evening Post утверждало, что адвокат обвиняемой заплатил Дэю тысячу долларов, чтобы он выступил поручителем. Рестелл «вышла из камеры в великолепном наряде» и отправилась домой в экипаже. Изначально судебный процесс должен был назначен на 21 сентября, но затем был отложен до конца октября[198].

Отбор присяжных начался 20 октября, и вскоре стало очевидно, что слишком многие кандидаты – а, конечно, в то время в состав жюри входили только белые мужчины – признались, что у них было так много предубеждений против Рестелл, что они не могли оставаться беспристрастными. В общей сложности чуть менее ста человек не вошли в коллегию присяжных, потому что уже составили мнение о том, виновна обвиняемая или нет, что показывало, насколько средства массовой информации подробно освещали это дело, а также ее предыдущие аресты и судебные процессы. Большинство из тех, кто все же вошел в число присяжных, тоже знали о Рестелл и более ранних обвинениях, но утверждали, что не потеряли способность объективно оценивать факты. После трех дней расспросов власти выбрали 12 присяжных: часовщика, поставщика соломы, художника, портного, шорника, несколько торговцев (продававших среди прочего бакалею, чулочно-носочные изделия и нитки) и двух мужчин, чьи профессии не обозначались в сохранившихся записях. Судебный процесс начинался после выходных, в понедельник утром[199].

Заседание должно было проходить в присутствии рекордера Джона Б. Скотта, фактически являющегося судьей на процессе, и двух олдерменов, Стивена Фикса и Томаса Таппана. В системе государственного управления Нью-Йорка рекордер считался не только судьей общей юрисдикции, но и, по сути, заместителем мэра и председателя совета олдерменов, который возглавлял мэр[200].

25 октября 1847 года сторона обвинения выступила с вступительной речью и началась дача свидетельских показаний. Газеты сообщали, что «зал суда был заполнен до отказа». Обвинителем по делу выступала команда из трех юристов: окружного прокурора Нью-Йорк Джона Маккеона, его помощника Джонаса Б. Филлипса и Огдена Хоффмана. Филлипс выступил со вступительным словом от имени обвинения. Он охарактеризовал Рестелл как женщину, которая, «позоря свой пол, забывая, что сама она мать, пренебрегая одновременно божественными и человеческими законами, нажила состояние, ежедневно совершая преступление, которое нарушает и отвергает один из самых священных заветов Всевышнего». Хотя Филлипс, конечно, подробно изложил обстоятельства дела, какими их видел, и объяснил статью, в соответствии с которой власти предъявили обвинение Рестелл, эмоциональный подтекст его обращения заключался в двух взаимосвязанных утверждениях: Рестелл отвергала женское предназначение, проводя аборты, и занималась этим исключительно ради денег. Как выразился Филлипс, «природа потрясена тем, что последнее и прекраснейшее из ее творений могло до такой степени лишиться женственности, что совершило такие чудовищные поступки». Поскольку женщины обладали уникальной способностью к зачатию, то их обязанность – вынашивать детей, как утверждали Филлипс и другие. Любая представительница этого пола, которая заходила так далеко, что помогала другим в прерывании беременности, утрачивала само право называться женщиной. Такая формулировка не случайна. Присяжные жили в городе, в котором видели, как прекрасная половина человечества занималась множеством других дел, помимо вынашивания детей и ухода за ними. В Америке до начала Гражданской войны традиционные гендерные роли были сильно размыты, что не устраивало многих мужчин. При этом мужчины рабочего класса нуждались в том, чтобы их жены работали – только так им удавалось сводить концы с концами. До сих пор профессиональная деятельность жен непреднамеренно нарушает баланс сил во многих семьях, что сильно тревожит некоторых мужчин. В то время как торговцы, заседавшие в суде, возможно, сами обеспечивали жен и почти наверняка нанимали прислугу, чтобы она помогала вести домашнее хозяйство, другие присяжные, скорее всего, зависели от заработка супруг. В таком городе, как Нью-Йорк, многие женщины, в основном принадлежащие к среднему классу, рожали меньше детей, что медленно, но верно снижало значимость материнства в их жизни. Таким образом, аргумент окружного прокурора – что Рестелл, по сути, помогала женщинам избегать материнского предназначения – был направлен именно на мужчин[201].

Еще Филлипс возмущался тем, что Рестелл неплохо зарабатывала как женщина-врач. Как рассказал помощник: «Но эта обвиняемая целится на сам источник жизни – она убивает нерожденного младенца; подвергает опасности если не жизнь матери, то ее здоровье; и все это ради низменной наживы, денег, которые она соблазняет слабых или порочных людей, павших духом, платить ей в тщетной надежде, что она поможет им избежать позора». Филлипс критиковал Рестелл не только за помощь в сокрытии детей, рожденных вне брака, но и за то, что это было ее работой, что она брала с клиентов деньги за оказываемые услуги, и, как следствие, за нажитое богатство. Конечно же, врачей-мужчин, как правило, не осуждали за то, что они взимали плату с пациентов или за то, что они достойно зарабатывали на жизнь своей профессией. Повитухи всегда брали плату за услуги, но иногда они использовали бартерную систему, а во время родов им помогали соседские женщины и родственницы, которые за это ничего не получали. Хотя акушерка могла получить какую-то сумму после рождения ребенка, со стороны действие ничем не напоминало денежную операцию в том смысле, в каком Рестелл взимала плату с клиенток, с которыми она была незнакома и для которых она размещала объявления об услугах в газете. Некоторые обвинения, хотя они, конечно, никогда не формулировались таким образом, заключались в том, что Рестелл монетизировала традиционную практику, окутанную тайной женственности и материнства, – действие, характерное для женского сообщества. Наблюдателей не устраивало, что успех Рестелл дал ей не только к богатство, но и независимость. Общество осуждало и порой изводило хозяек публичных домов, некоторые из которых также становились довольно состоятельными, а в их борделях проводили обыски. Независимая предпринимательница представляла собой угрозу установившемуся гендерному порядку. Она не только брала деньги за услуги, но и зарабатывала больше подавляющего большинства жителей Нью-Йорка в тот период[202].

К 1847 году почти все газеты рассказали о муже Рестелл, Чарльзе Ломане, так что горожане знали о его существовании, но их брак рассматривался как нетрадиционный, хотя бы потому, что она была такой публичной личностью. Корреспонденты часто удивлялись, что у акушерки вообще был муж, подразумевая, что такая независимая и успешная женщина не должна была состоять в браке, потому что в противном случае родные занимали бы все ее время. Семья Ломан не вписывалась в привычные рамки, потому что Энн была публичным лицом их деятельности, и ее труд, по крайней мере, создавал видимость того, что она приносила бо́льшую часть дохода. Предполагалось, что домашнее хозяйство должно было работать не так. Помимо преступлений против закона, вина Рестелл заключалась в том, что она нарушила представления о женской природе как таковой. После вступительного слова помощник окружного прокурора Филлипс вызвал своего первого свидетеля:

Подавшая жалобу Мария Бодин пришла в суд слабой, пошатывающейся походкой и села в кресло, которое обычно занимали свидетели. Это молодая женщина, примерно 26 лет, среднего роста, здоровье которой, очевидно, быстро ухудшалось. Она была опрятно одета, и ее появление вызвало большое волнение и симпатию в переполненном зале суда.

