Около полудня в понедельник, 23 февраля 1846 года, на Гринвич-стрит перед домом и кабинетом мадам Рестелл собралась толпа. По одним данным, численность превышала тысячу человек, по другим – колебалась в районе 200–300. Примечательно, что пришли в основном молодые мужчины. Они собрались там из-за листовок, расклеенных накануне вечером по всему городу, в которых ньюйоркцев призывали собраться на Кортландт-стрит у пристани, выходившей на реку Гудзон, примерно в двух кварталах от дома Рестелл. Жители пришли сюда послушать о недавних обвинениях мадам Рестелл в похищении младенца, который появился на свет у женщины по имени Мэри Эпплгейт. Толпа не могла ждать на Кортландт-стрит, поэтому двинулась вперед и пришла на Гринвич-стрит, где начала выкрикивать проклятия и угрозы в адрес Рестелл. Вскоре прибыло от 40 до 50 полицейских, которые расположились перед крыльцом. Собравшиеся вернулись на Кортландт, где их встретил оратор, который оказался, как позже выяснилось, не кем иным, как Джорджем Вашингтоном Диксоном, бывшим владельцем газеты The Polyanthos. Он встал на бочку и начал настраивать толпу против Рестелл. Журналист выдвигал ей два требования: вернуть похищенного ребенка Мэри Эпплгейт и покинуть Нью-Йорк[156].

Почти ничего из рассказа молодой матери нельзя подтвердить хоть чем-то, кроме ее слов, поэтому при описании произошедшего приходится полагаться на них. 5 февраля 1846 года она дала показания под присягой мэру Нью-Йорка, с чего часто начиналось дело по обвинению в совершении преступления. Женщина сказала, что родилась в Филадельфии и жила там с 1845 года, работая служанкой в доме семьи по фамилии Эдвардс. В какой-то момент Эпплгейт вступила в связь с Августом, одним из сыновей, который работал в компании «Рэдинг», занимавшейся железными дорогами. Газетные объявления подтвердили, что некий Август Эдвардс занимался транспортировками на железной дороге Филадельфия – Рэдинг. Летом 1845 года Мэри обнаружила, что забеременела в результате связи с Эдвардсом. Когда Эпплгейт рассказала ему о своем положении, он сначала отказался помогать ей. В отчаянии Мэри пригрозила рассказать его отцу об их отношениях. Затем Эдвардс посоветовал ей «притвориться замужней женщиной, чей муж пропал в море». Служанке не удалось найти жилье, где она могла бы осуществить задуманное. Когда она рассказала о неудаче любовнику, он поделился, что слышал о женщине из Нью-Йорка по имени мадам Рестелл и что он все подготовил к тому, чтобы служанка отправилась к ней рожать. В показаниях Эпплгейт не упоминалось о попытке прервать беременность. Возможно, срок был уже слишком поздним или девушка просто не рассматривала такой вариант. Мэри отказывалась уезжать к Рестелл, потому что хотела остаться в Филадельфии, но Эдвардс твердо стоял на своем, говоря, что готов помочь только таким способом. Он утверждал, что уже внес предоплату за ее пребывание. Примерно 20 ноября 1845 года Эпплгейт согласилась поехать в Нью-Йорк, и мужчина дал ей 14 долларов на дорогу. На следующее утро служанка уехала. Август сказал, что после прибытия корабля в город ей следовало взять такси и поехать к мадам Рестелл на Гринвич-стрит. Затем Мэри требовалось только сказать, что она из Филадельфии и о ней писал мистер Сент-Клэр Мейсон – так представился Эдвардс[157].

Добравшись до роддома, Эпплгейт обнаружила, что все оказалось не так просто. Рестелл сказала, что «мистер Сент-Клэр Мейсон» не оплатил счет. Мэри должна была переночевать в отеле и вернуться на следующий день, когда Август внес бы всю сумму. Девушка была в отчаянии и не знала города. Она умоляла Рестелл позволить пожить у нее, и та уступила. На следующий день деньги принес человек, который утверждал, что их прислал Сент-Клэр Мейсон. Эпплгейт оставалась в доме Рестелл около четырех недель, до родов, и Ломан заверяла ее, что если бы она решила остаться в городе, то не испытывала бы недостатка в мужчинах, которые с радостью «содержали» бы ее, чтобы она «хорошо одевалась и жила на широкую ногу», если бы пожелала. Хотя такая помощь могла показаться оскорбительной, Рестелл трезво смотрела на мир. Она понимала, что многие мужчины не хотели жениться на женщине, которая уже родила внебрачного ребенка от другого. Также Рестелл, работавшая раньше швеей, имела прекрасное представление о том, как мало платили женщинам. Рестелл видела, что Эпплгейт уже не возражала против секса вне брака и что ее красота могла принести пользу, а потому просто указала на возможности в Нью-Йорке, которые, вероятно, отсутствовали в Филадельфии. Служанка рассказала, что 11 декабря между 19:00 и 20:00 она родила девочку в присутствии Рестелл и ее дочери. Хотя дальнейшее – возможное исчезновение ребенка, – безусловно, стало причиной того, что в феврале 1846 года Эпплгейт подала аффидевит мэру Нью-Йорка, примечательно, что толпу, собравшуюся позже в том же месяце на Гринвич-стрит, возмутила не только эта часть рассказа[158].

Газеты заверяли читателей, что толпа вела себя мирно, и Диксон выразил надежду, что «никто не пришел туда с намерением создать какие-либо волнения или нарушить общественный порядок», все же никогда раньше на улицы города не выходило столько противников Рестелл или любой другой женщины-врача. Случай имел некоторые сходства с антиаболиционистскими бунтами 1830-х годов, когда участники нападали на дома известных сторонников отмены рабства и обвиняли их в межрасовом смешении, и с беспорядками в публичных домах, которые начались в 1820-х и которых было по меньшей мере пятьдесят в период с 1825-го по 1857-й, – когда группы мужчин врывались в бордели и грабили их, иногда насилуя и избивая секс-работниц. Историки интерпретируют произошедшее как способ для простых работяг заявить о своей мужественности и превосходстве над этими женщинами, которые иногда отказывали им в обслуживании и часто зарабатывали больше, занимаясь проституцией. Беспорядки в борделях, безусловно, были более жестокими и спонтанными, чем демонстрация у дома Рестелл, но и те и другие объяснялись мужским гневом, вызванным изменением гендерных ролей и успехом женщин-предпринимателей. Бунты как против аболиционизма, так и против борделей также были реакцией на изменения сексуальной политики. Можно не сомневаться, что в этот раз обошлось без насилия лишь потому, что присутствовали полицейские, которые узнали о демонстрации заранее, как и ее участники[159].

