В мае 1839 года Энн Мария Пёрди поняла, что находилась «в положении». Ей исполнился 21 год, и в ноябре они с супругом отметили три года брака. У нее был 10-месячный сын, и она «опасалась, что ей пришлось бы слишком рано прекратить кормить младенца грудью», если бы появился второй ребенок. В июле 1839 года настал роковой день, когда молодая мать поделилась своими переживаниями с прачкой по имени Ребекка, которая иногда приходила помочь. Работница спросила, слышала ли она когда-нибудь о «мадам Рестелл», Пёрди ответила, что нет. Ребекка упомянула о газетных объявлениях, размещаемых акушеркой, а после принесла ей один из выпусков The Sun. Девушка сказала, что ничего не поняла, поэтому прачке пришлось объяснить ей. Затем Ребекка добавила, что она знакома с женщиной на Малберри-стрит (Пёрди жила всего в одном квартале к востоку, на Мотт-стрит), которая посетила Рестелл и «получила помощь»[78].

Рассказ очень взволновал Пёрди, и следующим вечером она вышла из дома «под вымышленным предлогом», чтобы муж не узнал, что она задумала, и направилась в кабинет врача на Гринвич-стрит, 148. Когда она добралась, в комнате ожидания находились две женщины. Мадам Рестелл появилась из-за занавески и спросила, чем могла помочь девушке. Как только молодая мать рассказала о причине визита, акушерка попросила вернуться на следующий день с одним долларом и пообещала дать ей нужное средство. В назначенный срок женщина-врач продала клиентке «пузырек с жидкостью желтоватого цвета» за указанную сумму и посоветовала принимать по 15 капель «в сухом сахаре» три раза в день, «что должно вызвать выкидыш»[79].

Пёрди приняла дозу в тот вечер и один-два раза на следующий день, но почти сразу же «испугалась последствий» и послала за Ребеккой. Она велела не бояться, а также дала имя и адрес знакомой с Малберри-стрит, которая обращалась по тому же адресу. Вполне понятно, что женщина, к которой заявился незнакомый человек и начал задавать вопросы о запрещенных абортивных средствах, заявила, что не помнила ни о каких лекарствах и не могла ничего рассказать. Пёрди приняла решение: она больше не станет принимать препарат, пока не выяснит, что в него входит. Девушка решила отправить средство своему врачу, чтобы он определил состав и дал ей совет. Однако она не хотела признаваться ему в том, что пила эту жидкость, поэтому отправила «маленькую девочку, работавшую у нее, к доктору Марвину с пузырьком и его содержимым и попросила сказать врачу, что ее знакомая приобрела средство и намеревалась принимать его, но была бы благодарна, если бы он подсказал, что это». Мужчина передал через девочку записку, в которой объяснил, что жидкость представляла собой масло пижмы и скипидарный спирт, «один из самых опасных препаратов для женщин». Пёрди больше не принимала это лекарство[80].

19 июля, чуть более чем через две недели после первого визита к акушерке, Ребекка, афроамериканка, чья фамилия никогда не фигурировала в судебных протоколах, снова оказалась в доме Пёрди, выразила сочувствие ее положению и «снова посоветовала <…> обратиться к мадам Рестелл». Прачка вызвалась присмотреть за сыном, пока молодая мать будет у врача. Придя к Рестелл, девушка объяснила, что перестала принимать лекарство, потому что оно не помогло, и она попросила приготовить другое средство. Акушерка согласилась и сказала, что могла вызвать выкидыш «без боли и недомоганий» и клиентке не пришлось бы отлучать от груди маленького сына. На вопрос о цене Рестелл ответила, что обычно брала 40 или 50 долларов, а иногда и все сто; что могла бы позволить себе Пёрди? Когда та сказала, что бедна, женщина-врач согласилась провести процедуру за 20 долларов. Но пациентке все равно не хватало денег. Однако у нее был ломбардный билет на золотые часы, цепочку и два кольца. Примет ли его Рестелл как гарантию, пока Пёрди не соберет 20 долларов? Энн Ломан вышла за занавеску, чтобы с кем-то посоветоваться – вероятно, с мужем Чарльзом – затем вернулась и сообщила: если пациентка пообещает, что «расписка настоящая», то она возьмет ее и еще пять долларов. Девушка заверила, что расписка настоящая, и акушерка попросила прийти на следующий день, чтобы процедуру провела другая женщина. По сути, Рестелл пользовалась принципом «скользящей шкалы», когда назначала одну цену тем, кто имел достаточно средств, а с такими, как Пёрди, могла торговаться, причем им разрешалось платить за услугу в рассрочку[81].