Это сообщение пришло от корреспондента The National Police Gazette, который опубликовал полный репортаж по окончании судебного процесса. Такая симпатия к женщине не была чем-то необычным. Адвокаты Рестелл протестовали против дачи показаний Бодин на том основании, что она считалась соучастницей предполагаемого преступления, но суд отклонил возражения и разрешил Бодин выступить[203].

Сторона обвинения рассматривала бывшую пациентку как главную свидетельницу не только потому, что она могла описать, что произошло у мадам Рестелл, но и потому, что требовалось установить предполагаемый период зачатия, чтобы определить срок беременности на момент аборта. Большая часть показаний обеих сторон зависела от этого факта и достоверности ответов Бодин, и многочисленные свидетели с обеих сторон как восхваляли ее, так и порочили.

Сначала Бодин рассказала о том, как она заподозрила, что забеременела, о визите к Рестелл и о выкидыше. Филлипс задал один из последних вопросов свидетельнице в первый день дачи показаний, чтобы выяснить срок беременности.

Вопрос. Были ли у вас какие-либо ощущения в животе перед посещением мадам Рестелл?

Ответ. Примерно 17 июля я почувствовала нечто странное; мои груди набухли, и я почувствовала, как что-то зашевелилось в утробе.

Бодин свидетельствовала, что к моменту аборта плод начал двигаться. В конце она рассказала, что ей нездоровилось с тех пор, как покинула Рестелл, хотя никто так и не раскрыл, чем заболела служанка, обвинение постоянно намекало, что во всем виновато прерывание беременности, но не объясняло, каким образом[204].

На второй день дача свидетельских показаний началась с того, что помощник окружного прокурора Филлипс проанализировал элементы процедуры, которую, по утверждению Бодин, проводила Рестелл, и попытался установить, когда в последний раз у пациентки были месячные. Она сказала, что они наступили в начале апреля 1846 года. На этом обвинение закончило допрос, и суд разрешил адвокатам защиты задать свидетельнице интересующие их вопросы. Рестелл представляли Джеймс Т. Брейди и Дэвид Грэм-младший. Они оба уже сделали себе имя в юридических кругах. Рестелл получила одних из лучших адвокатов, которых только можно было нанять[205].

Сначала Брейди попросил Бодин «отбросить вуаль и повернуться к присяжным, чтобы они слышали ответы». Затем он приступил к установлению сроков, чтобы дать присутствующим в зале суда понять, что ребенок никак не мог начать шевелиться к середине июля. Свидетельница призналась, что в последний раз менструация началась 12 или 13 апреля, что женщина продолжала заниматься сексом с Куком до конца месяца, возможно, даже до первого числа следующего, и что только в середине мая она заметила задержку цикла. Также адвокат спросил, вступала ли домработница когда-либо в половую связь с другими мужчинами и говорила ли она нескольким мужчинам, включая трех разных врачей, что была беременна до 1846 года. Когда обвинение возразило против такой линии допроса, суд разрешил Бодин промолчать, «при условии, что ответ может унизить или опозорить ее». В конечном счете она ничего не сказала о предыдущей беременности[206].

Мария выступала в качестве свидетеля в общей сложности три дня. В последний день The National Police Gazette сообщила, что «сегодня собралась огромная толпа слушателей. На процессе присутствовали представители адвокатуры из других штатов, в том числе несколько членов Конгресса». Тогда Брейди спросил, какую медицинскую помощь оказывали Бодин различные врачи в Уолдене и его окрестностях в течение нескольких месяцев. В какой-то момент женщина упала в обморок, и ее вывели из зала суда, чтобы она отдохнула, прежде чем продолжить отвечать. Вернувшись на свидетельское место, пациентка настаивала на том, что все ее недомогания, в том числе язвы под мышками и боли в спине, которые врачи лечили с помощью банок и пиявок, объяснялись выкидышем. Когда другой адвокат, Грэм, спросил, страдала ли женщина когда-либо венерическими заболеваниями, она ответила нет. Бодин призналась, что у нее были белые выделения из влагалища, которые могли быть симптомом гонореи и у американцев XIX века часто ассоциировались с травмами спины, из-за чего ей ставили медицинские банки на спину. Наконец, Брейди расспросил свидетельницу о последних месяцах лечения у доктора Сэмюэля Смита в Уолдене, которому она в итоге призналась в обстоятельствах аборта и который написал мэру Нью-Йорка, начав таким образом расследование, приведшее к суду[207].

Затем обвинение вызвало ряд врачей, включая Смита. Он рассказал, что знал Бодин с тех пор, как она была девочкой, и 5 июня 1847 года он провел ее гинекологический осмотр, во время которого заметил, что шейка и отверстие матки указывали на то, что «она родила в плохих условиях или сделала аборт, или механические повреждения нанес инструмент, или вред причинила рука». Женщина поделилась с ним тем, что произошло у мадам Рестелл. Один из адвокатов обвиняемой на перекрестном допросе заставил Смита признать, что его наблюдения не были достаточным доказательство того, что Бодин прервала беременность, хотя Брейди не смог помешать врачу повторить, что после признания пациентки в совершении аборта стало понятно, почему матка находилась в таком состоянии. Также сторона защиты задала ряд вопросов всем врачам, включая тех, кто присутствовал в качестве экспертов и никогда лично не осматривал Бодин: как определить, беременна ли женщина, и как узнать, начал ли плод шевелиться[208].

Простой ответ на оба вопроса заключался в том, что не существовало однозначного способа выявить ни то, ни другое, по крайней мере, на ранних сроках беременности. У некоторых женщин месячные прекращались не только из-за зачатия, но и по другим причинам, а также нельзя было точно сказать, почему кого-то тошнило и рвало. Именно поэтому начало движения ребенка имело такое значение для правовой теории беременности и ускользало от регулирования: только будущие матери могли с относительной уверенностью сказать, что чувствуют, как внутри них шевелится ребенок. Но и в таком случае, по свидетельству некоторых из приглашенных врачей, все можно было списать на раздражение кишечника или расстройство желудка, а некоторые ошибочно принимали эти недуги за «шевеление», которое вызывал быстро растущий плод. Что касается способов определить, что указывает на ранний срок беременности, вопросы врачам в ходе судебного процесса над Рестелл в основном касались потемнения ареолы, хотя не все врачи согласились, что такое явление наблюдалось только во время вынашивания первого ребенка. Но все сходились во мнении, что ареола действительно темнела во время беременности. Кроме того, специалисты не пришли к согласию относительно того, могла ли у женщины начаться менструация после зачатия. Обвинение намеревалось доказать такую возможность, что отодвинуло бы сроки зачатия, ведь у Бодин были месячные в середине апреля. Если бы она забеременела раньше, то с большей вероятностью ребенок начал бы двигаться к середине июля, к моменту предполагаемого аборта. Что касается шевеления плода, окружной прокурор попытался точно определить самый ранний возможный срок (все сошлись на 12-й неделе), в то время как адвокаты Рестелл пытались определить самое позднее возможное начало шевеления (шесть месяцев – это крайний срок, указанный одним врачом). Две стороны, соответственно, утверждали, что ребенок либо точно двигался, либо никак не мог толкаться к 19 июля. Конечно, даже сама Бодин не знала наверняка, когда забеременела, так что выступления предназначались для присяжных, чтобы они или поверили в то, что плод начал шевелиться к этой дате, или нет.