Особенно важно, что толпа собралась не из-за аборта или смерти женщины, находившейся на попечении Рестелл. Граждане возмутились, потому что акушерка помогала скрывать внебрачные беременности и, возможно, избавляться от появившихся в результате них младенцев. Врагов Рестелл прежде всего волновали незаконнорожденность и отказ от младенцев, а озабоченность по поводу абортов отходила на второй план. Беспорядки из-за ребенка Эпплгейт были лишь одним из многих случаев, когда все три проблемы были связаны. Как следствие, аборты стали ассоциироваться с отказом от младенцев и детоубийством, причем все три явления преподносились как результат внебрачной беременности в городе, в котором мораль и распределение гендерных ролей вышли из-под контроля. Также события на Кортландт-стрит и Гринвич-стрит указывали на растущие различия в том, как представители рабочего и среднего классов понимали незаконнорождённость и аборты, а также само понятие детства. Простые трудяги, которые, похоже, составляли большинство собравшихся в тот день, в основном обвиняли более обеспеченных горожан в том, что они соблазняли бедных женщин, а мадам Рестелл помогала коварным искусителям выходить сухими из воды. Хотя, конечно, невозможно точно подсчитать, сколько заводилось подобных романов и сколько мужчин избежали последствий, договорившись об аборте или обратившись в частный роддом, этот вопрос крайне остро встал в период до начала Гражданской войны и стал важной частью общественной дискуссии об абортах. Представители среднего класса скорее были склонны критиковать культуру пролетариата в целом – распущенные нравы и ту легкость, с которой те принимали внебрачных детей. Также сторонники реформ, публицисты и законодатели из среднего класса обвиняли Рестелл в том, что она якобы способствовала такого рода распущенности. Кроме того, бедные и средние слои общества по-разному объясняли, почему акушерка забрала младенца. Простые граждане считали, что Рестелл украла ребенка у женщины, возможно, по приказу любовника. Представители среднего класса беспокоились, что хозяйка роддома, по-видимому, нисколько не ценила жизни детей, и некоторые полагали, что она постоянно избавлялась от младенцев, появившихся на свет с ее помощью. Хотя женщины из рабочего и среднего класса тихо и постоянно стекались к дверям Рестелл, все громче раздавались обвинения в ее адрес, которые сильно отличались в зависимости от социального слоя[160].

История обольщения стара как мир: коварный мужчина обманом вынуждает невинную девушку заняться с ним сексом, пообещав жениться, она поддается соблазну, а затем ее бросают. Она утратила целомудрие, погубила свое будущее и быстро скатилась к проституции, «упав» с того положения, которое когда-то занимала. Ее ждут распутная жизнь и бедность, а затем страдания и смерть. Сюжет стал широко известен благодаря таким классическим произведениям, как «Шарлотта Темпл» (Charlotte Temple) (1791) Сюзанны Роусон и «Кокетка» (The Coquette) (1797) Ханны Вебстер Фостер. К 1820-м годам появилось новое обстоятельство: многие бедные девушки приезжали в города и часто нанимались в дома богатых семей в качестве прислуги – наиболее распространенной профессии среди молодых женщин в довоенной Америке. Все больше и больше невинных душ подвергались риску соблазнения. Также в те годы проституция в городах росла в геометрической прогрессии, и, хотя большинство выбирало такую стезю, потому что заработная плата была гораздо больше, чем у других женщин в найме, присутствие секс-работниц почти в каждом районе, казалось, доказывало, как легко разврат губит деревенских девушек. По разным оценкам, число проституток в Нью-Йорке до начала войны колебалось от двух тысяч, по самым скромным подсчетам, до 50 пятидесяти тысяч, по самым высоким, но от пяти до десяти процентов горожанок в возрасте от 15 до 30 лет, вероятно, хотя бы раз в жизни предоставляли секс-услуги. Проституция в Нью-Йорке особенно бросалась в глаза, и считалось, что причина тому – множество соблазненных и брошенных женщин[161].

Отношения могли завязаться между представителями одного социального класса, но в массовой культуре зачастую изображалось, как состоятельный мужчина обольщает бедную девушку, которой не хватает не только денег, но и социального капитала в виде бдительных родителей, которые помогли бы ей понять, что ее обманывают. Такое восприятие событий призывало мужчин из рабочего класса, подобных тем, кто собрался на Гринвич-стрит, объединиться для защиты «своих» женщин от богатых повес и распутников. Иногда роман начинался в публичном месте, которых становилось все больше в растущих городах, там молодые одинокие мужчины и женщины флиртовали и общались. К 1830-м годам в Нью-Йорке молодежь собиралась на Бауэри, широком проспекте, проходившем вверх и вниз по восточной части Нижнего Манхэттена, на котором располагалось множество магазинов, баров и борделей. Простые работяги добивались внимания от девушек из своего класса, но в то же время пытались защитить их от поползновений со стороны так называемых аристократов, которые иногда заходили «побродить по трущобам» Бауэри и не жалели денег, чтобы произвести впечатление на противоположный пол. Некоторых девушек могли соблазнить в частном доме. Нет сомнений в том, что молодые женщины подвергались риску, работая служанками у представителей среднего и высшего класса – точно так же, как Мэри Эпплгейт оказалась под угрозой в доме семьи Эдвардс. В некоторых случаях девушку могли изнасиловать; в других – одинокие мужчины, члены этих семей, ухаживали за служанками и обещали жениться на них, а затем соблазняли их. Независимо от того, как пара познакомилась, возникшие отношения длились по-разному и, без сомнения, поддерживались с большей или меньшей степенью откровенности. Хотя все рассказы о соблазнении основывались на убеждении, что женщины ни за что не стали бы добровольно заниматься сексом без обещания замужества, они тоже испытывали влечение, и некоторые из них видели явные преимущества в сексуальных связях с мужчинами, особенно с состоятельными. Иногда отношения заканчивались после всего лишь одного полового акта, а могли продолжаться очень долго. В одних случаях мужчины месяцами морочили голову девушкам; в других – по сути, «держали» их в качестве любовниц, оплачивая им жилье в обмен на секс. Именно на такого рода связи намекала мадам Рестелл, когда Эпплгейт оставалась у нее перед родами. Поскольку потеря девственности «разрушила» ее будущее, Рестелл предположила, что Мэри может захотеть обменивать секс на безопасность в долгосрочной перспективе[162].