На следующий вечер в восемь часов пациентка вернулась на Гринвич-стрит. Она прождала в «лавке» некоторое время, и наконец Рестелл пригласила ее за занавеску, где стоял мужчина. Скорее всего, это был муж акушерки, Чарльз. Его присутствие «очень встревожило» пациентку, у нее сложилось впечатление, что она находилась в «“плохом доме”, что у этого человека были какие-то недобрые намерения в отношении нее и что мадам Рестелл заманила ее туда с определенной целью». Супруги уверили ее, что нет причин для беспокойства, а затем Чарльз положил «руку ей на грудь и сказал жене: “Она лишь на третьем месяце беременности”». Рестелл поставила небольшую коробку и одеяло на пол и попросила Пёрди снять шляпу и лечь. Пациентка еще больше заволновалась, что мужчина «попытается вступить с ней в половое сношение», но они заверили ее, что не замышляли ничего плохого, и убедили «лечь на одеяло и положить голову на коробку». Когда женщина легла, Чарльз «наклонился, поднял одежду и <…> довольно глубоко засунул в тело руку или какой-то инструмент, и, судя по растяжению и давлению, [она] предположила, что это была рука, которая оставалась внутри около двух минут, после чего что-то, казалось, отделилось и вызвало волну боли». Рестелл посоветовалась с этим человеком, который заверил ее, что все прошло успешно, а затем сказал Пёрди, что ее самочувствие может ухудшиться через два-три дня и ей придется обратиться к врачу и найти кого-то для присмотра за сыном. Затем Рестелл предостерегла Пёрди, чтобы она никому не рассказывала «о случившемся, поскольку они нарушили закон и более серьезное наказание ожидало Пёрди, а не мадам Рестелл». Пациентка пообещала молчать. Также она рассказала, что отдала акушерке ломбардный билет и один доллар вместо пяти, обещанных накануне. Пёрди не могла расплатиться, но Рестелл и таинственный мужчина все же выполнили свою часть работы[82].

Аборты проводились по-разному, и способ, который применили «мужчина» и Рестелл, заключался в раздражении шейки матки или, возможно, ее стенки, что приводило к схваткам и выкидышу. Предположительно, супруги прокалывали околоплодный пузырь, что лишало плод всего необходимого для выживания. Они использовали такие инструменты, как кюретку (для выскабливания внутренней части матки) или буж (для стимуляции или раздражения ее шейки), или только руки. В большинстве случаев Рестелл не проводила полноценные аборты, особенно когда речь шла о сроке в четыре месяца или меньше. Аборты во втором триместре или позднее потребовали бы более специализированного оборудования, такого как щипцы, а также большего расширения шейки матки. Хотя такая процедура проводилась врачами в интересах здоровья женщин и Рестелл вполне могла обладать необходимыми инструментами и всеми знаниями для хирургического вмешательства, акушерка специализировалась на провоцировании выкидышей, а не полноценного прерывания беременности[83].

Используемый способ имел ряд преимуществ, например, не требовалось доставать плод в кабинете Рестелл. Скорее всего, большинство женщин уходили от нее все еще беременными и возвращались домой, где у них происходил выкидыш, который ничем не отличался от естественного, произошедшего вообще без какого-либо вмешательства. Однако, как Рестелл советовала Пёрди, могла потребоваться помощь врача, чтобы тот убедился, что плацента, или послед, вышла, иначе она могла вызвать заражение в утробе матери. Как и при естественном выкидыше, одни женщины нуждались в лечении, как Энн Мария Пёрди, а другие нет, особенно если срок был небольшим. Вопреки мифам об абортах XIX века, когда их проводили такие квалифицированные специалисты, как мадам Рестелл, процедура не была особенно опасной. Конечно, боль присутствовала, но, скорее всего, такая же, как при самопроизвольном выкидыше на сроке в несколько месяцев.