В общей сложности обвинение вызвало для дачи показаний восемь врачей, что заняло около двух с половиной дней судебного разбирательства. Трое из них, в том числе Смит, когда-то осматривали Бодин. Остальные пятеро присутствовали в качестве экспертов по акушерской практике и женскому организму. Примечательно, что, в отличие от более раннего периода, когда повитух вызывали для дачи показаний после осмотра тела женщины, врачи противоположного пола не привлекались в качестве специалистов по вопросам здоровья. Возможно, самым значимым из пяти считался доктор Ганнинг Бедфорд, который прославился как один из самых ярых противников абортов с медицинской точки зрения. Его статьи против прерывания беременности, в которых обычно говорилось о некомпетентности акушерок, уже появлялись в The New York Journal of Medical and Collateral Science в 1844 году и The New York Medical and Surgical Report в 1846-м. Бедфорд рассказал, что возглавлял «кафедру акушерства, в том числе болезней женщин и детей» в Колледже врачей и хирургов в Нью-Йорке (который позже объединился с медицинским институтом Колумбийского университета, но в то время оставался независимым). Адвокат Огден Хоффман сначала спросил Бедфорда, мог ли у женщины продолжаться цикл во время беременности, и врач подтвердил это и сказал, что месячные «вовсе не доказывали», что не произошло зачатие. Здесь специалист допустил неточность; у женщины, безусловно, могло случиться небольшое кровотечение, если она была беременна, но никак не менструация. Даже академическая медицинская подготовка Бедфорда имела свои ограничения, что свидетельствует о том, что гинекология и акушерство как научные дисциплины в тот период только начинали зарождаться[209].

Затем Хоффман спросил: «Когда обычно плод начинает шевелиться?»

«Отвечая на этот вопрос, – произнес Бедфорд, – я позволю себе сказать, что врачи считают, что жизнь зарождается в первые месяцы, фактически на самых ранних сроках беременности, и что ребенок тогда так же существует, как и на любом последующем сроке».

Один из адвокатов Рестелл вставил: «Да, но не для юристов; имеется различие между тем, что считается жизнью – с точки зрения природы и с точки зрения права».

Доктор Бредфорд. Я хочу правильно донести свою мысль и излагаю только факты и общепризнанные доктрины, которые мне известны.

Вопрос. Вы правы, господин! Теперь я возвращаюсь к вопросу.

Ответ. Как правило, плод начинается шевелиться в четыре или четыре с половиной месяца; иногда в три месяца, и разница во времени такова, что в этой профессии принято считать, что десять и 16 недель – это рамки периода, в течение которого ребенок может двигаться или должен начать это делать.

Во второй половине дачи показаний Бедфорд отвечал так, как требовалось Хоффману. Врач подтвердил, что плод Бодин мог начать шевелиться уже на десятой неделе, что ужесточало меру ответственности Рестелл за прерывание беременности. Но на дискуссию об аборте гораздо сильнее повлияли утверждение Бедфорда о том, что жизнь начиналась с момента зачатия, и его неприятие закона, регулирующего рассматриваемый вопрос. Теория о начале шевеления ребенка существовала отчасти потому, что ранее американцы верили, что именно в этот момент плод обретал «душу», а его движение в утробе матери означало, что он становился похожим на маленького человека, которым в конечном счете стал бы, если бы женщина выносила его. Закон основывался на появлении первых толчков в утробе, хотя, очевидно, это считалось чрезвычайно неточным и ненадежным показателем развития. Ребенок начинал двигаться у всех в разный момент, о чем могла сообщить только женщина, которая имела личную заинтересованность в сокрытии этого факта, если уже прервала беременность. Бредфорд хотел, чтобы общество перестало рассматривать начало шевеления плода как веху в развитии. Такие идеи пока никак не отражались на правовом акте штата Нью-Йорк, но по мере того, как все больше врачей объединялись против абортов, законодатели стали разделять эту точку зрения. По сути, Бедфорд утверждал, что консервативное и медицинское понимание развития плода должно заменить многовековую судебную практику, когда дело касалось прерывания беременности[210].

Также Хоффман задал эксперту ряд вопросов о том, как проводились аборты и как врачи определяли, что женщина в положении, и о возможных симптомах, которые возникали после вызванного выкидыша. В свою очередь, Брейди подверг приглашенного специалиста перекрестному допросу, заставив признать, что почти ни один из показателей или симптомов не считался абсолютно безошибочным, следовательно, проведенный осмотр не доказывал ни беременность, ни выкидыш. По большому счету подобным образом стороны допросили и других медицинских экспертов. В отличие от показаний врачей, которые действительно осматривали Бодин и заставили ее признаться в беременности и аборте, большая часть показаний экспертов представляла из себя пустые разговоры, ни один из специалистов не смог ничего подтвердить[211].

Вышел последней свидетель, сотрудник Джозефа Кука, Джон Макканн, который обвинялся в соучастии в преступлении. Несмотря на многочисленные возражения адвокатов Рестелл, которые суд отклонил, мужчина рассказал, что сопровождал Бодин из Рамапо в дом женщины-врача, что он вернулся за дополнительной суммой денег (45 долларов, которые потребовались Бодин), которую он получил от начальника, и что в итоге он вновь оказался у акушерки и отдал все. Защита спросила Макканна только о том, когда Бодин впервые появилась в Рамапо, на что свидетель ответил, что, по его мнению, женщина переехала весной предыдущего года. На этой разочаровывающей ноте суд объявил перерыв до завтра. К тому моменту судебный процесс, включая первые дни отбора присяжных, продолжался уже восемь дней[212].

На шестой день дачи показаний, в субботу, 30 октября, газета The National Police Gazette опубликовала комментарий со сведениями, которые теперь, как казалось, не вызывали сомнений:

Темная завеса тайны, которая до сих пор окутывала деяния кровавого притона на Гринвич-стрит, теперь открыта, и при свете дня предстала хозяйка его ужасов в истинном обличье, как главный убийца не только нерожденных детей, но и грешных матерей, которые отчаянно искали страшное убежище за стенами ее обители, чтобы скрыть свой позор.

Издание утверждало, что многие женщины наверняка умирали во время родов в доме Рестелл, и обвиняло ее в продаже их тел медицинским институтам и врачам, которые затем их препарировали, но ничем не подтвердило эти утверждения. Конечно, на суде свидетели представили множество фактических доказательств, но они не включали в себя уничтожение трупов[213].

В ту субботу адвокаты обвинения объявили, что они закончили первый круг дачи показаний: «Представляем вниманию Суда, что теперь дело находится на рассмотрении защиты». Для начала со вступительным словом выступил адвокат Рестелл Брейди, который поблагодарил присяжных за их работу, сообщив им, что полностью уверен в их способностях и «здравомыслии». Затем он осудил прессу, которая писала об обвиняемой так, как будто она получила приговор, хотя судебный процесс еще не завершился. Адвокат утверждал, что Рестелл судили из-за ее репутации, а не за «конкретное правонарушение», и что доказательства, якобы свидетельствующие о том, что ребенок Бодин начал шевелиться, вводили в заблуждение. Он заверил присутствующих, что не планировал предъявлять обвинения Куку, но, когда дело дошло до бывшей пациентки, нетерпеливую публику ждало нечто совершенно иное. Брейди выступил с кратким заявлением:

И этой женщине, обвинительнице, нашим священным долгом будет доказать, и мы уже располагаем фактами, которые подтверждают наше утверждение, что эта женщина – самое грязное, продажное, отвратительное, преступное существо, что когда-либо оскверняло своим паразитическим существованием благословенную землю Божью.