Многих беспокоили случаи соблазнения и его последствия – одинокие лишенные невинности девушки, а некоторые из них еще и ставшие матерями, – что подтолкнуло к реформированию уже существовавшего закона о совращении. Он действовал на большей части территории Америки в колониальную эпоху, относился к гражданскому кодексу и уходил корнями к английскому общему праву. Отец или хозяин пострадавшей девушки (в случае со служанками, нанятыми по контракту) мог подать в суд на соблазнителя и взыскать сумму, которая компенсировала бы отсутствие заработка во время беременности. В подобных случаях считалось, что один мужчина совершил преступление против другого; только отец или же хозяин мог подать в суд на соблазнителя. Также не существовало уголовного закона о совращении, который предусматривал бы наказание со стороны государства (например, штраф или тюремное заключение). Но американцы начали понимать, кто на самом деле страдал от лишения невинности – женщина и ее репутация, – и сама практика соблазнения, казалось, распространялась, а у родителей сокращались возможности оказывать давление на соблазнителей, чтобы те женились на жертвах. Тогда такие организации, как Американское женское общество моральных реформ (АЖОМР), требовали принять новые законы, которые сделали бы совращение преступлением[163].

Например, в штате Нью-Йорк газета, издаваемая АЖОМР, The Advocate for Moral Reform, в течение многих лет призывала законотворцев обновить закон о совращении. Организация была основана в 1834 году как для предотвращения проституции, так и для оказания помощи молодым женщинам, работавшим в секс-индустрии. АЖОМР рассматривало ужесточение закона о соблазнении как важный шаг для женщин сам по себе, а также как способ не допустить распространение проституции. Участники объединения полагали, что мужчины вряд ли бы решались на соблазнение, если бы понимали, что их ждет наказание, и, следовательно, меньше лишенных невинности женщин занимались бы проституцией. Издание без конца публиковало подобные истории – «У вас есть дочь?» (Have You a Daughter), «Соблазнение, убийство и самоубийство» (Seduction, Murder, and Suicide), «Печальный случай совращения» (Distressing Case of Seduction), – в которых предостерегало девушек, чтобы они не доверяли противоположному полу, и предупреждало их родителей об опасности переезда дочери в город. Одна статья вышла под весьма прямолинейным заголовком: «Не отправляйте детей в город» (Do Not Send Your Children to the City). Типичная публикация, озаглавленная «Соблазнение, материнство и самоубийство» (Seduction, Maternity, and Suicide), подробно описывала случай молодой женщины, которая утопилась в водоеме, «даже после смерти крепко прижимая к груди младенца», после того как ее лишили девственности, бросили и у нее появился внебрачный ребенок. Девушку переполняло чувство вины и стыда. Общество добилось того, что законодатели Нью-Йорка внесли несколько проектов, объявляющих совращение преступлением, хотя законодательный орган назначил уголовную ответственность за подобные действия только в 1848 году. Обновленный правовой акт предусматривал, что любой мужчина, соблазнивший женщину, «ранее отличавшуюся целомудрием», признавался виновным в мелком преступлении небольшой тяжести и приговаривался к тюремному заключению сроком до пяти лет. Были и другие требования: позволить женщинам самостоятельно возбудить гражданский иск против любовников, а не полагаться лишь на отцов. Хотя законодательное собрание Нью-Йорка рассматривало возможность внесения изменений в положение, которые давали бы женщинам такую возможность, но в конечном итоге отказалось от этой затеи. Некоторые другие штаты, впрочем, приняли такие поправки[164].

Соблазнение считалось своего рода стратегией, которую мужчины осознанно применяют по отношению к женщинам, которые зачастую изображались слишком наивными, чтобы их разум противостоял сильным чарам любовников. Также культура рабочего класса допускала внебрачный секс. Сам половой акт рассматривался как обязательство мужчины жениться на избраннице. Именно поэтому законы о соблазнении обычно ставили условие: соблазненные женщины должны были быть девственницами на момент обольщения; они могли пасть только однажды. Тем не менее, поскольку считалось, что у жертвы соблазнения мало выбора, даже к тем, кто оставался с любовником (иногда годами), общество, как правило, относилось с сочувствием, даже пусть их репутация не восстановится никогда. В конечном счете толпа мужчин, собравшаяся у дверей Рестелл, поддерживала Мэри Эпплгейт, хотя она занималась сексом вне брака. Так как люди верили, что хитрые и богатые мужчины обманывают женщин, они могли сочувствовать жертвам.

Один особенно известный пример демонстрирует глубину этого чувства. 1 ноября 1843 года 25-летняя Амелия Норман ударила ножом Генри Балларда на ступеньках нью-йоркского отеля «Астор-Хаус». Их отношения продолжались несколько лет, она родила ему ребенка (у миссис Бёрд) и прервала по крайней мере одну беременность у мадам Рестелл. Баллард пережил нападение, при котором присутствовали очевидцы. Норман утверждала, что мужчина соблазнил ее в 1841 году, а затем держал в качестве любовницы, переводя из одного пансиона в другой, иногда представляя как свою жену. Когда он в итоге бросил ее и ребенка, женщина пришла к нему и пыталась уговорить его обеспечивать ее; он ответил, что она могла «пойти и зарабатывать себе на жизнь, как это делали другие проститутки». По-видимому, его слова вывели ее из себя и привели к поножовщине. Хотя Норман была совершенно очевидно виновна в преступлении, она стала cause célèbre[165] среди жителей Нью-Йорка. Большинство газет выступили в ее защиту. Аболиционисты и сторонники реформ тюремной системы, включая Лидию Марию Чайлд, писали в ее защиту и жертвовали средства на оплату услуг адвокатов, которые утверждали, что Норман была временно невменяема, когда совершила нападение. Присяжные совещались менее десяти минут и признали ее невиновной, и она вышла на свободу. Как объяснила вердикт газета The Brooklyn Daily Eagle:

Мы с удовольствием сообщаем, что сегодня эта молодая женщина была оправдана по обвинению в намерении убить Генри С. Балларда. Мы говорим «с удовольствием», потому что правосудию был бы нанесен непоправимый урон, если бы ее признали виновной. <…> Молодую женщину подло подставили, лишили невинности, от ее нерожденного ребенка бесчестно избавились, и она оказалась брошена на произвол судьбы, и, когда она обратилась к бессердечному и расточительному негодяю, который причинил столько бед, он велел ей зарабатывать себе на жизнь так же, как и другие представительницы того же класса!

Хотя редакция Eagle ясно дала понять, что не оправдывает насилие, в статье также указывалось, что в настоящее время право никак не защищало тех, кто оказался в положении Норман. Не существовало уголовного закона о совращении, а в рамках гражданского права Норман не рассматривалась как жертва. Активисты, стремящиеся реформировать закон о совращении, часто приводили в пример случай Норман, когда ее предал не только любовник, но и правовая система, которая не защищала женщин в подобных обстоятельствах[166].