Рестелл переврала закон Нью-Йорка, когда сказала Пёрди, что более суровое наказание грозило ей, а не Рестелл. На самом деле, с 1839 года и до тех пор, пока законодательное собрание штата Нью-Йорк в 1845-м не изменило статьи об абортах (отчасти в ответ на тот самый случай), женщины не привлекались к уголовной ответственности; только сам врач. Любой, кто прерывал беременность, когда появлялись первые признаки шевеления плода, признавался виновным в непредумышленном убийстве и заключался в тюрьму штата на срок от четырех до семи лет. Аборт на более раннем сроке, как в случае с Пёрди, если она была всего на третьем месяце, расценивался как мелкое правонарушение, за которое назначался штраф в размере до 500 долларов, или следовало тюремное заключение сроком до года в окружной тюрьме, или и то и другое. Но понятно, почему Рестелл требовала от девушки не раскрывать ее личность и не рассказывать о процедуре, потому что последствия для самой акушерки были бы плачевными. А с такими клиентками, как Пёрди, которую Рестелл не знала и которая, по ее собственным словам, ничего не понимала в том, что делает Рестелл, нужно было проявлять наибольшую осторожность.[84].

Свидетельница утверждала, что Рестелл поторапливала ее уйти после процедуры, поэтому Пёрди снова надела шляпу и направилась по Кортландт-стрит к Бродвею, где села на омнибус, идущий к ее дому на углу улиц Мотт и Гранд. К тому моменту женщине стало плохо, и она хотела обратиться за помощью к другому пассажиру. Вместо этого ей удалось сойти на Гранд-стрит. Она боялась того, что ее ждет, поэтому предупредила хозяйку дома, что, возможно, у нее случился выкидыш из-за тяжелой работы накануне, а затем провела ночь, страдая от «невыносимой и мучительной боли». На следующий день, в воскресенье, она послала за доктором Марвином (тем самым врачом, который определил, что в абортивном средстве содержались пижма и скипидар), чтобы тот осмотрел ее, когда у нее поднялась температура. Во вторник вышел плод, а плацента появилась только в пятницу, что не выходило за рамки нормы. Марвин подозревал, что сделала миссис Пёрди, и спросил ее, не использовала ли она «неподобающие средства». Девушка призналась во всем, но умоляла не говорить мужу. Врач согласился, что уже говорило о многом. Вероятно, он не одобрял ее поступок, но не стал подавать жалобу на мадам Рестелл или таинственного мужчину, который провел аборт. Напротив, он заботился о нуждах больной и до поры до времени хранил ее тайну. Даже когда некоторые врачи начали публично выступать против абортов и всех, кто их практиковал, по-прежнему оставались те, кто закрывал глаза на процедуру, особенно если того хотели пациенты[85].

Пёрди почти два года хранила молчание об аборте и рассказала только нескольким близким друзьям. Но в марте 1841 года здоровье девушки сильно пошатнулось, и она обратилась к врачу, который подтвердил, что она заболела туберкулезом и вряд ли могла поправиться, и ее ждала неминуемая смерть. Пёрди готовилась к встрече с «ее Создателем» и призналась мужу Уильяму, что два года назад без его ведома она сделала аборт у мадам Рестелл. Тогда Уильям Пёрди обратился к председателю полицейского суда Генри У. Мерритту, который вместе с сотрудником правопорядка взял показания у миссис Пёрди в ее доме по адресу Брум-стрит, 341, на углу Бауэри (она переехала за прошедшие два года). Власти почти сразу же задержали мадам Рестелл, и последующие разбирательства стали ее первым длительным столкновением с законом, которое продолжалось полтора года. Если в 1840 году акушерка впервые предстала перед судом общественного мнения, то в 1841-м ее ждал уже суд общей юрисдикции[86].

