Грандиозный успех мадам Рестелл мог бы и не случиться. Когда она начала работать в конце 1830-х годов, другие врачи предоставляли подобные услуги, и по мере роста населения Нью-Йорка конкуренция только усиливалась. Специалисты без высшего образования, такие как Рестелл, открывали свое дело для удовлетворения потребностей города, в котором к 1850 году будет проживать полмиллиона человек, а в течение следующего десятилетия прибавится еще триста тысяч. Таблетки, вызывающие менструацию, и противозачаточные порошки рекламировались в газетных объявлениях, которые призывали читательниц проконсультироваться с фармацевтами и врачами, – некоторые из них, как, например, Рестелл, пользовались псевдонимами. В городских справочниках значились и другие акушерки; по всей видимости, они также предлагали контрацептивы и аборты. В 1840-е годы главными конкурентами Рестелл были две другие женщины: миссис Бёрд и мадам Костелло. На самом деле, в середине 1840-х житель Нью-Йорка, читающий газеты, скорее всего, не отличал одну от другой, поскольку ни одна из них сильно не выделялась, хотя эти трое, безусловно, приобрели бо́льшую известность, чем другие, более слабые конкуренты. Отчасти из-за объявлений, которые часто публиковались рядом, Бёрд, Костелло и Рестелл иногда одновременно становились мишенями для судей и большого жюри. Можно вспомнить совместное обвинение Костелло и Рестелл, вынесенное коллегией присяжных в 1841 году: их объявления якобы нарушали общественный порядок. Казалось бы, клиентов было предостаточно, но эти три женщины яростно соперничали друг с другом, а иногда и действовали исподтишка. Все козни попадали в газеты не только потому, что репортеры добросовестно освещали «подвиги» этих врачей, но и потому, что сами акушерки время от времени обращались к изданиям, через которые говорили с клиентами или обвиняли друг друга. Знакомство с миссис Бёрд и мадам Костелло позволит понять довоенный рынок контрацепции, абортов и акушерства, а также объяснит, почему в 1840-е годы Рестелл стала главной женщиной-врачом в Нью-Йорке.

* * *

В этой области дольше всех работала миссис Бёрд. Ее настоящее имя было Маргарет Доусон, и она давала объявления об услугах акушерки с 1837 года. Она утверждала, что прошла «надлежащее обучение в родильном доме в Европе, что доказывали отзывы и дипломы». Из трех женщин-врачей меньше всего известно о ее происхождении, хотя она, скорее всего, иммигрировала из Германии, а фамилию Доусон, возможно, взяла у мужчины, за которого вышла замуж в Нью-Йорке. В городских справочниках она значилась как «Маргарет Бёрд, врач» и «Маргарет Доусон, вдова». Также у нее было двое детей, которые приехали из Германии в 1840-е годы. Возможно, они были близнецами от первого брака Доусон[119].

Миссис Бёрд продавала «успокаивающий сироп для детей, у которых резались зубы», «мазь для сосков от миссис Бёрд» для снятия воспаления и различные таблетки, предназначенные для лечения несварения желудка. К началу 1838 года она предлагала «женские таблетки для восстановления цикла от доктора Ванденбурга из Германии». Как и Рестелл, Бёрд была акушеркой и принимала роды в своем доме. Она часто переезжала, что, вероятно, указывало на нестабильный заработок и невозможность прокормить себя. Когда она только начала давать объявления, то жила на Дивижен-стрит, 7, как раз на окраине Файв-Пойнтс. В мае 1838 года акушерка объявила о переезде в Верхний Манхэттен, на Бауэри-стрит, 322, «на перекрестке с Бликер-стрит; дамам предоставляется питание, уютные меблированные комнаты и лучший уход перед родами. Миссис Бёрд продолжает давать консультации по всем заболеваниям, присущим женщинам. Бесплатно». Однако к 1840-му в городском справочнике Маргарет Доусон значилась как врач по адресу Оливер-стрит, 18. Она вернулась в центр города и снова жила вблизи Файв-Пойнтс. Хотя новое жилье имело мало сходств с родильным домом, который она занимала на Бауэри, в здании было два этажа со спальнями, где размещались роженицы. Два года спустя она переехала на Дуэйн-стрит, 83, а на следующий год вернулась на Оливер-стрит[120].

В 1841 году обе женщины-врача начали привлекать к себе больше внимания. В конце марта того же года, как раз когда сама Рестелл была задержана за аборт Энн Марии Пёрди, газеты сообщили, что Бёрд находилась под стражей по обвинению в «соучастии в смерти некой Марии Э. Шоу, умершей после родов из-за неправильного лечения». Газета The Log Cabin отметила, что Бёрд прославилась как человек, который предоставлял «жилье, укрытие и медицинскую помощь незамужним женщинам, собирающимся стать матерями». Частные родильные дома, подобные тем, которыми управляли Бёрд и Рестелл, как правило, представляли собой квартиры самих врачей, а пациенткам выделялась комната или две (в зависимости от размера помещения), где они проводили там несколько недель перед родами. Учреждения не напоминали больницы как таковые. Но в эпоху, когда большинство все еще рожало дома, некоторые незамужние женщины не имели такой возможности, особенно если хотели сохранить беременность в тайне. Частные родильные дома позволяли это сделать, за что и подвергались осуждению – а осуждали их все те же, кто подозревал, что Бёрд и Рестелл продавали контрацептивы одиноким девушкам или помогали им прервать беременность. Хотя нет сведений о семейном положении пациенток, они, скорее всего, не состояли в браке хотя бы потому, что у замужних дам роды проходили по-другому. Богатые люди приглашали повитуху или врача на дом, а бедные приходили в Нью-Йоркский приют для рожениц, куда принимали только замужних. В частные учреждения обращались одинокие девушки, которые имели достаточно средств и не хотели попасть в богадельню. Вероятно, некоторые из пациенток были бедны, но их любовники или соблазнители соглашались оплачивать их пребывание в частном роддоме, чтобы никто не узнал о беременности. В то же время росло число женщин, получавших заработную плату, которым удавалось накопить достаточно средств и позволить себе лежать в частном заведении месяц. Или же родители незамужней девушки платили за услуги, чтобы ее доброе имя не пострадало[121].