Далее адвокат утверждал, что они собирались убедить суд в том, что ранее она заразилась венерическим заболеванием в результате «обычного и блудного сожительства». Брейди и Грэм выбрали такую безжалостную стратегию не просто чтобы очернить доброе имя Бодин. Скорее всего, адвокаты пытались не только доказать, что ее ребенок не начал шевелиться к середине июля, но и поставить под сомнение, что она действительно забеременела, или же проблемы со здоровьем, от которых она сейчас страдала, объяснялись венерическим заболеванием, подхваченным много лет назад, а не предполагаемым абортом. Без сомнения, защита вступала в тяжелую битву, но обвинение занимало настолько убедительную позицию, что адвокаты понимали, что у них не осталось выбора[214].

В качестве первых свидетелей Брейди вызвал несколько женщин и мужчин, которые знали Бодин в Уолдене, Монтгомери и Рамапо. Адвокат задал всем вопросы о ее состоянии здоровья до июля прошлого года, а также о характере. Трудность для стороны защиты заключалась в том, что она хотела очернить ее личность, но основные обвинения – внебрачный секс и последующая беременность – Бодин сама уже признала, и их требовалось опровергнуть, а не подкрепить. В течение полутора дней в суде выступило семь свидетелей из Уолдена и его окрестностей, и все они заявили, что у Бодин плохая репутация и что они не поверили бы ее показаниям, даже если бы она дала их под присягой. Некоторые говорили, что она лгала, а один человек заявил, что он несколько раз бывал с ней в публичном доме, и это в эпоху, когда такое поведение было неподобающим для женщин[215].

На восьмой день дачи показаний защита вызвала двух врачей по фамилии Миллспоу, отца и сына. Доктор Питер Миллспоу рассказал, что признаки беременности, на которые ссылались предыдущие врачи, – потемнение ареолы, твердость молочных желез и так далее – не давали никаких гарантий. Совсем недавно к нему на прием пришла пациентка с подобными симптомами, которая оказалась не беременной. Также приглашенный специалист поставил под сомнение показания других врачей, которые утверждали, что ребенок начинал шевелиться уже на десятой неделе, и заявил, что менструация не могла наступить после зачатия. Хотя доктор Питер Миллспоу никогда не встречался с Бодин, его сын, Томас, который давал показания следующим, осматривал ее в Уолдене. Врач рассказал, что Бодин пришла к нему, потому что считала, что была «в положении», и страдала гонореей. Миллспоу утверждал, что женщина попала к нему на прием до того, как переехала из Уолдена в Рамапо, то есть до беременности, которую Рестелл, как предполагалось, прервала. После осмотра – один раз самостоятельно, а второй раз с братом, еще одним доктором Миллспоу, – Томас пришел к выводу, что у нее был сифилис, от которого, как он полагал, мог вылечить ее, удалив несколько язв. Он не стал комментировать, была ли пациентка беременна, хотя, когда обвинение подвергло его перекрестному допросу, врач признал, что позже Бодин рассказала ему о проведенной в Нью-Йорке операции, которую, как мужчина затем сообщил защите, позже отрицала[216].

На девятый день дачи показаний защита зачитала в протокол показания, взятые у Делии Морган и Марии Уолден, своячениц Джозефа Кука, которые «сомневались, стоило ли выступать в суде в качестве свидетелей». Они вместе дали показания, в которых сообщили, что видели Бодин в Уолдене в августе 1845 года – задолго до предполагаемой беременности – и в последующих случаях, когда она страдала от различных заболеваний, включая простуду и различные язвы, которые на глазах у женщин удалял Томас Миллспоу. Морган утверждала, что тогда же она обнаружила у Бодин некое лекарство под названием «Вельпо» (Velpeau), и та подтвердила, что принимала его. Обе свидетельницы не могли не похвалить Бодин как способную служанку, но сказали, что она почти всегда болела и обычно отказывалась от их предложений поухаживать за ней. На этом защита остановилась. Адвокаты Рестелл попытались изобразить Марию Бодин как женщину, которая не только имела плохую репутацию и не заслуживала доверия, но и почти всегда страдала от той или иной болезни. Такая картина ставила под сомнение связь между ее нынешним состоянием и абортом, который, по ее утверждению, Рестелл провела год назад[217].

Обе стороны, но обвинение в первую очередь, теперь имели возможность повторно вызвать свидетелей, а также представить опровержение. Питер Т. Клируотер оспорил утверждения доктора Томаса Миллспоу. Свидетель обвинения рассказал, что прошлой зимой врач обратился к нему в качестве попечителя о бедных округа Монтгомери с просьбой возместить расходы на осмотр Бодин, пока она была бедна и находилась под опекой окружной богадельни. Клируотер вспоминал о разговоре так:

Он говорит: «Вы плохой хозяин, и я посещал эту девушку по просьбе мистера Кука, который обрюхатил ее и отправил к мадам Рестелл для аборта». По-моему, он сказал: «Мы могли бы получить эту сумму, выманить у него 500 долларов и поделить добычу».

Клируотер сообщил, что не понял, серьезен врач или нет, хотя признал, что больная находилась под его опекой и что он верил, что врач лечил женщину в тот период. Он никогда не сопровождал Миллспоу на встречу с Куком в Рамапо и больше ничего не слышал о схеме вымогательства у него денег. Однако в противном случае его слова доказывали связь Кука и Бодин с Рестелл[218].

В тот вечер обвинение вызвало двух свидетелей, которые знали Бодин и Кука по работе в Рамапо. Оба утверждали, что она порядочная женщина, и не сказали ни единого плохого слова в ее сторону, а один заверил, что еще в апреле 1846 года она выглядела беременной. Обвинение пыталось спасти репутацию Бодин, а также как можно раньше зафиксировать беременность задним числом. Затем показания дала миссис Кэтрин Янгблад, сестра Бодин, у которой она жила, когда впервые вернулась в Уолден. Свидетельница сообщила, что сестра плохо себя чувствовала по возвращении из Рамапо. Также Янгблад пересказала подслушанный разговор между Бодин и доктором Томасом Миллспоу о ее беременности и аборте. На следующий день, 4 ноября, обвинение вызвало ряд свидетелей, которые хорошо отзывались о Бодин и плохо – о Миллспоу, чтобы никто не поверил в его слова о сифилисе пациентки и чтобы в сознании присутствующих укрепилась мысль о том, что врач всегда знал об истинной причине ее недомогания, но хотел получить личную выгоду от своего молчания, шантажируя Кука известной ему информацией[219].

Обвинение вызвало последнего свидетеля, доктора Ковелла, который недавно осматривал Бодин в поисках следов перенесенных венерических заболеваний. Он сказал: «На половых органах не было никаких признаков сифилитических или каких-либо венерических язв. Я давно занимаюсь подобными случаями и сталкиваюсь с ними каждый день; если бы она заболела чем-то подобным, у нее остались бы следы». Бодин должна была чувствовать облегчение, потому что врач опроверг слухи о ее венерических заболеваниях, но наверняка ее мучило, что о ее сексуальном здоровье говорилось в открытом судебном заседании, а особенности влагалища открыто обсуждались врачом, прокурором и двумя адвокатами Рестелл[220].