Хотя Амелия поддалась ухаживаниям Балларда, прожила с ним в грехе более двух лет, родила ему одного незаконнорожденного ребенка и прервала беременность в тот момент, когда аборты начинали все сильнее осуждаться, жители Нью-Йорка с легкостью вошли в ее положение. Сюжет обольщения четко распределял роли жертв и злодеев между женщинами и мужчинами. Как и Амелия Норман, Мэри Эпплгейт отлично вписалась в образ, как и Август Эдвардс, которого газета Eagle назвала «бессердечным злодеем», который путешествовал «из города в город и от семьи к семье, выбирая лучшие цветы в саду общества, а затем не только губил добродетель и имя жертвы, уничтожал чистоту и красоту души, но и ввергал ее в глубокую пропасть позора и горя». Трудность для такой акушерки, как Рестелл, заключалась в том, что, хотя она и удовлетворяла потребности некоторых одиноких женщин, общество стремилось изобразить врача как соучастника преступления, чтобы окружающие сочувствовали жертве и осуждали совратителя. У пострадавших не могло быть сексуальных желаний, а женщины-врачи, такие как Рестелл, изображались как помощницы соблазнителей, девушек же описывали либо как невольных соучастниц прерывания беременности, либо просто как изначально неспособных принять решение. В феврале 1846 года мадам Рестелл стала объектом ненависти жителей Нью-Йорка отчасти потому, что, по их мнению, она помогала таким мужчинам, как Генри Баллард и Август Эдвардс. Она могла либо прервать внебрачную беременность, либо скрыть ее. В любом случае, благодаря этому соблазнители оставались безнаказанными, что позволило продолжать губить женщин, таких как Мэри Эпплгейт[167].

Несчастная не только родила ребенка вне брака, но и потеряла младенца. Первые сведения о тяжелых испытаниях девушки, появившиеся в печати, предшествовали ее показаниям и в основном касались пропавшей дочери. Никто не знал подробности случившегося, пока спустя два дня Эпплгейт не дала показания под присягой. 4 февраля The Herald, The Evening Post и другие газеты сообщили, как выразилась одна из них, об «ужасном разоблачении», «связанном с дьяволицей, владеющей роскошным домом для убийства невинных детей, расположенном в третьем районе». Имя Рестелл еще не упоминалось в рассказе. Издание The Herald отмечало, что «молодой человек с серьезными связями» из Филадельфии привез в Нью-Йорк 18-летнюю девушку, которую он соблазнил, но из-за позднего срока беременности она родила в «этом доме ужаса и смерти». Газета The Evening Post утверждала, что Эпплгейт убедили расстаться с ребенком «на пару минут», но так и не вернули его. Младенца «жестоко отняли у нее и увезли в неизвестном направлении». Мать кричала: «Мое дитя, мое дитя, принесите мне мое дитя!» Но безуспешно. Herald сообщила, что Мэри понимала, что ребенка отдали кормилице, но все же «предполагала, что ребенка убили и сбросили с причала или сожгли, как часто поступали во многих подобных притонах». Авторы статей явно преувеличивали, но детоубийство было растущей проблемой в таких городах, как Нью-Йорк, даже если в данном случае обошлось без него[168].

В показаниях Эпплгейт говорилось, что перед родами Рестелл спросила ее, не против ли она отдать ребенка на усыновление, если это будет девочка. Мэри отказалась. В тот период в истории США этот процесс никак не регулировался и пользовался меньшей популярностью, чем в XX веке. Неофициальное усыновление – особенно несовершеннолетних осиротевших родственников или нанятых слуг – происходило на протяжении веков, такие дети росли в семье, лишенные прав биологического отпрыска. Только в 1851 году сначала Массачусетс, а потом и другие штаты приняли законы, признающие правовые отношения (включая права наследования) усыновленных детей. Нью-Йорк принял такой закон только в 1873 году. До этого единственным способом укрепить связи между ребенком и приемными родителями было заключение трудового договора или предоставление прав наследования путем указания имени в завещании. Но это не значит, что некоторые пары, хотя и очень немногие, не стремились усыновить детей до принятия соответствующих разрешений. Например, младенцев усыновляли в нью-йоркской богадельне. Рестелл, в присутствии которой постоянно появлялись на свет внебрачные дети, предоставляла возможности для таких пар. В конечном счете женщины-врачи, которые также управляли родильными домами, стали открыто писать в объявлении, что «всегда можно усыновить детей» в их кабинетах[169].

Эпплгейт рассказала, что в течение нескольких дней после родов она и младенец оставались в доме Рестелл, но не в одной комнате. Молодая мать трижды получила разрешение увидеться с дочерью, прежде чем акушерка сказала, что Эдвардс просил передать ребенка кормилице. В ту эпоху часто встречались такие, как правило, бедные женщины, сами совсем недавно родившие детей, которые иногда впоследствии умирали. Более состоятельные дамы нанимали кормилец в качестве прислуги, чтобы они ухаживали за маленьким ребенком; бедняки оставляли младенцев с ними, а сами в течение дня работали. А некоторые кормилицы нанимали других, чтобы те присматривали за их детьми, пока они сами были заняты в домах более состоятельных женщин. В середине 1840-х годов в Нью-Йорке богадельня была единственным учреждением, куда бедные матери-одиночки могли бы обращаться для родов и ухода за ребенком. Только в 1854-м появились ясли для детей бедных женщин, которые предназначались для кормилиц и их младенцев[170].

Мэри Эпплгейт познакомилась с кормилицей своего ребенка. Ее звали Кэтрин Райдер, и она рассказала, что жила с мужем-каменщиком в Гарлеме, районе, расположенном в нескольких километрах к северу от дома Рестелл, где по-прежнему встречалось мало американцев европейского происхождения. Молодая мать оставалась у Рестелл еще две недели и два дня, а затем вернулась домой в Филадельфию. В показаниях не говорилось, что женщина отказалась от младенца против своего желания, хотя ранее она заявляла, что не согласилась отдать дочь на усыновление. Скорее, Мэри утверждала, что она велела Райдер «хорошо заботиться о ребенке», возможно, мать надеялась вернуться и забрать его позже. Вполне вероятно, что она не взяла младенца с собой в дом Эдвардсов не только потому, что работала служанкой и не могла жить с новорожденным, но и потому, что его появление вызвало бы вопросы об отце, однако пребывание дочери у Рестелл должно было избавить от них[171].