В случае с 20-летней Марией Э. Шоу «во избежание опасностей, связанных с разрешением от бремени дома, <…> [она] была доставлена матерью в дом миссис Бёрд (она же миссис Маргарет Доусон, дом № 18 по Оливер-стрит, акушерка) на 8 недель для проживания, ухода и родов». В одной из газет сообщалось, что мужчина по имени Роджерс соблазнил девушку, но прочие подробности не уточнялись. На дознании мать Шоу, Элиза Хилл, объяснила, что «дочь всегда была изнеженной девочкой, <…> она сильно ослабла перед родами». Согласно газете The New York Evening Express, по настоянию миссис Хилл Бёрд вызвала доктора Джеймса Райта, который жил на той же улице, чтобы он осмотрел пациентку. Он посоветовал позвать его или другого врача, как только у Марии начнутся схватки. В воскресенье, 21 марта, Шоу родила девочку, но рядом с ней не оказалось квалифицированного специалиста. Бёрд сказала: «Роды не вызвали трудностей и не затянулись. Я не использовала никакой инструмент или другое средство для облегчения процесса. Я никогда не прибегаю к их помощи по своей инициативе». Так акушерка объяснила, почему, как она считала, ее действия не привели к смерти пациентки. После родов состояние Шоу ухудшилось, и Бёрд снова обратилась к доктору Райту, который назначил ей стимулирующие лекарства. Тем не менее девушка умерла примерно через три с половиной часа. Ее мать хотела избежать «огласки публичных похорон», поэтому они с миссис Бёрд договорились с извозчиком, чтобы тот тайно доставил тело дочери в дом владельца похоронного бюро, который помог устроить похороны на кладбище на углу Восточного Бродвея и Кэтрин-стрит. Однако извозчик засомневался, почему никто не позвал коронера, как это обычно бывало, и сообщил о случившемся начальнику, который немедленно вызвал судью полицейского суда и в конечном счете коронера, который назначил вскрытие и начал расследование. Присяжные на дознании пришли к выводу, что здоровье Шоу было «в очень плохом состоянии и сильно ослаблено, когда она пришла в дом миссис Бёрд». Следовательно, хотя со стороны акушерки было «совершенно неприемлемо» не прислушаться к первоначальному совету доктора Райта, тем не менее Шоу «умерла от родов», а Маргарет Доусон избежала обвинений[122].

Действия Шоу и ее матери указывают на то, как высока была потребность в специалистах наподобие миссис Бёрд в быстро растущем Нью-Йорке, где секс вне брака становился все более распространенным явлением, но старые способы борьбы с ним – принуждение пары к свадьбе – больше не работали. Позор из-за внебрачной беременности привел семейство в частный роддом, где Мария провела последние недели вдали от глаз тех, кто заметил бы растущий живот. Даже после трагической смерти дочери Элиза Хилл хотела оградить и ее, и себя от общественного осуждения. Сама Бёрд объяснила необычные похороны так: «Родные тайно похоронили погибшую, потому что боялись осуждения из-за рождения внебрачного ребенка. <…> В своем роддоме я никогда раньше не прибегала к такому способу погребения». Хотя Шоу умерла естественной смертью – скорее всего, она умерла бы независимо от того, где родила, – Джордж Вашингтон Диксон из The Polyanthos ухватился за случай и неоднократно публиковал заметки о миссис Бёрд, которые шли бок о бок с заметками о мадам Рестелл и ее задержании в ходе процесса Пёрди[123].

В статье от 27 марта журналист выступил против тайных похорон, утверждая, что Бёрд стремилась скрыть свои преступления, – о том, что Хилл хотелось оградить себя и дочь от общественного осуждения, Диксон не писал. Он считал, что Бёрд не имела достойного образования для лечения пациентов, особенно таких, как Шоу, которая была одновременно больна и беременна, и призвал «настоящих врачей города – тех, кто получил необходимое образование для своей деятельности, – выступить в защиту законной практики». Хотя в 1830–1840-е годы некоторые доктора, безусловно, выступали против специалистов без высшего образования, поскольку к ним обращалось все больше клиенток за прерыванием беременности, Диксон одним из первых представил дискуссию об абортах как противостояние акушерок без формального образования и врачей-мужчин – пусть и делал он это только за тем, чтобы привлечь внимание. Первых он описывал так: «Когда эти черти в юбках спешат отправить жертву на суд Божий, они запирают ее в ящик и выносят под покровом ночи – из-за страха позора, связанного с рождением незаконнорожденного ребенка!!!!»[124]

На следующей странице Диксон напечатал анонимное письмо во всю страницу, шириной в три колонки, которое, скорее всего, написал сам. Автор послания возмущался деятельностью акушерки и благодарил журналиста за проделанную работу, которая «открывала глаза на истинное лицо миссис Бёрд, мадам Рестелл и других и привлекала общественное внимание к их отвратительному и порочному занятию». Бёрд в это время находилась в затруднительном положении из-за помощи Шоу в рождении ребенка, который все еще был жив, но в письме основное внимание уделялось действиям акушерки в качестве специалистки по абортам: «Какую услугу предлагает миссис Бёрд? Без всяких сомнений, это аборт – убийство эмбриона в утробе матери». Затем автор заявлял, что процедура по прерыванию беременности слишком рискованна, даже если ее проводит врач с медицинским образованием. Это было неправдой. Аборты проводились уже давно, в случаях, когда беременность угрожала жизни женщины. В медицинских учебниках довольно подробно описывались различные способы вызвать выкидыш. Однако, основываясь на этой лжи, журналист задавал риторический вопрос: «Но разве вообще возможно, чтобы женщина обладала знанием, которое не имел опытный работник медицинского сообщества?» Среди многочисленных доводов автора против абортов было его убеждение в том, что женщины просто непригодны для любой врачебной практики. Позже в письме, явно противореча самому себе, Диксон написал: «Если кто-нибудь спросит, преуспела ли миссис Бёрд в проведении абортов, я отвечу да, поскольку заинтересовался этим вопросом и ознакомился с подробностями». Это странное противоречие он объяснял тем, что, независимо от успешности процедуры, Бёрд всегда причиняла сильную боль, и некоторые из пациенток не выживали[125].