Сторона защиты вызвала пятерых свидетелей для дачи показаний о хорошей репутации доктора Томаса Миллспоу. В какой-то момент, очевидно, устав от повторения одних и тех же заявлений, «несколько присутствующих присяжных твердо сказали, что они достаточно наслушались этих свидетельств». На следующий день Брейди и Грэм представили пятерых врачей, каждый из которых считал, что «венерические бубоны, сифилитические язвы и нарывы можно было удалить бесследно», – таков был ответ защиты на показания доктора Ковелла, который утверждал, что умел точно определять, болела ли пациентка когда-либо сифилисом или гонореей. Когда последний свидетель ответил на все вопросы, адвокаты Рестелл закончили выступление, и суд объявил перерыв на выходные. Заключительные речи должны были прозвучать в понедельник утром[221].

В течение двух дней адвокаты защиты и обвинения по очереди освещали различные аспекты дела. Первым из адвокатов Рестелл вышел Брейди, который говорил в общей сложности четыре часа. Он начал с того, что изложил пункты, которые, по его мнению, требовалось доказать обвинению, чтобы присяжные признали подсудимую виновной в непредумышленном убийстве:

Во-первых, то, что главная свидетельница по этому делу была беременна; во-вторых, что ребенок начал шевелиться; в-третьих, что аборт был произведен незаконным путем; и, в-четвертых, что выкидыш вызвала обвиняемая; не естественные причины, не сама Мария Бодин, а именно Рестелл. <…> И, наконец, обвинение должно доказать, что обвиняемая совершила аборт с незаконным намерением.

Брейди явно старался установить высокую планку. Затем он проанализировал законы о доказательствах, как в Нью-Йорке, так и в английском прецедентном праве, и, по сути, заявил, что одни лишь слова Бодин не могут служить доказательством, что все произошло так, как она говорила. Даже пусть суд принял ее свидетельства к рассмотрению, адвокат очень сомневался, что присяжные могли им верить: «Так ли уж достоверны показания Марии Бодин? Я утверждаю, что это не так, и приведу вам свои доводы». Главная причина состояла в отказе свидетельницы отвечать на некоторые вопросы касательно ее отношений с Куком. Однако для Брейди отсутствие доверия к Бодин почти полностью объяснялось тем фактом, что она не соблюдала целомудрие. Как он объяснил:

Что касается женщин, то, когда они расстаются с невинностью, позор и бесчестье преследуют их по жизни. <…> В этом отношении [мужчины и женщины] отличаются друг от друга, потому что в одном случае в основании репутации лежит непорочность; и на ту, что ее утратила, полагаться более нельзя.

Сам факт того, что она когда-либо соглашалась на секс с Куком – а Брейди подразумевал, что были и другие любовники, – означал, что присяжные не должны были верить в правдивость ее слов. Когда адвокат закончил разбирать слова Бодин, суд объявил перерыв[222].

Когда в тот вечер возобновилось заседание, окружной прокурор Нью-Йорка Джон Маккеон, который проводил часть допросов в ходе судебного процесса, поднялся для выступления. Стремясь отвлечь внимание присяжных от замечаний Брейди, Маккеон сказал:

Имя Кэролайн, она же Энн Ломан, она же мадам Рестелл, которая сейчас находится на скамье подсудимых, по-видимому, каким-то необъяснимым образом исчезло из поля вашего зрения, а вместо него появилось имя другой жертвы, Марии Бодин.

Здесь судили Рестелл, а не Бодин. Также Маккеон рассказал, что присяжным следовало признать Рестелл виновной либо в непредумышленном убийстве, либо в мелком правонарушении, разница, конечно, зависела от того, начал ли шевелиться плод на момент аборта. В отличие от Брейди, окружной прокурор настаивал на том, что Бодин, хотя и формально участвовала в преступлении, вполне могла дать важные показания в суде и что его в этом мнении полностью поддерживали как судья, так и юридический прецедент. Затем он обратился к утверждению защиты о том, что отсутствие целомудрия у Бодин подрывало доверие к ней:

Адвокат начинает с того, что требует от меня чистую и незапятнанную женщину, чтобы она выступила в качестве свидетеля против обвиняемой. Я знаю, вы знаете, мы все знаем, что такое невозможно. Затем он нападает на ту, что лишилась невинности и просит меня, как государственного обвинителя, предоставить подтверждающие показания о чистоте репутации. Как мне это сделать? Согласятся ли другие, подвергшиеся такому же обращению, добровольно выступить и дать показания против нее?

В то время как Маккеон фактически согласился с условиями спора, изложенными Брейди, ни разу не оспорив тот факт, что Бодин считалась женщиной, утратившей добродетель, его главная мысль, обращенная к присяжным, заключалась в том, что невозможно было бы вынести обвинительный приговор за аборт, если бы никто не верил показаниям той, кто прервала беременность и после этого перестала считаться благонравной:

Теперь, если, по вашим словам, вы не поверите Марии Бодин, Рестелл и все остальные негодяи, вовлеченные в подобные гнусные дела, будут благодарны вам за такое решение, поскольку оно обезопасит их; потому что они будут знать, что этой девушке или любой другой жертве нельзя или, скорее, не захочется верить[223].

Окружной прокурор завершил выступление, еще раз вернувшись к показаниям Бодин, которые он полностью изучил, после чего пришел к выводу, что «совершенно точно нельзя выдумать такую историю, которую она рассказала». После ознакомления с медицинскими показаниями Маккеон отметил, что самое большее, что смогла собрать защита, – это «всего лишь пять человек» из округа Ориндж, которые заявили, что не доверяют ей. С этими словами он попросил вынести обвинительный приговор и занял свое место. Заседание суда было отложено на день[224].

На следующее утро сначала от имени защиты выступил Дэвид Грэм-младший. Он утверждал, что обвинение фактически пыталось доказать, что Рестелл была виновна в мелком правонарушении, но что ей было предъявлено обвинение в тяжком преступлении (непредумышленном убийстве). Адвокат едва не признал, что Рестелл, возможно, должна понести ответственность за менее тяжкое обвинение, но его точка зрения заключалась в том, что присяжным не следовало признавать ее виновной ни в чем, не только потому, что она ничего плохого не совершила, но и потому, что, как он утверждал, обвинение допустило юридические ошибки при рассмотрении дела. Как и его коллега, он завершил рассмотрение доказательств против Рестелл, которых, по его словам, было совершенно недостаточно для признания ее виновной, и поэтому попросил членов жюри присяжных вынести оправдательный приговор[225].

В последний день судебного разбирательства, 10 ноября, зал был переполнен, «столько людей, сколько мог вместить суд при условии, что они не стоят друг у друга на головах». Огден Хоффман поднялся для заключительной речи. Для начала адвокат поддержал Бодин, которая, по его мнению, ничего не выиграла оттого, что начала это дело. Хоффман обвинил защиту в плохом выступлении на суде, а затем пояснил, что даже если показания свидетельницы следовало полностью проигнорировать, потому что юристы Рестелл потратили так много времени на то, чтобы изобразить ее нецеломудренной, – хотя он и не полагал, что присяжные должны так поступить, – тем не менее он счел, что обвинению все равно удалось отстоять свою точку зрения. Он указал на показания доктора Коулза, который подтвердил беременность Бодин; на Макканна, который сопровождал ее в дом мадам Рестелл и вернулся с дополнительными 45 долларами. Затем Хоффман сосредоточился на заявлении о том, что показания Бодин были предвзятыми, поскольку она была соучастницей преступления:

Называть ее – бедную жертву, которая едва в состоянии поднять свое дрожащее тело на трибуну, – сообщницей обвиняемой бессмысленно; это все равно что ягненку помогать мяснику.