Вернувшись в Филадельфию, Эпплгейт спросила Августа Эдвардса, намеревался ли он обеспечивать ребенка. Молодой отец ответил, что «не собирался делать ничего сверх того, что позволял закон», под чем он, возможно, подразумевал «требовал». Мэри попыталась поторговаться с Эдвардсом, попросив его содержать младенца в течение одного года, во время которого Эпплгейт жила бы в Гарлеме рядом с дочерью. В показаниях говорилось, что мужчина согласился с предложением, и родители решили пойти к судье в Филадельфии. Август обязывался выплатить женщине сто долларов на содержание ребенка, а она больше не имела к нему никаких претензий. Несколько позже он объяснил Мэри, что никогда не приказывал мадам Рестелл отдать ребенка кормилице и не препятствовал возвращению дочери в Филадельфию. Наоборот, Эпплгейт заявила, что однажды Эдвардс и ее подруга миссис Уилсон отправились в Нью-Йорк в поисках младенца, хотя ничего больше не подтверждало эти слова. Когда Уилсон пришла по нужному адресу, то Рестелл сказала ей, что ничего не знала о ребенке и за последние несколько месяцев ни одна женщина у нее не рожала[172].

Рассказ Рестелл о том, как ребенок попал к кормилице и что произошло после возвращения бывшей пациентки в Нью-Йорк, расходился со словами Мэри и появился в газетах в тот же день, что и ее аффидевит. Как писала женщина-врач, «когда младенцу исполнилось три дня, [Эпплгейт] попросила отдать его кормилице, сказав, что намерена вернуться в Филадельфию без него». Рестелл объяснила, что затем она нашла кормилицу для ребенка Эпплгейт, которая сама договорилась об оплате, прежде чем уехать из города через три недели после родов. Еще спустя такой же срок Мэри вернулась на Гринвич-стрит и попросила позвать кормилицу, но Рестелл сказала, что Эпплгейт сама прекрасно знала нужный адрес. Тем не менее женщина-врач вызвала Кэтрин Райдер к себе домой, и полицейские, которые расследовали случай, пришли побеседовать с ней. «Они сочли целесообразным не предпринимать никаких шагов в этом направлении», и кормилицу отпустили. «Таковы, собственно, обстоятельства этого “ужасного, омерзительного” и т. д. дела». Рестелл ясно дала понять, что, после того как власти поговорили с кормилицей, они больше не намеревались обвинять в чем-то саму Рестелл[173].

Как быть с этими противоречивыми заявлениями? Стоит рассмотреть несколько правдоподобных вариантов развития событий. Эпплгейт или Эдвардс вполне могли поручить мадам Рестелл найти других родителей для ребенка, а затем передумать по возвращении молодой матери в Филадельфию. К тому времени, как они приехали в Нью-Йорк, было уже слишком поздно, и младенец больше не находился под присмотром Кэтрин Райдер. Также возможно, что девочка умерла у нее на попечении. Общеизвестно, что крайне мало новорожденных выживало у кормилиц – особенно у тех, кто все еще кормил грудью собственных детей. Но в таком случае Райдер наверняка сообщила бы о смерти полицейским. Или же мадам Рестелл отдала ребенка в другую семью вопреки воле Эпплгейт, которая была уверена, что всегда сможет вернуть дочь. Но тогда почему пациентка вообще согласилась отдать ребенка кормилице? Хотя позже ряд газет стали настаивать на том, что Рестелл убила младенца, у нее не было абсолютно никаких мотивов для этого; она ничего не выигрывала, забирая дочь у молодой матери. Немало детей покинуло роддом на Гринвич-стрит, 148 в целости и сохранности, многие из них остались на руках у матерей. Рестелл оказывала все услуги, в которых нуждались женщины. Если мать-одиночка хотела забрать младенца с собой, у акушерки не было причин вставать у нее на пути. Также тот факт, что дело так и не дошло до суда, подтверждал версию Рестелл о том, что власти, по-видимому, не проявили интереса к случившемуся после беседы с кормилицей[174].

Независимо от того, что произошло, ряд газет ухватился за эту историю как за доказательство того, что Рестелл занималась детоубийством. 7 февраля The National Police Gazette, всегда интересующаяся скандалами и враждебно настроенная по отношению к акушерке, опубликовала под заголовком «Еще одна глава о предполагаемом убийстве ребенка» (Another Chapter of Supposed Child Murder) правдоподобный рассказ о том, как Эпплгейт пришла в кабинет Рестелл, чтобы та провела аборт, «но инструменты не смогли совершить это адское деяние, и, дабы избежать огласки неудавшегося злодеяния, от ребенка избавились приспешники Рестелл, которые должны нести обязательство по его возвращению живым или мертвым». Газета мало понимала в процедуре аборта, но, по-видимому, намекала на то, что беременность, которую врач мог прервать, также приводила к рождению ребенка, способного существовать вне утробы матери. Это было большим преувеличением и фактически противоречило аффидевиту самой Эпплгейт, который издание полностью опубликовало под статьей. По сути, Gazette смешивала понятия плода и ребенка, поскольку в статье сознательно исказили то, что произошло в кабинете Рестелл[175].

Через несколько дней после того, как Эпплгейт дала показания, корреспондент журнала для врачей The New York Medical and Surgical Reporter (NYMSR) посетил мэра, чтобы собрать подробности по делу. По данным издания, он сам вызвал женщину для разговора с представителем прессы; Мэри осталась в Нью-Йорке в надежде вернуть дочь. Впоследствии вышел репортаж, в котором говорилось, что после родов Рестелл «наложила на каждую грудь какой-то большой гипс и попросила [Эпплгейт] не снимать его», чтобы не подтекали молочные железы и в итоге прекратилась лактация. Однажды мать вернула ребенка к себе для кормления (в тот момент в гипсе образовалась дыра), но в остальном она не давала ему грудь, и дочь жила в комнате на первом этаже. В журнале предположили, что Эдвардс заплатил Рестелл и недвусмысленно попросил, чтобы та морила новорожденного голодом. Также репортаж прямо противоречил более раннему аффидевиту Эпплгейт, потому что теперь она утверждала, что сама познакомилась с кормилицей по имени Кэтрин Райдер, которая забрала ребенка к себе домой в Гарлем. Возможно, Мэри пыталась убедить общество, что не так уж охотно согласилась расстаться с дочерью[176].