Затем журналист заявил, что Бёрд взимала разные суммы с клиентов, что он изобразил как систему вымогательств, но на самом деле было «скользящей шкалой». Богатые платили больше. Но и бедным Бёрд не отказывала. Диксон рассказал, что некоторые работали в доме акушерки в обмен на ее услуги, хотя сформулировал это так: «Нет ничего необычного в том, что одна или несколько девушек надрываются против своей воли под ее деспотичным взглядом». Другими словами, те молодые женщины, которые вообще не могли позволить себе заплатить, обменивали помощь по дому – уборку, готовку и шитье – на услуги Бёрд. То, что мужчина назвал эксплуатацией, лучше рассматривать как готовность Бёрд принять даже самых бедных пациенток. Письмо Диксона было довольно длинным, и автор всячески изощрялся, чтобы Бёрд оказалась виноватой даже в изначальной проблеме – внебрачной беременности, для устранения которой ее нанимали: «Именно ее обман плодит жертв, и из самых низменных побуждений она манит их в свои сети – ее происки увенчаны коварством и грабежом». Журналист поставил все с ног на голову и оставил за скобками тот факт, что акушерки, подобные Бёрд, появились из-за подобного рода спроса, а не наоборот[126].

«Дело мадам Рестелл». На этой карикатуре, изображающей мадам Рестелл (в центре) и миссис Бёрд (справа), предположительно описаны все способы, которыми женщины-врачи убивали зародыши, детей и их матерей. Иллюстрация из выпуска Dixon’s Polyanthos от 3 апреля 1841 года, с. 97

Диксон считал, что смерть Марии Шоу стала началом конца для миссис Бёрд: «Эта мерзкая сводница, эта гнусная прохвостка больше не будет безнаказанно покушаться на жителей нашего города. Алтарь семьи должен быть под стражей – нельзя лишаться невинности и девственной чистоты вне брака – нужно поддержать всех оскорбленных и обворованных – яд, распространяющийся по нашим артериям, должен раствориться панацеей». Затем Диксон предрекал, что ее дом будет полон шпионов, которые попытаются уничтожить ее. Мечтам автора не суждено было сбыться, по крайней мере, в ближайшее время[127].

На первой полосе следующего номера The Polyanthos появилась еще одна карикатура. Заголовок гласил «Дело мадам Рестелл» (The Case of Madame Restell): всего за неделю до выпуска газеты ее задержали за аборт Энн Марии Пёрди. Однако на рисунке появилась и миссис Бёрд. Художник изображает ее справа, она стоит с птичьей головой на доске, на которой указан ее адрес, Оливер-стрит, 18. В центре находится мадам Рестелл в платье с маленькими гробами на подоле. Смерть в образе высокого скелета наблюдает за множеством других скелетов поменьше, большинство из которых – младенцы, но есть и взрослая женщина, которая изображена с близнецами. Все умерли от рук акушерки. Наконец, видно, как к Рестелл подходит молодая женщина, держащая в бутылке труп младенца. Изображение сопровождали пять строф стихотворения, каждая из которых посвящалась одному из персонажей карикатуры. Пожалуй, больше всего заслуживают внимания слова, произнесенные тремя умершими плодами в левой части карикатуры:

А покойная женщина говорит так:

Карикатуры и статьи о Бёрд, Рестелл и позже Костелло, несмотря на признание различий между ними, предъявляли им одни и те же обвинения: они были некомпетентны, они склоняли к блуду и убивали людей[128].

Художник изобразил скелетами и зародыши, и появившихся на свет младенцев, что, пусть даже ради яркой картинки, размывало границы между плодом размером, возможно, не больше фасолины, погибшим из-за абортивного средства, и полностью сформированным ребенком. Некоторые историки относят повышенный интерес к судьбе плода, свойственный противникам абортов, к концу XIX века, однако подобные статьи и художественные произведения, пусть даже нацеленные в первую очередь на продажу газет, показывают, что уже в начале 1840-х годов противники абортов вполне спокойно сравнивали плод с младенцем.

* * *

В тот же день, когда газета The Polyanthos объявила, что миссис Бёрд «скрылась» после обвинений в адрес Марии Шоу (в статье под названием «Бёрд[129] упорхнула» (Flight of a Bird), разумеется, с изображением птицы), появилось упоминание о мадам Костелло также в форме стихотворения:

Автор стихотворения обвинял всех троих в том, что они стремились превратить Нью-Йорк в «город мертвецов». Диксон не чуждался гипербол[130].

Когда журналист приравнял Костелло к Бёрд и Рестелл, то признал ее центральную роль как женщины-врача в быстрорастущей сфере репродуктивных услуг довоенного Нью-Йорка. Настоящее имя мадам Костелло было Кэтрин Максвелл. Она родилась в 1795 году в Бостоне и при рождении была названа Кэтрин Кэшдоллар (иногда пишется Керсталлер). Ее первым мужем стал Джейкоб Уэвервакс. Он покончил жизнь самоубийством в 1831-м, оставив жену по меньшей мере с тремя дочерями – Анной, Марией и Маргарет. Спустя некоторое время женщина снова вышла замуж – за человека по имени Дэниел Эймс, а затем, после его смерти, за Уильяма Максвелла. Примерно в 1840 году Кэтрин переехала в Нью-Йорк, где жила на Лиспенард-стрит, 34, всего в одном квартале от угла Чёрч и Канал, в районе, который сейчас называется Трайбека. Ее дом находился по соседству со станцией подземной железной дороги на Лиспенард, 36, где аболиционист Дэвид Рагглз управлял типографией и разместил управление Нью-Йоркского комитета бдительности и где в 1838-м скрывался Фредерик Дуглас после побега из рабства. В городских справочниках мадам Костелло значилась как «Кэтрин Костелло, вдова Дэниела», хотя в переписи указано, что ее муж Уильям жил с ней, пока она не умерла в 1876-м. Акушерка начала рекламировать свои услуги в начале 1840 года. Как и Рестелл, она предлагала «женские таблетки для месячных», «признанные главными врачами Соединенных Штатов как лучшее лекарство для тех, кто боролся с естественными недугами». Также она управляла роддомом, где принимала пациенток, которые хотели избежать «внимания близких» от всех, кто заметил бы беременность. Акушерка предоставляла питание и «лучшие медицинские услуги». Диксон считал Костелло «скромным подобием мадам Рестелл, но без ее таланта и порочности». Также Диксон верил, что Кэтрин Максвелл, скорее всего, продавала средства, не содержащие каких-либо лекарственных веществ. Газета The New York Sporting Whip, напротив, полагала, что акушерка действовала осторожнее, чем Рестелл, «и не рассказывала всем, что проводила аборты»: такое представление о ней было в 1843 году. Тем не менее очевидно, что Кэтрин Костелло также занималась прерыванием беременности на Лиспенард-стрит, 34. Кроме того, она гораздо чаще попадала в стычки с законом, чем Рестелл[131].