Такие формулировки часто использовались, чтобы общество осудило женщин-врачей за их деятельность, но продолжало сочувствовать пациенткам, будто бы они не сами обращались за услугами[226].

Затем Хоффман обратил внимание на то, как Бодин вообще согласилась давать показания. Как он объяснил, на самом деле она не была заявительницей и рассказала о случившемся только своему врачу, тем самым непреднамеренно запустив цепочку событий, которые привели к судебному разбирательству. Следовательно, присяжные могли убедиться, что свидетельница не получала никакой выгоды, давая показания: «Она здесь не по своему желанию. Ее привела сюда сильная рука закона, против воли – ее рассказ срывается с губ неохотно». Далее Хоффман, как и Маккеон, сделал акцент на определенных деталях свидетельства Бодин, которые, по его мнению, молодая девушка из сельской местности не смогла бы выдумать, что демонстрировало их правдивость. Женщина отвечала честно, потому что, по словам Хоффмана, не утверждала, что у нее отсутствовали месячные в феврале, марте или апреле. Если бы кто-то подкупил ее, чтобы она обвинила Рестелл, то Бодин еще сильнее отодвинула бы дату зачатия, чтобы присяжные были уверены, что ребенок начал двигаться к моменту аборта. Хоффман рискнул, применив эту стратегию, потому что, по сути, он признавал, что вопрос о том, шевелился ли плод, все еще оставался спорным. Адвокат явно хотел добиться обвинительного приговора, даже если не получилось бы вменить в вину непредумышленное убийство. Поэтому он вернулся к медицинским признакам – рвоте, потемнению ареолы, толчкам в животе – и заявил, что, скорее всего, ребенок начал двигаться. Но даже в противном случае, как полагал Хоффман, ни у кого не могли возникнуть сомнения в том, что Бодин забеременела от Кука и мадам Рестелл сделала ей аборт. «Показания свидетелей и показания Марии Бодин доказали истину независимо друг от друга; я призываю вас, господа, выполнить свой долг»[227].

В заключение Хоффман призвал присяжных к действию:

Вы стоите, как еврейский пророк, между живыми и мертвыми. От вашего вердикта зависит, прекратится ли эта эпидемия или она будет продолжаться до тех пор, пока не погибнут лучшие и благороднейшие люди на земле. Оправдайте подсудимую здесь и верните ее в общество, и что вы натворите? Вы разрушите сами основы женской чести – страх раскрытия преступления – вы сделаете бесплодными молитвы отцов нашей страны и вздохи наших матерей – вы посеете сорняки на пути добродетели. Во имя всего святого, подумайте, сколь ответственно ваше дело. Общественность смотрит на вас; взоры сограждан прикованы к вам, вашим мотивам и поступкам. Око гнева пристально наблюдает за вами, и на вас сосредоточены надежды и страхи лучших и самых благородных людей на земле.

Когда Хоффман закончил выступление и, казалось, почти запугал присяжных тем, что с ними случится, если они вынесут оправдательный приговор, зрители в зале суда разразились аплодисментами, и шерифы не могли успокоить толпу в течение нескольких минут. Адвокат явно произвел впечатление, хотя сказалось и то, что почти все присутствующие жаждали увидеть Рестелл осужденной. Как говорится, он ломился в открытую дверь[228].

Затем рекордер должен был разъяснить присяжным объем предъявленных обвинений и их обязанности по оценке доказательств. Судья Скотт указал на семь пунктов, большинство из которых объясняли их обязанности в отношении закона о свидетельствах и были стандартными. Он намекнул, что для признания мадам Рестелл виновной в непредумышленном убийстве присяжным требовалось поверить в то, что Бодин была беременна 19 июля 1846 года, причем ребенок на тот момент начал шевелиться. В семь часов вечера 10 ноября суд собрался, чтобы присяжные из 12 мужчин, ни один из которых никогда не вынашивал ребенка, обсудили, начал ли плод Бодин шевелиться к моменту аборта[229].

Меньше чем через час присяжные вернулись в зал суда. Старшина присяжных Ричард Венейблс, торговец трикотажными изделиями, объявил, что Рестелл единогласно признана виновной в мелком правонарушении по второй статье положения 1845 года. Суд присяжных полагал, что Рестелл прервала беременность Бодина, но не верил, что к тому моменту ее ребенок начал шевелиться. Адвокаты защиты немедленно подали ряд ходатайств, пытаясь отсрочить вынесение судебного решения и приговора и заявляя о своей готовности подать список возражений, что стало бы первым шагом в обжаловании этого дела. Также окружной прокурор просил заключить Рестелл под стражу до вынесения приговора, и хотя адвокат акушерки возражал, судья отправил ее на ночь в тюрьму «Гробницы». Заседание отложилось до следующего утра[230].

Поскольку вердикт был оглашен относительно поздно накануне вечером, в то утро о нем сообщили лишь несколько газет. Газета The Brooklyn Daily Eagle выпустила статью под заголовком «Приговор детоубийце Рестелл» (Conviction of the Child-Murderess Restell), где написала, что «вчера эта волчица была признана присяжными виновной в мелком правонарушении (!)». В последующие дни настроения в обществе были неоднозначными. Пока большинство газет были рады уже тому, что Рестелл вынесли обвинительный приговор, некоторые были недовольны как самим приговором, так и законами, которые позволяли осудить Рестелл лишь за мелкое правонарушение, а не за непредумышленном убийстве. Как пояснило издание Herald: «Дело, однако, завершено; и в результате закон восторжествовал, хотя и не в том виде, на котором настаивало обвинение, и подсудимая признана виновной во вменяемом ей преступлении». Переходя к сути дела, газета написала:

Зная о предубеждении против нее в общественном сознании и как бы оправдывая его, Рестелл в течение последних лет появлялась на улицах в своем великолепном экипаже, одевалась самым модным образом, носила дорогие украшения и уборы, возбуждая тем самым ревность тех, кто завидовал ее положению; тогда как если бы она занималась своим ремеслом – коим, к сожалению, оно ныне стало – втайне и вела уединенный и скромный образ жизни, то, как и другие, избежала бы не только общественного внимания и предубеждений, но и обвинительного приговора.

В этом разборе, безусловно, была доля правды, поскольку, как отмечала газета Herald, по всему Нью-Йорку, вероятно, сотни других женщин проводили аборты в гораздо более подпольных условиях. И «даже мужчины-врачи, которые претендуют на высокое положение в обществе, постоянно делают их в больших количествах и быстро богатеют». Серьезность преступления Рестелл объяснялась не тем, что она демонстрировала свой успех, а тем, что была женщиной[231].