В остальной части репортажа описывались другие пациентки Рестелл, большинство из которых находились в роддоме около четырех дней и, по-видимому, ложились туда для аборта, а не для родов, хотя журналист не всегда говорил об этом напрямую. Между женщинами, которые пытались скрыть внебрачную беременность, можно найти определенное сходство. Девушка 17 или 18 лет из Бостона, работавшая на фабрике и соблазненная «богатым мужчиной», отправилась в Нью-Йорк после того, как обратилась в бостонский кабинет Рестелл. Другая родилась в Филадельфии, и ее пребывание в роддоме оплачивал конгрессмен. Эпплгейт познакомилась с другой молодой женщиной 23 лет, которая обеспечивала всех родных, выдавая себя за модистку, но на самом деле ее «содержал богатый человек из этого города». Предположительно, у нее было девять абортов, что, если было правдой, невольно демонстрировало читателям журнала высокий профессионализм мадам Рестелл. Еще одна совсем юная девушка пришла с матерью, которая просто не верила, что ее дочь забеременела. Когда акушерка все подтвердила, то женщина потребовала назвать личность соблазнителя, и выяснилось, что во всем виноват близкий родственник, который останавливался у них всякий раз, когда приезжал в город. Когда Рестелл предложила оставить у нее девушку на несколько дней, чтобы «избавить от этого» девушку, мать сказала, что «предпочла бы вынести что угодно, только не этот позор». «Набожная женщина скорее согласилась бы на любую опасную операцию, какой бы преступной она ни была, чем была бы опозорена проступками дочери. Родственник был женат». Репортаж, перепечатанный The National Police Gazette, – что может служить примером поразительного сходства между медицинской и бульварной прессой, когда редакторам это выгодно, – стремился возбудить и ошеломить читателей, осуждал тех, кто обратился к услугам акушерки, а также служил коллективным портретом отчаяния. Большинство клиенток были молоды, подверглись соблазнению или находились в тяжелом положении, и им требовалось избежать беременности, чтобы они продолжали содержать себя и родных[177].

Непонятно, почему Диксон ждал почти три недели после того, как Мэри Эпплгейт впервые обратилась к мэру, прежде чем организовать демонстрацию возле дома мадам Рестелл. Возможно, он и все остальные рассчитывали на какие-то действия с ее стороны, например на возвращение ребенка матери. Или, возможно, журналист надеялся, что полиция выдвинет обвинения против Рестелл. Когда стало казаться, что власти ничего не собираются предпринимать, их бездействие послужило поводом для демонстрации. Толпу возмущало сокрытие Рестелл внебрачных беременностей, а некоторые из собравшихся в тот день с Диксоном считали, что акушерка убила ребенка Эпплгейт или, по крайней мере, поручила это кому-то другому. Газета The National Police Gazette, например, опубликовала статью под заголовком «Детоубийца» (The Child Murderess). В ней утверждалось, что «многочисленные новорожденные, которых горожане еженедельно находят разбросанными по нашему городу, как беспризорников на дороге, <…> и некоторые размышления на этот счет позволяют оценить, какой весомый, если не огромный, вклад в преступления вносит содействие мадам Рестелл – особенно когда становится ясно, что матерей, которые бросают младенцев, ждала неминуемая гибель, если бы не таинственные вылазки из логова акушерки». Далее в издании утверждалось, что она также избавлялась от многочисленных тел, как подозревалось, тех женщин, которые умерли во время родов, хотя никаких доказательств предъявлено не было[178].

Другие женщины-врачи, такие как миссис Бёрд и мадам Костелло, действительно попались при попытке избавиться от тел женщин, умерших при родах, но мадам Рестелл не занималась подобным. И хотя ничто не подтверждало связь между Рестелл и младенцами, брошенными по всему городу, газета The National Police Gazette не выдумала тот факт, что Нью-Йорк переживал своего рода кризис в области детоубийства и отказа от детей. Младенцев в городе находили как живыми, так и мертвыми удивительно часто. Прохожие встречали их тела в водах Гудзона и Ист-Ривер, в туалетах, мусорных баках и закопанными на задних дворах. В 1993 году археологи обнаружили останки двух младенцев, возможно, близнецов, и одного плода в выгребной яме в Файв-Пойнтс, которая принадлежала борделю, расположенному там в начале 1840-х. Работница публичного дома родила живых близнецов, а потом выбросила их в яму; плод появился в результате выкидыша или, что более вероятно, аборта. Детей часто оставляли на порогах домов или отправляли в богадельню. В отчетах нью-йоркских коронеров за декабрь 1840 года и начало 1841-го подробно описывалось огромное количество трупов, обнаруженных на улицах, например, «неизвестный младенец мужского пола, скончался по непонятной причине», найденный на Рождество на Сентр-стрит. В феврале 1845 года женщина по имени Дороти Мур, она же Маргарет Скиннер, родила младенца в роддоме и бросила его на пороге мистера Стейвесанта на Бродвее, 621. Впоследствии власти задержали, арестовали и обвинили ее в соответствии с законом 1829 года, который предусматривал уголовную ответственность за оставление любого ребенка в возрасте до шести лет в виде заключения в тюрьме штата на срок до семи лет. В отличие от Мур, почти никого из тех, кто бросил своих детей, так и не нашли[179].

Иногда матери просили прохожего присмотреть за ребенком, а затем бесследно исчезали. Преимущество такого способа заключалось в том, что ребенок не умирал от переохлаждения, пока его кто-нибудь не обнаружит. Другие женщины оставляли младенцев на попечение кормилиц, а затем прекращали платить, и их больше никто не видел. Несомненно, некоторые из таких детей появились на свет у бедных замужних женщин, но большинство обозревателей полагало, что в значительной степени детоубийство и отказ от младенцев объяснялись незаконнорожденностью. Очевидно, что одинокие девушки, производя на свет ребенка, страдали больше других. Скорее всего, одинокая женщина не только не смогла бы позволить себе заботиться о новорожденном, но и вынуждена была бы жить с клеймом падшей женщины[180].

В отличие от некоторых европейских стран, в Нью-Йорке не было специальной больницы для подкидышей, где ухаживали бы за младенцами, чьи матери бросили их. Городские сиротские приюты, которых к началу Гражданской войны насчитывалось девять, принимали только законных детей супругов, один из которых или оба умерли. Брошенные младенцы, рожденные вне брака, не принимались. Только после окончания войны появилось несколько учреждений для ухода за такими детьми. Какое-то время они могли оставаться в Нью-Йоркской богадельне, хотя учреждение, безусловно, не предназначалось для ухода за ними и часто договаривалось с медсестрами, чтобы те забирали младенцев к себе домой. Если у этих женщин не было своего молока, то они, скорее всего, кормили новорожденных из бутылочки, что приводило к ошеломляющим показателям смертности. До 1860-х годов не существовало безопасного и питательного заменителя грудного молока, особенно учитывая, что самые бедные горожане не имели доступа к питьевой воде. Около 90 % таких подкидышей умирало[181].

Жители Нью-Йорка довоенных лет обсуждали возможность открытия больницы для подкидышей. Например, в феврале 1846 года газета The New York Herald опубликовала статью, в которой выступала за создание в городе такого учреждения, потому что оно привело бы к сокращению числа абортов и детоубийств:

Если бы это средство появилось в Соединенных Штатах, отвратительное ремесло мадам Костелло не имело бы стольких жертв. Нам не пришлось бы так часто видеть, как молодые и прекрасные девушки умирают в ужасных муках в попытке уничтожить свидетельства своей слабости и позора; а появившиеся на свет дети не шли бы на корм рыбам в Нью-Йорке, о чем часто можно прочесть в ежедневных сообщениях.