Акушерки напрямую соперничали друг с другом в объявлениях. В 1841 году в ответ на публикацию конкурентки Рестелл заявила, что все женские таблетки для месячных, кроме продаваемых ею, поддельные. Костелло в ответ назвала свои лекарства «подлинными». Рестелл ответила более длинным объявлением:

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ЖЕНЩИНАМ. СТОЛЬ РАЗНООБРАЗНЫ и отчаянны способы, к которым прибегают невежественные и бесстыжие обманщики с целью навязать средства покупательницам, что мадам Рестелл считает себя обязанной предостеречь их. <…> Женщины, следовательно, не должны быть обмануты теми, кто слишком невежественен и бездарен, чтобы открыть и представить публике ценное лекарство, но при этом достаточно подл и бессовестен, чтобы подсовывать жалкие подделки и копии подлинного препарата ничего не подозревающим простым людям.

До сих пор непонятно, была ли на самом деле необходимость в такой жесткой конкуренции среди женщин-врачей. Похоже, что они не испытывали недостатка в пациентках, нуждавшихся в их помощи. Можно предположить, что целью противостояния Костелло и Рестелл было сохранение репутации. В частности, Рестелл стремилась отделить свою деятельность от того, что она считала некачественными услугами, предоставляемыми Костелло. Рестелл хотела, чтобы общество воспринимало ее как настоящую женщину-врача, а не шарлатанку[132].

Все три акушерки взяли псевдонимы, которые выполняли ряд функций. В случае с мадам Костелло и Рестелл использование слова «мадам» и европейских фамилий ассоциировалось с определенным шармом и авторитетом, а в случае с Рестелл, по крайней мере, псевдоним был связан с предысторией вымышленной бабушки-парижанки. Также все трое утверждали, что проходили обучение в больницах, к которым американские женщины той эпохи не имели доступа, что создавало впечатление, будто акушерки более компетентны. Возможно, благодаря псевдониму несколько работниц играли роль «мадам Рестелл» или «миссис Бёрд» и удовлетворяли потребности клиента – имя обозначало услуги, предоставляемые в этом доме, а не одного конкретного человека. И, наконец, псевдоним защищал от закона – например, Рестелл иногда заявляла в суде, что на самом деле ее звали Энн Ломан. Однако примечательно, что газетчики и правоохранительные органы довольно быстро узнали настоящие имена. В официальных протоколах судебного разбирательства по делу Рестелл обычно использовались оба варианта. Единственный недостаток псевдонимов заключался в том, что они не позволяли акушеркам полностью взять на себя ответственность за свою работу – удовлетворять потребности тысяч пациенток. Используя вымышленные имена, женщины частично признавали, что их ремесло было не просто преступным, но и постыдным.

У Костелло и Бёрд регулярно возникали проблемы с законом, причем у первой гораздо чаще, потому что она намного дольше работала. Более того, обе акушерки были определенно менее талантливы, чем Рестелл, как в медицинской практике, так и в управлении своим бизнесом. В результате трех крупных судебных процессов в период с 1843 по 1846 год Бёрд и Костелло оказались за решеткой. Хотя обвинительный приговор в делах об абортах был редкостью, потому что эту процедуру окружала завеса секретности, ко всем трем случаям привели вполне тривиальные обстоятельства.

Первое дело касалось Костелло. В субботу, 2 марта 1843 года, она была арестована за прерывание беременности молодой француженки по имени Зульма Мараш. Также власти взяли под стражу ее жениха Наполеона Ларе и соседку с верхнего этажа Кэтрин Геталь, которых обвинили в соучастии. Случай выделялся тем, что Мараш опубликовала в The Herald детальное описание событий со своей точки зрения: так окружающие узнали подробности об аборте. По словам девушки, она согласилась на секс с Ларе после его обещания жениться на ней. Когда француженка забеременела, любовник нарушил клятву и настоял, чтобы она приняла абортивное средство, которое он приобрел у врача на Рид-стрит. После многочисленных попыток прервать беременность с помощью различных лекарств под наблюдением Геталь, которые ни к чему не привели, Ларе попросил Мараш обратиться к мадам Костелло на Лиспенард-стрит, 34, чтобы та «вынула ребенка». Мужчина угрожал отравить Зульму, если она откажется. Непонятно, говорила ли девушка правду, когда утверждала, что Геталь и Ларе различными способами вынудили ее прервать беременность. Все выглядело убедительно, но когда Мараш подчеркивала, что не хотела делать аборт, то тем самым пыталась частично обелить свое имя. Также ее слова прекрасно вписывались в стереотип о невинной молодой женщине, которую соблазнили обещанием выйти замуж, а потом заставили вызвать выкидыш, – история, на которую опирались газетчики и другие, когда обвиняли акушерок, которые проводили аборты, в развращении нью-йоркской молодежи[133].

14 февраля 1843 года Мараш навестила мадам Костелло, которая вызвала выкидыш, а позже плод вышел у пациентки дома. После беременности и аборта Ларе разорвал помолвку с ней, что побудило Зульму подать гражданский иск против бывшего любовника за нарушение обещания. В деле упоминался аборт, поэтому в декабре 1843 года окружной прокурор Нью-Йорка Джеймс Уайтинг допросил девушку и выдвинул обвинения против Костелло, Ларе и Геталь. Все трое были арестованы и вскоре освобождены под залог[134].