На следующее утро зал суда снова был переполнен, многие ждали, что приговор вынесут в тот же день. Рестелл прибыла с мужем. «Она была элегантно одета в роскошное черное шелковое платье, черную бархатную мантилью с красивой отделкой, белую атласную шляпку и большую, тяжелую кружевную вуаль. Однако она выглядела очень бледной и, очевидно, была обеспокоена итогами судебного дела». Рекордер отказался подписывать список возражений, не ознакомившись с ними, и не стал откладывать вынесение приговора. Он намеревался как можно быстрее перейти к рассмотрению. Он полагал, что любая отсрочка помогла бы Рестелл, фактически оказала бы ей услугу, и сказал: «Эта женщина такая же, как и прочие осужденные за аналогичное преступление, и мы не будем делать никаких исключений». После того, как подсудимой была предоставлена возможность высказать мнение по поводу наказания, от чего она отказалась, рекордер объявил:

Кэролайн [sic] Ломан, вы же мадам Рестелл; вы были признаны судом присяжных виновной в совершении мелкого правонарушения, связанного с провоцированием выкидыша, и суд приговаривает вас к тюремному заключению сроком на один год в исправительной колонии на острове Блэквелл, что является высшей мерой наказания, предусмотренной законом за совершение преступления, за которые вы были признаны виновной.

Газета The National Police Gazette сообщила, что зрители в зале суда немедленно начали аплодировать, хотя сотрудники суда пытались их успокоить. Позже в тот же день адвокатам Рестелл удалось добиться отсрочки от судьи Эдмондса из Верховного суда штата Нью-Йорк, следовательно, виновная не сразу отправлялась на остров Блэквелл. По сути, ее адвокаты собирались прибегнуть к тому же способу – который сработал в прошлый раз, когда присяжные осудили их клиентку, – она оставалась бы на свободе под залог, пока они подавали апелляцию по ее делу. Газеты немедленно пришли в ужас от того, что она могла не сесть в тюрьму. Как писало издание The Brooklyn Daily Eagle: «Нельзя смириться с мыслью о том, что вся работа [судебный процесс и обвинительный приговор] окажется проделанной впустую. Моральный эффект от всего дела и последующих разбирательств мы расцениваем как катастрофический сверх всякой меры». Никакого решения по вопросу еще не было, но многие опасались, что богатство акушерки фактически поможет ей избежать наказания[232].

В понедельник, 16 ноября, адвокаты Рестелл, Грэм и Брейди, выступили перед судьей Эдмондсом из Верховного суда Нью-Йорка с заявлением о том, что ее следовало освободить под залог. Хоффман и Маккеон, представлявшие сторону обвинения, возразили, что Рестелл была признана виновной и теперь должна была понести наказание, несмотря на апелляцию, поданную ее защитниками. Эдмондс удивил многих наблюдателей, отказав ей в освобождении под залог и заявив, что срок наказания Рестелл должен начинаться со дня вынесения приговора. Шериф обязывался взять ее под стражу и доставить в тюрьму «Гробницы», где виновная ожидала бы результатов рассмотрения апелляции[233].

Уже на следующий день газета The National Police Gazette начала публиковать памфлет «Удивительный судебный процесс над Кэролайн Ломан, она же Рестелл» (The Wonderful Trial of Caroline Lohman, Alias Restell), полную стенограмму судебного процесса. Из-за бурного интереса к этому делу другое издание выпустило книгу «Мадам Рестелл: рассказ о ее жизни и ужасной деятельности, а также о проституции в Нью-Йорке, ее масштабах, причинах и следствиях» (Madame Restell, An account of Her Life and Horrible Practices, Together with Prostitution in New York, Its Extent – Causes – and Effects). В первых девяти главах говорилось о ее жизни, о том, как она пришла в профессию, и о различных юридических сложностях. Книгу можно было приобрести за 12 с половиной центов у «продавцов дешевых книг». В ней говорилось о связи между абортами и детоубийством, выявленной в ходе скандала с ребенком Мэри Эпплгейт:

На наших улицах бросают младенцев, чтобы их убил холод, растоптали люди или, в лучшем случае, кто-то отправил в богадельню; еще больше тех, кого уносит течением Северных и Восточных рек, или они задыхаются в раковинах и канализационных стоках. Плодом нашей суровой добродетели является детоубийство, душегубство, а в последнее время и Рестеллизм – такое название в некоторых наших печатных изданиях вполне уместно дается аборту с помощью медицинских и механических средств, которые, как утверждается, используются Рестелл.

Эти две публикации, которые продавались и за пределами Нью-Йорка, служили свидетельством растущей известности мадам Рестелл. В отличие от других судебных процессов над ней, которые в основном освещались в Нью-Йорке и его окрестностях, газеты со всей растущей страны теперь регулярно перепечатывали репортажи коллег с подробным описанием дела и вынесенного приговора. Они не писали никаких особых предисловий к статьям, предполагая, что многие читатели газет уже слышали о Рестелл. Она стала известна далеко за пределами Нью-Йорка и даже за пределами Северо-Востока США[234].

В апелляционной жалобе, поданной адвокатом Рестелл, подробно описывались так называемые «возражения» относительно судебного процесса. Для подачи апелляции по делу адвокатам требовалось продемонстрировать не желание обжаловать приговор само по себе, хотя именно он побудил сторону защиты на этот поступок, а обеспокоенность тем, что сам судебный процесс был проведен ненадлежащим образом или что обвинения не были обоснованы с точки зрения закона. Тогда вышестоящий суд мог бы оценивать заявления о самом судебном разбирательстве, а не доказательства невиновности или вины. В этом деле адвокат женщины-врача Джеймс Брейди предоставил множество возражений, но главное – само обвинительное заключение было ошибочным. Юрист утверждал, что большое жюри предъявило Рестелл обвинение в непредумышленном убийстве, а она была признана виновной в мелком правонарушении; обвинение в мелком правонарушении не могло быть вынесено, поскольку многие участники не включили его в обвинительный акт. Также он указал на несколько ошибок, касающихся различных свидетелей и одного присяжного заседателя, который во время проверки непредвзятости заявил, что у него уже сложилось неблагоприятное мнение об акушерке. 20 января 1848 года судья Стронг, представлявший интересы большинства членов Верховного суда Нью-Йорка, отклонил апелляцию. Он отметил, что судьи полагали, что обвинительное заключение в том виде, в каком оно было составлено, могло включать как мелкое правонарушение, так и тяжкое преступление. Также Стронг отклонил другие возражения, по сути охарактеризовав их как относительно незначительные ошибки, которые, даже взятые вместе, не слишком отступали от принципов правосудия. Он отметил, что, «когда принимался закон, разрешающий применение списка возражений в уголовных делах, даже речи не шло о том, что обвинительные приговоры следовало отменять за любую ошибку, которая могла быть допущена в ходе разбирательства». Судьи не сочли, что эти мелкие недочеты повлияли на права обвиняемой, и подтвердили решение нижестоящей инстанции, постановив перевезти Рестелл из городской тюрьмы, где она содержалась, на остров Блэквелл. Адвокат немедленно ходатайствовал о приостановлении разбирательства, чтобы он успел подать на обжалование в Апелляционный суд штата Нью-Йорк, на что суд дал согласие[235].

Уильям Уэйд, «Вид на тюрьму на острове Блэквелл». Нью-Йоркская гавань, 1853 год. Мадам Рестелл провела здесь в заключении весь 1848 год. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

Тем временем Брейди усердно работал, пытаясь добиться освобождения Рестелл под залог, пока она ожидала слушания в апелляционном суде. В феврале Верховный суд штата Нью-Йорк отклонил ходатайство адвоката о выдаче судебного приказа о защите неприкосновенности личности от произвольного ареста и постановил, что Рестелл следовало оставаться под стражей у нью-йоркского шерифа до начала слушания ее дела в апелляционном суде. Как написал судья Харлбурт в своем заключении: «У нее нет никаких оснований утверждать, что возможны сомнения в ее виновности, и даже в противном случае я никоим образом не убежден, что освобождение под залог не помешает ей явиться в суд в соответствии с требованиями закона». Рестелл осталась в «Гробницах»[236].