Когда Рестелл оказалась в полицейском суде, ей сообщили о характере предъявленного обвинения и сказали, что она имела право на адвоката. С ней пришел муж, который обещал привести Джона Моррелла. Примерно через пять минут после ухода Ломана Мерритт попросил Рестелл сходить в дом Пёрди, чтобы бывшая пациентка, которая, как он объяснил, заболела, могла опознать женщину-врача. Та согласилась, и судья проводил ее в пансион на углу Бауэри и Брум, где теперь поселилась больная, всего в трех кварталах от прежнего места жительства. Там он зачитал показания свидетельницы вслух и спросил, могла ли она опознать акушерку, которая продала ей пузырек с лекарством и присутствовала на Гринвич-стрит, когда мужчина проводил аборт. Пёрди опознала в ней Рестелл и подписала соответствующие показания. Женщина-врач могла спрашивать больную о чем угодно, но, по словам судьи, «Рестелл задала миссис Пёрди ряд вопросов, на которые она ответила, но ничего не было записано, потому что [Мерритт] не счел нужным их зафиксировать на бумаге». Полицейский, сопровождавший Рестелл и Мерритта в дом свидетельницы, утверждал, что они находились внутри не более 20–30 минут, за которые к обвиняемой не успел бы присоединиться адвокат[87].

На основании данных показаний Рестелл взяли под стражу и вновь заключили в тюрьму «Гробницы». Двумя годами ранее Рестелл недолго сидела там и вновь оказалась на втором этаже женского отделения тюрьмы, а не с обычными преступниками, пойманными вблизи Файв-Пойнтс. Рестелл провела там два дня, после чего председатели полицейского суда допросили ее и потребовали назвать настоящее имя. На заре ее карьеры все еще сохранялась некоторая путаница между настоящим именем Энн Ломан и псевдонимом мадам Кэролайн Рестелл. Она отказалась отвечать и повторила, что невиновна. Она осталась в тюрьме, и 26 марта судья Мерритт назначил за нее залог в размере 5000 долларов. 1 апреля Рестелл предстала перед судом общей юрисдикции в окружении толпы зевак, часть из которых пришла поддержать ее, а другие просто интересовались загадочной особой. На следующий день судья Инглисс снизил размер залога до 3000 долларов и поставил условие, что за женщину должны поручиться два человека: один на 2000, а другой на 1000 долларов[88].

Три дня спустя муж Пёрди, Уильям, обратился к председателям с просьбой разрешить ему вывезти жену из города и отвези в Нью-Джерси, где она будет чувствовать себя лучше. Суд постановил, что свидетельница может дать показания de bene esse[89] дома, после чего они использовались бы как для большого жюри, так и для разбирательства, если она не доживет до него. Хотя власти предложили Рестелл и ее адвокату провести перекрестный допрос Пёрди в ходе дачи показаний, они отказались и заявили, что снятие показаний таким образом противоречило закону и праву подсудимого провести перекрестный допрос обвинителя в суде. Согласно газете The Evening Post, 5 апреля Пёрди, «белая как полотно с легким лихорадочным румянцем на щеках, верным признаком чахотки», подтвердила показания у себя дома в присутствии Рестелл и ее адвокатов. Затем муж перевез больную в Ньюарк, штат Нью-Джерси, где 28 апреля она умерла от туберкулеза[90].

Тем временем редактор The Polyanthos Джордж Вашингтон Диксон не скрывал восторга, заявляя о победе над Рестелл, и критиковал коллег-газетчиков за то, что они не осудили ее раньше: «Мы вышли на поле боя в одиночку. Словно святого Павла перед Нероном, никто не поддержал нас. <…> Мы не бросим начатое дело, пока приспешники сатаны не будут с воем изгнаны из общества невинных и добродетельных». 27 марта статья о подсудимой вышла на первой странице газеты в сопровождении мрачной карикатуры, изображающей скелет, приближающийся к двум женским фигурам. Рестелл расположена на переднем плане с черепом и скрещенными костями на платье; на заднем плане, на платформе перед кладбищем, находится современница акушерки, миссис Бёрд, которая изображена с птичьей головой. Перед Рестелл на коленях стоит молодая женщина с плодом в банке, вероятно, это Пёрди, приносящая своего ребенка в жертву. На карикатуре Бёрд и Рестелл – посланницы смерти[91].