Автор статьи утверждал, что «отсутствие домов, предназначенных для плодов совращения и разврата, нисколько не уменьшает количество незаконнорожденных», но другие не разделяли его мнение. Многие считали, что само существование такого учреждения лишь поощряло распущенность и появление внебрачных детей. К моменту публикации заявления Мэри Эпплгейт в 1846 году жители Нью-Йорка, безусловно, понимали, что матери часто бросают младенцев, но расходились во мнениях о том, кто виновен в происходящем. Некоторые, например The National Police Gazette, предпочли направить гнев на мадам Рестелл и ей подобных[182].

Популярная художественная литература того периода уделяла большое внимание влиянию женщин-врачей и их предполагаемой роли в случаях детоубийства. Джордж Томпсон, один из самых знаменитых авторов сенсационной литературы довоенной эпохи, включил случай детоубийства акушеркой в книгу «Городские преступления 1849 года, или жизнь в Нью-Йорке и Бостоне» (City Crimes; Or, Life in New York and Boston). Мисс Джулия Фэрфилд, живущая в одном из «самых благородных особняков» на Бродвее, через месяц собирается выйти замуж за жениха Фрэнсиса Сидни. Однако она состоит в отношениях с Нероном, ее чернокожим слугой, и ждет от него ребенка, который должен родиться совсем скоро. Через несколько дней после того, как читатель знакомится с Джулией, Нерон отвозит ее в «дом респектабельной наружности на Вашингтон-стрит», где ее встречает «пожилая женщина». Фэрфилд остается там до вечера, пока за ней не возвращается экипаж. «На следующее утро после ее визита в дом на Вашингтон-стрит в газетах появилось сообщение о найденном теле новорожденного мулата у берегов Бауэри. Этот ребенок был отпрыском мисс Джулии и чернокожего мужчины; младенца задушили, а его тело бросили в воду». Автор убеждал читателей в том, что женщина-врач, а не сама Фэрфилд, убила новорожденного и избавилась от него[183].

В колониальной и раннереспубликанской Америке детей чаще убивали, чем бросали, потому что в небольших деревнях молодой матери было сложнее незаметно оставить младенца, если только она не хотела, чтобы кто-то нашел его. В городах чаще бросали детей, потому что полагали, что прохожие заметят его раньше, чем он умрет от переохлаждения. Тем не менее детоубийства продолжались, как и случаи оставления младенцев, которые ожидаемо заканчивались смертью. Властям представлялось крайне сложным начать уголовное преследование не только потому, что женщины умело скрывали следы, но и потому, что невозможно было определить, родились ли дети мертвыми или скончались через некоторое время. По этой причине большинство законов о детоубийстве, принятых в колониальный период, предусматривали, что сокрытие тела мертворожденного ребенка уже рассматривалось как преступление, так как многие матери именно так объясняли смерть младенца. Наконец, присяжные регулярно оправдывали женщин или признавали их виновными в менее тяжких преступлениях, потому что сочувствовали подсудимым, которые часто были бедными и одинокими и рассказывали о соблазнении и том, как их самих бросили. В то время как раскрытие таких преступлений и судебное преследование детоубийц было главной заботой колониального периода, особенно в Новой Англии, к первым десятилетиям XIX века стало больше сострадания к матерям, которых обвиняли в подобном. Хотя бедные и одинокие девушки чаще представали перед судом, чем замужние, с 1825 года и на протяжении всей довоенной эпохи ни одна женщина в штате Нью-Йорк не была осуждена за детоубийство[184].

К началу XIX века представители среднего и рабочего класса по-разному понимали предназначение и ценность самого ребенка. Большинство семей, принадлежащих к среднему и высшему социальному слою, ограничивали число своих детей, чтобы предоставить им больше финансовых возможностей, понимая, что за каждого придется платить. Обеспечить троих отпрысков было более реально, чем семерых. Меньшее количество детей привело к романтизированному представлению о них как об уникальных невинных существах, которых следовало ценить за их внутреннюю эмоциональную значимость. Политические деятели из среднего класса даже иногда расширяли свое понимание детской невинности и распространили его на маленьких представителей пролетариата, как, например, когда сторонники санитарных реформ выступали за создание детских больниц для оказания помощи детям работающих бедняков[185].

Семьи из рабочего класса, напротив, понимали, что, хотя младенцы, безусловно, отнимают ресурсы, маленькие дети и подростки могут трудиться и приносить деньги. Конечно, родители любили ребенка, но он также обладал ярко выраженной утилитарной ценностью. Вот почему на протяжении XIX века рождаемость в семьях среднего класса снижалась гораздо более резко, чем у рабочего. Кроме того, более обеспеченные женщины имели в своем распоряжении больше средств для предотвращения беременности. Также добрачное целомудрие было неотъемлемой частью представлений среднего социального слоя о респектабельности, и многие девушки выходили замуж, будучи еще девственницами, в то время как представители рабочего класса часто воспринимали секс как обещание вступить в брак. Такие представления обеспечивали простор для манипуляций со стороны как других пролетариев, так и богатых чужаков. Девушки из рабочего класса оказывались на таких должностях – особенно в качестве прислуги в домах представителей среднего класса, – где находились под угрозой сексуального насилия. Наконец, у обеспеченных людей было гораздо больше возможностей предотвратить или прервать беременность, чем у простых рабочих. Те средства контрацепции, которые существовали к 1840-м годам, не отличались надежностью и порой были не по карману простым людям. Некоторые женщины пользовались спринцеваниями или «женскими противозачаточными таблетками», продаваемыми Рестелл и другими. Презервативы, возможно, самый доступный способ контроля рождаемости, до 1840-х годов изготавливались из кожи животных или льна и часто ассоциировались с проституцией, поэтому многие одинокие женщины, которым они бы сильно пригодились, вряд ли имели к ним доступ. Наконец, представительницы высших слоев общества с гораздо большей вероятностью могли позволить себе прервать беременность, независимо от того, были ли они замужем или нет. С учетом всех этих причин, возможно, представители рабочего класса чаще считали отказ от ребенка и детоубийство разумным решением проблемы внебрачной беременности, в отличие от более состоятельных горожан[186].