Наконец, в июне 1848 года Апелляционный суд штата Нью-Йорк заслушал дело Рестелл, и они отнеслись к возражениям не более благосклонно, чем Верховный суд. Рестелл проиграла, на этот раз окончательно. Теперь власти переводили ее в исправительную колонию на острове Блэквелл. Согласно постановлению суда, годичный срок заключения виновной отсчитывался с даты вынесения решения, а не с даты первого обвинительного приговора, следовательно, в общей сложности она лишилась свободы на больший срок[237].

Остров Блэквелл – это узкая полоска суши длиной около 3 км в Ист-Ривер между Манхэттеном и Куинсом, которая теперь называется островом Рузвельт. Нью-Йорк завладел островом в 1828 году и в 1832-м построил там окружную тюрьму, ту самую, где миссис Бёрд и мадам Костелло также отбывали наказание. Здание было 182 м в длину и четыре этажа в высоту и построено из серого камня, добытого в каменоломнях на самом острове. В тюрьме насчитывалось по меньшей мере 700 камер, и женщины содержались отдельно от мужчин. В течение следующих двух десятилетий на острове были построены психиатрическая больница (1839), богадельня (1848) и работный дом (1852). Тюрьма на острове Блэквелл была рассчитана на средние сроки заключения, от одного до десяти лет. Те, кто отбывал больший срок, отправлялись в Синг-Синг или Оберн. Однако на практике многие отбывали на острове наказание сроком менее шести месяцев, а некоторые заключенные кочевали между тюрьмой, богадельней, работным домом и психиатрической больницей[238].

Тюрьма на острове Блэквелл пользовалась поистине ужасной славой, не в последнюю очередь потому, что она находилась так близко к Манхэттену, что заключенные видели практически с любой наблюдательной точки именно тот город, откуда большинство из них прибыло, но куда они еще не могли вернуться. Когда в 1842 году Чарльз Диккенс путешествовал по острову Блэквелл, он увидел богадельню, психиатрическую больницу и тюрьму. О последней он написал:

Женщины работают в сараях, специально сооруженных для этой цели. Если мне не изменяет память, мастерских для мужчин не существует, – во всяком случае, большинство из них работает в каменоломнях, расположенных совсем рядом. Поскольку погода была уж очень сырая, работы там не производились, и заключенные сидели по камерам. Представьте себе эти камеры, числом 200 или 300, и в каждой заперто по человеку: этот прильнул к двери и, просунув руки сквозь решетку, дышит воздухом; вон тот лежит в постели (среди бела-то дня, если помните!), а этот рухнул на пол и, словно дикий зверь, уткнулся лбом в прутья решетки. Представьте себе, что на улице льет дождь как из ведра. Установите посредине помещения неизбежную, пышащую жаром печь, от которой, как от котла ведьмы, подымаются удушливые испарения. Прибавьте к этому букет приятных ароматов, подобных тем, которые исходят от тысячи покрытых плесенью и насквозь мокрых зонтов и тысячи лоханок с разведенным щелоком, полных недостиранного белья – и перед вами тюрьма, какою она была в тот день[239].

Диккенс гораздо лучше отзывался о государственной тюрьме в Синг-Синге, которую счел образцовой[240].

Однако известные и состоятельные заключенные, как правило, могли обеспечить себе лучшее обращение, как поступила мадам Костелло во время заключения двумя годами ранее. Менее чем через месяц пребывания Рестелл на острове Блэквелл мэр, присяжные заседатели и другие лица посетили это учреждение, и газеты подробно описали их впечатления. Издание The Trenton State Gazette написало, что «обращение с этой снискавшей дурную славу заключенной [Рестелл] заметно отличалось от остальных»:

«Ее изящные руки, обагренные кровью бесчисленных невинных, были в шелковых перчатках; бриллианты и другие драгоценные камни все еще блестели на пальцах; хотя она носила тюремную форму, шелковый фартук частично скрывал ее; а чтобы солнечные лучи не жгли ее шею, на плечи была наброшена красивая накидка из барежа».

Трудно поверить в описание Рестелл, обвешанной драгоценностями, хотя вполне вероятно, что с ней действительно обращались лучше, возможно, из-за того, что она больше платила охранникам и начальнику тюрьмы. Также в той же статье сообщалось, что она лучше питалась, чем сокамерники, ей приносили еду личные слуги с кухни начальника тюрьмы. Кроме того, утверждалось, что она даже не спала в камере, а вместо этого поселилась на чердаке дома начальника тюрьмы. К концу 1848 года окружной прокурор и рекордер (Маккеон и Скотт, которые судили Рестелл) начали расследование по поводу особого отношения на острове Блэквелл не только из-за Рестелл, но и в свете подтверждений того, что некий Джон Харрисон, осужденный за содержание игорного дома, также содержался не по правилам[241].

Результаты расследования никак не повлияли бы на мадам Рестелл, которая вышла из тюрьмы в середине ноября 1848 года. Хотя прошел год после вынесения обвинительного приговора, из более ранних сообщений об отклонении ее апелляции стало ясно, что семь месяцев, которые она провела в тюрьме «Гробницы», суд не засчитал в годичный срок заключения на острове Блэквелл, следовательно, она была досрочно освобождена. Рестелл вышла на свободу и вернулась в Нью-Йорк, в новый дом, который ее муж купил на Чеймберс-стрит, пока она находилась в тюрьме[242].

А что же с другими фигурантами этого скандала, да и с самой Марией Бодин? Похоже, что ни Джон Макканн, ни Джозеф Кук так и не предстали перед судом. После окончания разбирательства они почти полностью исчезли из газет, журналисты потеряли к ним интерес. Вероятно, обвинение против Макканна было снято в обмен на его показания против Рестелл. Куда любопытнее, почему избежал ответственности Кук. Осуждение сообщников по делу мадам Костелло, безусловно, показало, что такой исход был возможен. Один историк предположил, что прокуроры не хотели брать на себя расходы по доставке свидетелей из округов Ориндж и Монтгомери, которые требовались для проведения судебного процесса над Куком, особенно в зимние месяцы, когда некоторые участки реки Гудзон замерзали. Также возможно, что прокуроры не хотели заставлять Бодин, которая, по мнению многих, стала практически инвалидом, снова давать показания. В июле 1848 года газета The Brooklyn Evening Star сообщила, что «эта бедная девушка, чье здоровье навсегда подорвали действия Рестелл, все еще влачила жалкое существование, <…> ее изнурили телесные немощи, ее репутация была погублена, она брошена всеми, кроме тех, кому выпало нести за нее ответственность». Вполне вероятно, что она вернулась домой в Уолден или Монтгомери и жила с сестрой, миссис Янгблад. Данные переписи показали, что в окрестностях Монтгомери проживало несколько человек по имени Мария или Мэри Бодин, но нельзя точно сказать, была ли одна их них той самой Марией Бодин. Скорее всего, Мария ничего так сильно не хотела, как навсегда исчезнуть из поля зрения[243].