Судебный процесс над Костелло, Геталь и Ларе состоялся только в конце марта 1844 года. Защита Костелло строилась на показаниях ряда свидетелей, подтвердивших ее алиби: 14 февраля она находилась в Ньютоне, штат Массачусетс. Дочь, зять и владелец платной конюшни заявили, что встретили ее в городе на выходных с 12 по 14 февраля, а повар утверждал, что в тот день она уехала из Нью-Йорка. 23 марта окружной прокурор Уайтинг выступил перед присяжными заседателями, подробно описал действия Мараш и опроверг показания всех свидетелей, выступавших на стороне Костелло. Присяжные совещались в течение 30 минут и признали всех троих обвиняемых виновными. Вскоре Костелло опубликовала в газете The Herald письмо в свою защиту, в котором отметила, что ее адвокат собирался подать апелляцию в Верховный суд штата Нью-Йорк, и утверждала, что суд общей юрисдикции допустил процессуальную ошибку и «вердикт противоречил закону». Женщина сообщала, что «к сведению всех читателей и тех, кто в настоящее время не знаком с ней, она продолжала свою деятельность, как и прежде». Спустя десять дней власти приговорили Ларе к двум месяцам заключения в окружной тюрьме и оштрафовали на 250 долларов, а с Геталь, в отношении которой присяжные призвали суд проявить милосердие, взыскали всего 25. Костелло оставалась на свободе под залог, пока ожидала результатов рассмотрения апелляции. В мае 1845 года Верховный суд Нью-Йорка отклонил одно из возражений, выдвинутых адвокатом, но подтвердил, что суд первой инстанции допустил процессуальную ошибку. Верховный суд постановил назначить Костелло новый судебный процесс, хотя из-за смены окружных прокуроров он, похоже, так и не состоялся. Мадам Костелло избежала тюремного заключения. По крайней мере, на этот раз[135].

В разгар этих судебных разбирательств миссис Бёрд и мадам Рестелл снова стали объектами расследования. 15 апреля 1844 года молодая женщина по имени Элиза Мансон умерла в доме миссис Бёрд после аборта. Как и в случае с Мараш, любовник соблазнил девушку и бросил, хотя решение прервать беременность она приняла самостоятельно. Уроженку Нью-Хейвена, штат Коннектикут, совратил мужчина по имени Джеймс Фрейзи, ювелир из Плейнфилда, штат Нью-Джерси, проживавший на тот момент в Ньюарке. В декабре 1843 года Мансон узнала о беременности и отправилась в Нью-Йорк к мадам Рестелл, увидев ее объявления в газетах. Поначалу было непонятно, что связывало двух женщин-врачей, пока журналисты не сообщили, что после процедуры у Рестелл «[Мансон], однако, не поправилась, а продолжила ослабевать, пока несколько недель спустя не обратилась за помощью к миссис Бёрд». Наступил апрель 1844 года, прошло примерно четыре месяца после предполагаемого аборта у Рестелл. Бёрд опасалась, что пациентка умирает, и вызвала доктора. Джеймс Суини подтвердил скорую смерть и сообщил об этом полицейским, которые направили коронера для осмотра умирающей. На основании этого обследования и показаний Мансон власти задержали Рестелл и привели к потерпевшей, которая опознала акушерку как врача, который сделал ей аборт, и сказала, что «это та женщина, которая проводила операцию». Рестелл доставили в «Гробницы», а Элиза скончалась 15 апреля в четыре часа утра[136].

У заявления покойной был один явный недостаток: она солгала. По всей видимости, миссис Бёрд убедила Мансон обвинить Рестелл, а не ее, в совершении аборта, даже если факты доказывали обратное. Пациентка утверждала, что посетила Рестелл в декабре, но уже был апрель. Если девушка умерла от осложнений, связанных с хирургическим абортом, гораздо более вероятно, что операция состоялась незадолго до ее смерти, а не четыре месяца назад. Однако именно Рестелл оставалась заключенной в тюрьме, пока нью-йоркские газеты освещали это дело. Вероятно, акушерка была вне себя от гнева, ведь Бёрд переложила на нее – и ее репутацию – вину за смерть Мансон.

16 апреля коронер возобновил расследование смерти девушки, вызвав ряд свидетелей, которые знали жертву. Домовладелица и друг сказали, что видели Мансон ранее в том же году и что она, по-видимому, не жаловалась на здоровье. Следующим выступил Суини, который присутствовал при смерти пациентки. Врач констатировал, что причиной смерти, которую к тому времени подтвердило вскрытие, стало воспаление поврежденной матки, усугубленное тем, что в ней осталась плацента. Как он рассказал: «Я уже 22 года занимаюсь акушерством и никогда не видел, чтобы аборт имел летальный исход». Когда присяжные спросили Суини о сроках проведения процедуры, он объяснил, что не верил, что плацента появилась в апреле, если беременность прервали в декабре. «Беспокойство, проявленное миссис Бёрд с целью заставить меня поверить, что мадам Рестелл совершила аборт, который привел к заболеванию в организме умершей, натолкнуло меня на мысль, что она сама вызвала выкидыш»[137].

18 апреля газета The New York Herald сообщила, что «на основании показаний достоверно установили, что аборт был произведен в этом доме [на Оливер-стрит, 18] миссис Бёрд, у которой была возможность скрыться, в то время как коронер, его помощники и представители правосудия прилагали все усилия для ареста мадам Рестелл, которая, как следует из свидетельств, не имела никакого отношения к смерти покойной». 17 апреля во второй половине дня появились и другие факты, которые лишь подтвердили полученные ранее. Рэндольф Л. Примроуз, друг Мансон и кузен Джеймса Фрейзи (предполагаемого отца), утверждал, что девушка по секрету рассказала ему, зачем пошла к миссис Бёрд. Мужчина навещал Элизу на Оливер-стрит, 18 как до, так и после проведения операции[138].

Также Примроуз сообщил, что Мансон обязывалась заплатить акушерке 30 долларов за аборт и проживание в доме и ей пришлось бы поработать у нее швеей, «чтобы никто ничего не заметил». Друг покойной нарисовал печальную картину последних дней жизни девушки. Она боялась и миссис Бёрд, и ее сына, который жил с ней. Даже за несколько дней до того, как акушерка сбежала, никто не ухаживал за Мансон, хотя она все еще не оправилась от процедуры[139].

На следующий день коронер вызвал следующего свидетеля – Гершома Фрейзи, брата Джеймса. Впервые он встретился с Элизой пять или шесть недель назад и рассказал следствию следующее:

Она сказала мне, что забеременела от моего брата, <…> и поделилась, что четыре года назад родила ребенка, который прожил семь месяцев; <…> затем она сообщила, что в положении и намеревалась прервать беременность; она хотела, чтобы я пошел с ней к миссис Бёрд, чтобы та сделала аборт, или проводил ее до нужного дома; я отказался, так как, по моему мнению, посещение такого дома наказывалось заключением в тюрьме штата; Элиза возразила, что опорочила репутацию три или четыре года назад, родив ребенка, и скорее умерла бы, чем снова оказалась в такой ситуации; в то время она боролась с искушением покончить с собой.