На этом рисунке Энн Мария Пёрди изображена приносящей в жертву своего ребенка – плод в банке – мадам Рестелл, в то время как миссис Бёрд и Смерть наблюдают со стороны. Иллюстрация из выпуска газеты Dixon’s Polyanthos от 27 марта 1841 года, с. 90

В сопроводительной статье из того же номера приводился подробный список предполагаемых преступлений женщины-врача, многие из которых были либо преувеличены, либо явно неправдоподобны. Там же Диксон повторил многие из возражений против деятельности Рестелл и подробно рассказал о показаниях Пёрди под присягой. Один из наиболее пафосных отрывков гласил: «Рестелл встрепенулась; она подскочила, как гадюка, которая долго пряталась в камышах, но, почувствовав прикосновение острой палки к спине, подняла ядовитую голову и высунула язык, а красные глаза загорелись яростью, и она решила причинить все возможное зло нападавшим». Хотя ни одна другая газета не уделяла столько внимания Рестелл и ее коллегам – по крайней мере, в 1841 году, – другие, безусловно, разделяли чувства Диксона, осуждая и ее саму, и те газеты, которые позволили ее делу разрастись. Хорас Грили, редактор газеты The Tribune, которая придерживалась высоких моральных стандартов, присоединился к критике:

Наконец, когда эта женщина сколотила состояние, ее газетные сообщники заработали крупные суммы благодаря взаимному беззаконию, а заблудшие души едва не погибли под влиянием публикаций в The Sun и действий мадам Р., правосудие почти восторжествовало! Оно открывает один глаз, протягивает руку и хватает одного из преступников, но оставляет другого нетронутым! Разве это правильно? Нужно ли оставлять совершенно безнаказанными тех, кто ради низменной наживы заранее умышленно поощрял к преступлениям эту злодейку? Общественность должна ответить.

Грили, который не очень доверял позиции Диксона в отношении Рестелл, назвал The Tribune единственной газетой, порицавшей ее, и обвинил конкурентов The Sun и The Herald в том, что они наживались на объявлениях акушерки. Недовольство уже давно высказывали не только редакторы газет, которые указывали на лицемерие The Sun и The Herald, осуждавших преступления Рестелл и в то же время публиковавших ее обращения, но и законодатели и другие официальные лица[92].

Освещение судебного процесса над Рестелл в газетах разожгло в довоенной Америке общественную дискуссию об абортах порой парадоксальным образом. Издания изображали типичных пациенток, прерывающих беременность, либо падшими созданиями, которые пытались сохранить тайну, либо богатыми замужними дамами, которые эгоистично отказывались рожать детей ради наслаждения роскошной жизнью. Но Пёрди была замужем, растила сына и утверждала, что стремилась сделать аборт ради блага семьи. К тому же она не была богата. Она была одной из многих клиенток Рестелл, которые опровергали распространенные стереотипы довоенной прессы о женщинах, прибегавших к такой процедуре. Ее противники понимали, что намного целесообразнее изображать клиентов подобных врачей либо богатыми и эгоистичными, либо падшими и опозоренными; отчаявшиеся замужние женщины вызывали гораздо больше сочувствия. И бедная пациентка относилась к этой категории – она состояла в браке, растила ребенка и беспокоилась о том, что ей пришлось бы отлучать сына от груди, если бы у нее слишком рано появился второй младенец. Хотя газеты все это признавали, другие их статьи об абортах и женщинах, которые обращались к ним, фактически изображали Пёрди как исключение из правил.

И пресса, и сама свидетельница перекладывали часть вины за аборт на Ребекку, прачку, которая посоветовала обратиться к мадам Рестелл. Из признаний Пёрди выходило, что афроамериканка Ребекка выступила и как «подельница» акушерки, и как источник знаний о сексе, которыми не обладала белая женщина. Нетрудно поверить, что замужняя дама наняла чернокожую служанку для уборки или стирки белья, но ее столь значимая роль в произошедшем – наряду с Рестелл, конечно, – отвлекала внимание от самостоятельного решения хозяйки прервать беременность. Пёрди оставалась невинной душой, а темнокожая и искушенная Ребекка подталкивала ее навстречу греху и опасности. Возможно, фигура домработницы приобрела большое значение, потому что свидетельница пыталась снять с себя ответственность или судья Мерритт задавал вопросы, которые вели Пёрди к подобным ответам. В любом случае газеты тоже обратили внимание на этот фрагмент показаний, например, The Morning Courier and New-York Enquirer утверждала, что Пёрди посоветовалась «со старой негритянкой», чтобы та помогла ей, а The Herald написала, что замужняя женщина «поговорила на эту тему с черной служанкой». Не сохранилось сведений о том, принимала ли Рестелл афроамериканок – скорее всего, они обращались к чернокожим акушеркам в своей общине – но из-за статей создавалось впечатление, что афроамериканская культура распространяла аморальные и незаконные знания о сексе[93].