Именно точка зрения среднего социального слоя стала преобладать в спорах о детоубийстве и отказе от младенцев и, что особенно важно, связывала эти действия с абортами. В 1845 году законодательное собрание штата Нью-Йорк изменило положение об абортах, которое ужесточало наказания и расширяло круг лиц, которые привлекались к ответственности согласно новому правовому акту. Тогда же в него добавились еще две статьи, которые редко упоминаются историками, рассматривающими криминализацию абортов, отчасти потому, что, на первый взгляд, никак не относятся к вопросу. Скорее, они были нацелены на матерей, которые скрывали рождение детей. Четвертая и пятая статьи главы 260 закона «О наказании за совершение абортов и в других целях», принятого 13 мая 1845 года, гласят следующее:

Статья 4. Любая женщина, которая попытается в частном порядке, самостоятельно или с привлечением других лиц, скрыть смерть любого из своих младенцев, которые, если рождены живыми, по закону будут незаконнорожденными, независимо от того, были ли они рождены живыми или мертвыми, или были убиты или нет, считается виновной в совершении мелкого правонарушения и, в случае признания ее виновной, наказывается тюремным заключением в окружной тюрьме на срок не более одного года.

Статья 5. Любая женщина, которая будет повторно осуждена за преступление, указанное в четвертой статье настоящего закона, подлежит заключению в государственную тюрьму на срок от двух до пяти лет.

Эту часть закона стоит рассмотреть подробнее. Важно, что убийство как таковое уже считалось преступлением, поэтому законодатели стремились внести именно такое убийство в разряд противозаконных, и отчасти им удалось это потому, что они признали, насколько сложно было определить, убил ли кто-то младенца. В любом случае закон гласил, что даже если женщина доказала бы, что ребенок родился мертвым, но она сама не состояла в браке и скрывала младенца, то суд обвинил бы ее в мелком правонарушении. Положение пыталось охватить все основания сразу и использовалось для наказания тех, кто избежал ответственности за убийство своего незаконнорожденного ребенка, например, если бы власти установили, что она спрятала его тело, и неважно, по какой причине он умер. Законодатели считали такую практику достаточно распространенной – либо достаточно чудовищной – поэтому в пятой статье предусмотрели наказания для женщин, которые уже были однажды осуждены по четвертой. Подобные лица приговаривались к тюремному заключению в тюрьме не округа, а штата на срок до пяти лет[187].

Законодатели формально вводили уголовную ответственность за сокрытие тела – независимо от причины смерти, – но на самом деле они имели в виду незаконнорожденных, потому что нормативный акт касался только внебрачных детей. Кроме того, включение новых статьей в законопроект, криминализирующий аборты, который носил соответствующее название, показывало, что они рассматривали прерывание беременности и детоубийство как две стороны одной медали: и то и другое – ответ на проблему незаконнорожденности, которую власти очень хотели бы решить. Законодатели на самом деле недалеко ушли от истины: одинокие беременные женщины и делали аборты, и бросали или убивали нежеланного ребенка, причем выбор способа зависел от того, как рано они обнаружили беременность и хватало ли им средств на оплату аборта.

Трудность для врачей, кто, как и Рестелл, занимался подобной деятельностью, заключалась в том, что процедура приравнивалась к практике детоубийства, что вносило неразбериху в споры об абортах в ту эпоху и до сих пор. Были и такие, кто был против самой идеи аборта – такая процедура давала женщинам репродуктивную автономию; некоторые акушерки много зарабатывали на этом; уровень рождаемости среди среднего класса снижался, а у иммигрантов по-прежнему появлялось гораздо больше детей, – но все эти возражения, пусть женоненавистнические и националистические, были хотя бы честными. Сравнение прерывания беременности на раннем сроке с убийством живого ребенка было символическим доводом, но оно взбудоражило умы многих довоенных газетчиков и законодателей, которые стали рассматривать аборт как детоубийство из-за очевидной связи обеих практик с ростом незаконнорожденности в тот период. Такое представление позволило вывести прерывание беременности из сферы охраны здоровья женщин, где оно существовало сотни лет в Соединенных Штатах и их более ранних колониях, и поместить в область уголовного права.

25 февраля 1846 года на волне беспорядков у своего дома мадам Рестелл написала одно из своих обычных писем общественности, на этот раз в газету The New York Tribune. Письмо едва ли развеяло опасения, высказанные толпой, – будто Рестелл помогала скрывать незаконнорожденных детей и для этого, скорее всего, избавлялась от младенцев. В начале женщина-врач похвалила собравшихся за то, что те придерживались мирных настроений и не «превратились в орудие в руках столь гнусного подстрекателя», под которым она подразумевала Джорджа Вашингтона Диксона. Акушерка утверждала, что к ней «обратились его эмиссары с просьбой о деньгах», по сути, она написала, что журналист организовал демонстрацию у ее дома, потому что женщина отказалась заплатить ему. Далее она рассказала, что он устроил это мероприятие только ради статей в газетах, где заявил, что толпа была больше, чем на самом деле, и преувеличил ее возмущение. Рестелл поделилась, что она и ее близкие оставались в гостиной весь день, потому что не верили, что протестующие хотят причинить ей вред. Акушерка явно пыталась преуменьшить враждебность, которую толпа проявила в тот день. Женщина завершила письмо, объяснив, что считает себя «ответственной перед законом, если его нарушила, но и имеющей право на его защитную мантию в отношении ее личности, собственности и гражданских прав», и что «каждый гражданин заинтересован в защите своих прав от любых замыслов или махинаций тех, кто в зловещих целях стремится заменить собой величие закона». Таким образом, Рестелл присоединилась к силам правопорядка, что подтвердили сами редакторы газеты, и завершила письмо. Она ни словом не упомянула о Мэри Эпплгейт или ее ребенке[188].

После обращения Рестелл Эпплгейт исчезает из исторических записей. Скорее всего, никто не узнает, что на самом деле случилось с ее дочерью. По крайней мере, в одном сообщении того времени – заметке из Филадельфии, опубликованной в издании The New York Tribune, – утверждалось, что само имя «Мэри Эпплгейт» было псевдонимом, что в таком случае значительно затрудняло ее поиск. В тот период никто не приводил в порядок записи о рождении, которые можно было бы проверить, чтобы отследить появление дочери служанки. В переписи населения США 1850 года фигурирует некая Мэри Эпплгейт примерно того же возраста; ей 26, и она живет со своим годовалым сыном Джеймсом Карпентером в Филадельфии. Если это та же самая девушка, то, похоже, она родила еще одного ребенка от другого мужчины. Август Эдвардс, чье имя нашли в архивах Пенсильвании, женился и долгие годы жил в том же штате[189].

Хотя Рестелл так и не предстала перед судом за предполагаемое похищение ребенка, а имя Мэри Эпплгейт вскоре исчезло из газет, аборты, детоубийство и оставление детей стали прочно ассоциироваться с внебрачными связами и с практикой женщин-врачей. А все более расходящиеся классовые представления о детях и детстве, которые в середине 1840-х годов еще только зарождались, в последующие годы лишь усилили законодательную активность в отношении запрета абортов[190].