Мансон была лишь одной из многих женщин, которые, обладая некоторыми социальными свободами, но не имея надежных средств контрацепции, оказались в ужасных обстоятельствах. Некоторые утверждали, что Джеймс Фрейзи обещал жениться на ней, а затем нарушил слово. Гершом опроверг слухи, но подтвердил, что брат признал отцовство. У девушки уже был внебрачный ребенок, не говоря уже о том, что он умер, и она не хотела снова проходить через подобное. Она пошла бы на что угодно, чтобы избавиться от этой беременности[140].

Последним свидетелем на допросе коронера был доктор Джон К. Питерс, который проводил вскрытие. Он заключил, что покойная была беременна в течение последних четырех недель и что повреждения нельзя было объяснить абортом, проведенным в декабре прошлого года. Врач обнаружил, что матка была полностью цела, хотя и в два раза больше нормы. Он дал понять, что при правильном проведении операция «не оставит следов вмешательства на матке». Так было и в случае с Мансон. Однако причиной смерти стало обильное кровотечение, вызванное перитонитом. На тот момент слова доктора едва ли имели значение, поскольку большинство сходилось во мнении, что основные факты указывали на то, что миссис Бёрд сделала девушке аборт. Присяжные коронера удалились на полтора часа и вынесли следующий вердикт:

Болезнь Элизы Энн Мансон была вызвана повреждениями, полученными в результате аборта, произведенного Маргарет Доусон, также известной как миссис Бёрд, насильственным путем, и последующим отсутствием надлежащего ухода, за который отвечал Фрэнсис Кауинг [сын миссис Бёрд], по крайней мере, постфактум, от чего в ходе расследования погибла вышеупомянутая пациентка.

Разумеется, заключение дал всего лишь коронер. Для привлечения акушерки к ответственности все равно следовало провести уголовное разбирательство. Власти выдали ордеры на арест Маргарет Доусон и ее сына и дочери, Фрэнсиса и Альбертины Кауинг, которых взяли под стражу. Также после оглашения вердикта мадам Рестелл вышла на свободу, однако миссис Бёрд скрылась[141].

Наконец, в пятницу, 17 мая, миссис Бёрд сдалась властям и была отпущена под залог. Также поступили с ее детьми. В пятницу, 13 сентября 1844 года, начался судебный процесс. На нем присутствовали те же лица, что и на допросе коронера, и их показания по большей части оставались последовательными. На второй день защита занесла в протокол показания Элизы Энн Мансон, которые она дала перед смертью, а затем присутствующие очень долго слушали свидетелей, которые подтвердили тот факт, что власти выдвинули обвинение мадам Рестелл, хотя оно в значительной степени основывалось на словах миссис Бёрд, полученных в марте. В конечном счете защита вызвала специалиста, чтобы тот опроверг более ранние медицинские свидетельства, но, как пояснила газета The Herald, «он, однако, только подтвердил их, сказав, что из показаний врачей пришел к заключению, что роды должны были пройти совсем недавно». После этого адвокат защиты выступил от имени подсудимой, рекордер обратился к присяжным с напутственным словом, и они удалились для обсуждения. Они довольно быстро вынесли обвинительный вердикт, и исполнение приговора было отложено, чтобы защита могла составить список возражений. Неизвестно, отказалась ли Бёрд подавать апелляцию или Верховный суд быстро отклонил ее; в любом случае в середине октября, через месяц после вынесения, приговор привели в исполнение. Акушерка заплатила 250 долларов и отправилась в городскую тюрьму – на острове Блэквелл – на шесть месяцев. В большинстве источников о вынесении приговора ясно говорилось, что суд проявил снисходительность «ввиду преклонного возраста заключенной (ей было 70 лет), но в подобных случаях власти решительно назначали наказание по всей строгости закона». Неясно, признали ли присяжные детей акушерки виновными, и если да, то какой им вынесли приговор[142].

К началу 1845 года, когда миссис Бёрд находилась в тюрьме, редкая неделя обходилась без упоминания в новостях какого-нибудь случая, связанного с абортом. Костелло, Рестелл и другие акушерки продолжали регулярно размещать объявления в газетах – женщины-врачи боролись за укрепление своего положения. К тому времени миссис Бёрд уже один раз отсидела в тюрьме, а власти предъявляли обвинения Костелло и Рестелл, они предстали перед судом и получили приговоры, котором затем отменились. Также можно вспомнить Мэри Роджерс, которая исчезла и умерла в 1841 году, что совпало с судебным процессом над Рестелл. К 1845-му пациентка стала ассоциироваться в сознании многих жителей Нью-Йорка с абортами отчасти благодаря рассказу Эдгара Аллана По «Тайна Мари Роже», в котором автор намекал, что причиной смерти стал неудачный аборт, проведенный Рестелл. Также журналисты и некоторые врачи продолжали призывать законодателей города принять более суровые законы, касающиеся абортов, хотя и Костелло, и Рестелл вышли на свободу не из-за неэффективности правовых норм, а, скорее, из-за процедурных ошибок во время судебных процессов[143].

В тот период не только Нью-Йорк менял законы, касающиеся абортов. В январе 1845 года Массачусетс принял закон, согласно которому даже попытка прерывания беременности считалась мелким правонарушением, наказуемым тюремным заключением на срок от одного до семи лет и штрафом в размере до 2000 долларов. Если женщина умирала в результате операции, то дело рассматривалось как тяжкое преступление. Когда власти принимали более строгие законы, то давали понять, что больше не намерены мириться с подобной деятельностью[144].