Также газета Диксона и некоторые другие с удовольствием описывали трудности, с которыми столкнулась женщина-врач при поиске поручителей для внесения залога, людей, которые бы владели имуществом нужной стоимости и могли бы внести нужную сумму, чтобы гарантировать, что обвиняемая дождется судебного процесса. Если бы Рестелл сбежала, собственность перешла бы в другие руки. Даже при благоприятных обстоятельствах задача оказывалась непростой, а репутация обвиняемой значительно усложняла ее. Газета The New York Spectator сообщила, что изначально несколько человек вызвались добровольцами, но отказались, когда узнали, что их имена как сторонников Рестелл будут обнародованы.

22 апреля большое жюри предъявило подсудимой обвинение по четырем пунктам: первые два были связаны с «незаконным, вредоносным, умышленным [sic] и злонамеренным» назначением Пёрди ядовитого лекарства (средства с пижмой, которое она перестала принимать); остальные относились к использованию «определенных инструментов, а именно куска проволоки и пары щипцов, которые вызвали выкидыш у упомянутой Энн Марии Пёрди». Поскольку плод еще не начал двигаться, все предполагаемые преступления рассматривались как мелкие правонарушения, и обвиняемая отбывала бы наказание в городской тюрьме на острове Блэквелл, а не в тюрьме штата. Пока что Рестелл оставалась в заключении в «Гробницах»[94].

Подсудимая не испытывала недостатка в посетителях. Газета The New York Atlas дерзко сообщила, что, помимо адвоката и мужа, «несколько дам, которым мадам Рестелл сильно помогла в трудную минуту, посетили тюрьму и спросили, могли ли что-то сделать в ее положении», – синоним беременности использован неслучайно. Кроме того, ее дважды посещали члены Американского женского общества моральных реформ (American Female Moral Reform Society (AFMRS)), группа лиц, выступающих за искоренение двойных сексуальных стандартов. Участники взяли себе за правило посещать женщин, находящихся в тюрьмах и публичных домах, где надеялись обратить грешниц к праведной христианской жизни. Хотя они выступали против всего, что отстаивала мадам Рестелл, даже она могла получить искупление. По крайней мере, визит вызвал волну интереса к периодическому изданию The Advocate For Moral Reform. Хотя первая встреча прошла не очень хорошо, члены движения посетили «повелительницу скверны» во второй раз и подарили ей религиозный трактат. По их словам, она отвергла его, сказав, что собрала достаточно книг для чтения, указав на множество романов, которые ей принесли; и, отвернувшись, в гневе добавила: «Я ничего не желаю слышать от вас – я не боюсь ни Бога, ни людей, и мне нет дела до рая и ада!»[95]

Разумеется, адвокаты, Эмброуз Джордан и Джон Моррелл, работали над тем, чтобы их клиентка вышла на волю как можно скорее. В конце апреля они подали ходатайство об отмене обвинительного заключения против Рестелл на том основании, что показания Энн Марии Пёрди считались неприемлемыми, поскольку она дала их de bene esse. По сути, юристы утверждали, что свидетельнице, которая была еще жива, когда состоялось заседание большого жюри, следовало предстать перед ним для ответа, а не прислать заявление вместо себя. Окружной прокурор решительно возразил им, и в начале мая судья Инглис вынес решение против Рестелл и заявил, что в обвинительном заключении нет никакой ошибки и оно основано не только на показаниях Пёрди. Таким образом, власти привлекли акушерку к суду и зачитали обвинительное заключение. Она не признала себя виновной и вернулась в тюрьму в ожидании судебного разбирательства, которое должно было состояться неделей позже, но перенеслось, поскольку прокурор занимался другим процессом[96].