Всего через несколько месяцев Нью-Йорк последовал примеру Массачусетса. 13 мая 1845 года губернатор подписал закон о пересмотре положения 1829-го, которое было отменено новым нормативным актом. Документ был передан в медицинский комитет законодательного органа, прежде чем попал в судебный, который обычно обладал полной властью, когда дело касалось нормативных актов, связанных с преступлениями. Такой порядок рассмотрения показал, что лечащие врачи Нью-Йорка приняли непосредственное участие в создании этого закона. Задолго до того, как Американская медицинская ассоциация разработала стратегию по запрету абортов, специалисты объединились, чтобы подобная практика прекратила свое существование. Закон «О наказании за совершение абортов и другое» отличался от предшественника двумя важными пунктами. По сути, первый раздел повторял положение 1829 года, которое объявляло непредумышленным убийством второй степени совершение аборта, хирургического или медикаментозного, женщине, у которой плод начал шевелиться. Однако второй раздел сосредоточился на фармацевтах: там было сказано, что продажа абортивных средств считалась преступлением, наказуемым заключением сроком от трех месяцев до одного года в окружной тюрьме. Важно отметить, что в этой части законодатели не уточняли, должен ли плод был двигаться, чтобы суд вынес обвинительный приговор. Первый раздел касался беременности, когда ребенок начинал двигаться, а второй – всех случаев. Поскольку никто не умел точно определять беременность на ранних сроках и женщина всегда могла заявить, что принимала средство, вызывающее месячные, для «устранения задержки», а не для прерывания беременности, применение этой части закона оказалось бы затруднительным. В третьем разделе уже было кое-что совсем новое. Он предусматривал уголовную ответственность за вызывание выкидыша самой женщиной, будь то хирургическим способом или путем приема абортивных средств. Преступление влекло наказание в виде штрафа в размере до тысячи долларов и заключения в окружной тюрьме на срок от трех месяцев до одного года. Как отметил историк Джеймс Мор, законодатели признали, что пусть даже проведение аборта считалось преступлением, врачи продолжали проводить такую процедуру, поэтому следовало удерживать женщин от обращения за помощью, назначив уголовную ответственность для самих пациенток. В то время как газеты долгое время изображали врачей, проводящих аборты, как наживающихся на беременных, иногда в сговоре с мужчинами, которые соблазняли их, криминализация получения услуги была признанием того, что многие женщины сами стремились прервать беременность. Хотя закон упирал на безопасность, между строк читались две новые истины: замужние дамы стремились ограничить размер семей и их одинокие сестры занимались сексом вне брака. Законодатели решили, что наказание послужило бы сдерживающим фактором для женщин обеих категорий. Положение 1845 года одновременно расширило список действий, рассматриваемых как преступление, чтобы привлечь к ответственности женщин, которые шли на аборт, и ужесточило различные формы наказания[145].

После принятия нового законодательства одной из первых обвиняемых, которые предстали перед судом, стала не кто иная, как мадам Костелло. Полицейский по имени А. М. С. Смит расследовал предполагаемое захоронение и продажу тела мужем Костелло, Уильямом Максвеллом, предположительно пациентка умерла во время аборта или родов, но полицейский наткнулся на другое дело, связанное с Эмили Добсон. Газета The New York Evening Post утверждала, что в апреле 1844 года 17-летняя девушка нанялась помощницей в галантерейный магазин некоего Чарльза Мейсона на авеню Д. Также она работала в доме владельца, помогая его жене и троим детям готовить и убирать. Она стала проводить больше времени с семьей, и в конечном счете «красота девушки пробудила в мужчине желания, которые не сдержала ее невинность». Ему удалось соблазнить Эмили, связь продолжалась несколько месяцев, пока Мейсон не испугался, что кто-то может раскрыть их отношения. Весной 1845 года он отвез Добсон к мадам Костелло, которая прервала беременность. Девушка лежала в заведении и восстанавливалась, пока ее родители не поняли, что ее нет в доме владельца магазина, и не забрали ее домой. Позже тем же летом власти выдали ордеры на арест Мейсона, Костелло и Максвелла (за незаконную продажу тела). 26 августа полицейские задержали Костелло, поместили в тюрьму «Гробницы» и установили за нее залог в размере 6000 долларов[146].

В начале сентября большое жюри вынесло обвинительные заключения против Костелло и Мейсона, поэтому они должны были оставаться в заключении, пока кто-то не заплатил бы за них. К середине сентября акушерка вышла из тюрьмы под залог, а затем вновь попала туда, когда ее поручитель отказался от нее, осознав «чудовищность ее преступлений». Адвокат предлагал снизить сумму, утверждая, что пресса уже осудила Костелло, но суд отказал в прошении. Наконец, 2 октября, чуть более чем через месяц после ареста, обвиняемая вышла на свободу, потому что за нее заплатил Оливер Джонстон, владелец винного магазина на Маркет-стрит. Вполне возможно, что женщина подкупила его, чтобы он выступил в качестве поручителя[147].

Судебный процесс начался 12 февраля, и главными свидетелями обвинения были Эмили Добсон и ее мать. В начале судебного процесса сама девушка попросила о присутствии мэра, потому что «испытывала уверенность в его желании и способности уберечь ее от самообвинения и дала бы показания свободно и в полном объеме, находясь рядом с ним и под его защитой». Для выступления «она надела опрятное платье из темного шелка, бархатную шаль и шляпку, а также зеленую вуаль, которая отлично скрывала черты лица от взглядов толпы». Суд пояснил, что Добсон могла проигнорировать любой вопрос, который уличил бы ее в совершении преступления, но не имела права уворачиваться от вопросов, которые «посрамили» бы ее. Конечно, эти два условия были неразрывно связаны, позор внебрачного секса и последующая беременность сами по себе вели к аборту. В ходе судебного разбирательства Эмили неоднократно отказывалась отвечать на определенные вопросы, и окружной прокурор и судья спорили о том, допустимо ли подобное поведение. После отказа ответить на последний вопрос в конце дня дачи показаний она была заключена под стражу на время судебного разбирательства. Из-за нового закона возникла сложная ситуация: врач, делающий аборты, привлекался к уголовной ответственности, потому что пациентки выступали в качестве свидетелей, но они бы не дали показания, если бы власти могли обвинить их на основании сказанного. Таким был первый процесс после принятия правового акта, но судебная практика в XIX веке показала, что прокуроры Нью-Йорка в большинстве случаев не выдвигали обвинения против женщин, совершавших аборты, хотя по закону имело на то полное право[148].

Если не считать отказа Добсон полноценно участвовать в качестве свидетеля, само судебное разбирательство не столкнулось с особыми трудностями и продолжалось всего четыре дня. Процесс ознаменовался другим важным событием – по крайней мере, для радостных газетчиков – адвокат бросил мадам Костелло в первый же день дачи показаний. Второй защитник также отказался от работы, и суду пришлось назначить Лоренцо Б. Шепарда. Даже он хотел, чтобы «представители прессы и общественности четко уяснили, что он участвовал в этом деле в качестве адвоката по решению суда и не имеет права отказаться от должности». Два главных свидетеля – Эмили и Эбигейл Добсон, ее мать, – ответили на ряд вопросов, призванных подтвердить основные детали произошедшего. Эбигейл просто сослалась на то, что не знала о визитах дочери к Костелло и их причинах, но подтвердила, что Мейсон посещал семью Добсон в Хобокене и обещал деньги – она называла сумму от 150 до 400 долларов – в обмен на отказ от дачи показаний[149].

Эмили рассказала, что трижды посещала акушерку, но отказалась сообщить, зачем приходила к ней. Вопросы и ответы порой граничили с абсурдом, поскольку обвинение пыталось заставить девушку признаться в том, что, по мнению всех присутствующих в зале суда, считалось абортом, но Добсон, следуя совету назначенного ей адвоката, не хотела говорить прямо, опасаясь впутать себя в это дело. В какой-то момент Эмили стало плохо «от жары в переполненном зале», и свидетельница ненадолго вышла. В совокупности показания девушки давали понять – ничего не говорилось прямо, – что она забеременела от Чарльза Мейсона, он дал ей таблетки от Костелло, вызывающие выкидыш, которые Эмили приняла, но они не сработали. Далее она навестила акушерку, которая посоветовала вернуться через неделю, и тогда прервала беременность. На следующий день Добсон стало плохо, она вернулась к Костелло и оставалась у нее три дня, в течение которых случился выкидыш[150].

В понедельник, 16 февраля, четвертый и последний день судебного разбирательства, большинство выступлений были процедурными: адвокаты спорили, какие показания считались приемлемыми и какие напутствия следовало дать присяжным. Сторона защиты предвидела, что обвинению требовалось больше времени на представление доказательств, и вызвала только одного свидетеля – врача, чьи показания могли бы поставить вопрос о том, начал ли шевелиться плод Добсон. После этого судья выступил с напутственным словом перед присяжными, оговорившись, что из слов выступающих стало ясно, что предполагаемый аборт был совершен до принятия нового закона. Однако не все было потеряно; по словам судьи Ингрэма, «инкриминируемое преступление было наказуемо по общему праву, и, если присяжные убедятся в виновности подсудимых, обвинительный вердикт может быть вынесен в соответствии с общим правом. Присяжные должны удостовериться, во-первых, в том, что девушка была беременна, и, во-вторых, в том, что обвиняемые пытались сделать аборт или действительно провели его. Если эти факты будут доказаны, суд будет обязан вынести обвинительный приговор». Хотя газеты не приводили точных формулировок, судья Ингрэм, возможно, намекнул, что для вынесения обвинительного приговора необходимо было установить, что плод Добсон начал шевелиться, поскольку только в таком случае применялось наказание по общему праву. Присяжные совещались не более десяти минут и почти сразу признали обоих подсудимых виновными. Хотя адвокаты Костелло и Мейсона просили отложить вынесение решения до конца срока полномочий суда данного состава, чтобы защита подготовила список возражений, судья Ингрэм решил не терять время даром и немедленно объявил приговор. Мейсон обязывался заплатить штраф в размере 250 долларов и провести четыре месяца в тюрьме. Костелло должна была заплатить столько же и отправиться в заключение на шесть месяцев, также на острове Блэквелл[151].

В нескольких газетах отметили, что наказание оказалось не таким суровым, как хотелось надеяться. Как написала The New York Daily Herald: «Один случай аборта наказан, хотя и слишком мягко. Однако остается надеяться, что даже незначительная мера ответственности возымеет должное действие». В последующие месяцы издания отмечали, что на острове Блэквелл с мадам Костелло обращались гораздо лучше, чем с другими заключенными. Газета The Brooklyn Evening Star утверждала, что тюремная надзирательница миссис Бейкер «сняла постельное белье со своей кровати, чтобы отдать гостье, повесила в ее комнате шторы и в остальном улучшила положение». The Evening Post сообщила, что если мадам Костелло и приходилось надеть тюремную форму, то заключенная «умудрялась скрывать ее самым изобретательным образом. Когда мы увидели акушерку, она прогуливалась по территории в красивой шали и шляпке и выглядела такой же en bon point[152], как и раньше». Анонимная корреспондентка, представившаяся как «женщина», написала редактору The Tribune и рассказала, что посетила остров Блэквелл и побывала на экскурсии по женским рабочим помещениям, где увидела Костелло, которая сидела в стороне, читала газету, снова будучи одета в обычную одежду. Как написала журналистка: «У мадам Костелло есть деньги. Кому же дали взятку? Можно ли допустить такую коррупцию среди служащих наших государственных учреждений?»[153].

17 августа 1846 года Костелло уехала с острова Блэквелл, отбыв шестимесячный срок. Как сообщила газета The New York Evening Express, «вчера она прибыла в общество, чтобы возобновить и продолжить свои бесчинства». Вскоре после этого Кэтрин Максвелл отказалась от псевдонима «мадам Костелло», хотя в течение последующих десятилетий она продолжала давать объявления под настоящим именем, время от времени вступая в конфликт с законом[154].

После освобождения из тюрьмы миссис Бёрд, другая конкурентка мадам Рестелл, вела себя сдержанно и больше не рекламировала услуги в газетах. В архивах и городских справочниках указано, что она по-прежнему жила в Нижнем Ист-Сайде, в различных домах на Стэнтон и Мэдисон-стрит. Еще в 1862 году в справочнике Нью-Йорка по адресу Мэдисон-стрит, 242, значилось имя «Маргарет Дж. Бёрд, врач». Если ей действительно исполнилось 70 лет на момент вынесения приговора в 1844 году, то в начале 1860-х ей было бы почти 90. Возможно, ее дочь Альбертина возглавила семейное дело, взяв себе это имя, как ранее поступила мать[155].

К тому времени, когда миссис Бёрд и мадам Костелло вышли из тюрьмы, их славу уже затмила – в очередной раз – мадам Рестелл, которую в начале 1846 года обвинили в похищении живого ребенка у его матери.