Тем временем Рестелл еще раз обратилась к жителям Нью-Йорка и газетчикам в выпуске газеты The Herald от третьего мая:

Одно издание обвинило меня в «непредумышленном» и даже «предумышленном убийстве», хотя прекрасно понимало, что это было мелкое правонарушение, а также попыталось создать впечатление, что я стала причиной смерти женщины, на основании аффидевита которой меня задержали, хотя известно, что в течение полутора лет после ее предполагаемого лечения (в июне 1839 года) она отличалась достаточно крепким здоровьем, позволяла себе посещать балы, вечеринки и т. д. в поздние часы и прочие излишества. Но даже в противном случае, найдется ли какое-либо оправдание неуместным комментариям, сделанным The Courier & Enquirer и другими газетами до того, как обвиняемая сторона сможет выступить в свою защиту? Справедливость и здравый смысл требуют не наказывать ни одну из сторон только на основании предъявленного обвинения, поскольку оно выдвигается с легкостью, но в ходе суда может оказаться необоснованным, ложным или злонамеренным.

С одной стороны, Рестелл была права, потому что никто не обвинил ее в уголовном преступлении во многом из-за того, что отсутствовала связь между смертью Пёрди от туберкулеза и абортом, который, по утверждению Рестелл, она провела почти два года назад. Согласно законодательству штата Нью-Йорк, прерывание беременности по-прежнему считалось правонарушением, если плод еще не начал двигаться, и никто не брался утверждать, что эту процедуру провели на позднем сроке. Однако, с другой стороны, Рестелл в течение двух лет размещала рекламные объявления в крупных газетах, в которых намекала на то самое преступление, в совершении которого ее обвиняли, а не на конкретного человека. Рестелл не удивилась, что газетчики приняли ее слова всерьез и посчитали, что она действительно прерывала беременность и продавала абортивное средство. Утверждение о том, что подсудимая продавала только «противозачаточные», а не абортивные порошки, не вызывало доверия[97].

Наконец, через десять дней после публикации обращения Рестелл появился достаточно состоятельный человек, который мог бы выступить в качестве поручителя. Газетные сообщения разнились, но, похоже, что залог внесли ее муж и мужчина по имени Селден Брейнард. Каждый из них показал суду, что у него было по меньшей мере 6000 долларов. Рестелл заплатила Брейнарду за помощь, поскольку издания отметили, что он «крупный делец в области залогов», что означало, что он работал в качестве ранней версии профессионального поручителя. В городском справочнике за 1841 год он значился как «брокер». Акушерка вышла на свободу после двух месяцев пребывания в «Гробницах». Она снова стала давать объявлениях об услугах[98].

В среду, 14 июля 1841 года, в суде общей юрисдикции, после того как были отобраны и приведены к присяге присяжные, начался процесс по делу мадам Рестелл. Десять человек признались, что они слишком много читали или говорили о случившемся и уже относились к обвиняемой с предубеждением; их отстранили. В дополнение к 12 членам жюри в слушании участвовал рекордер Фредерик Толмедж, он же старший председатель, а также два дополнительных судьи и два олдермена. В обвинительном заключении фигурировали мелкие правонарушения, связанные с назначением лекарства, которое прерывало беременность, 2 июня 1839 года и с хирургическим вмешательством, вызвавшим выкидыш, 20 июля 1839-го. При любом исходе Рестелл провела бы в тюрьме не больше года. Ее интересы по-прежнему представляли адвокаты Джордан и Моррелл; окружной прокурор Уайтинг и его помощник Лафорж выступали со стороны обвинения. Рестелл вошла в зал суда, «одетая самым элегантным образом: в черное атласное платье для прогулок, белую шляпку из того же материала в деревенском стиле и очень изящную белую вуаль из брюссельского кружева». Так описал женщину Джордж Вашингтон Диксон из The Polyanthos, и если даже он признавал, что она выглядела элегантно, значит, Рестелл действительно умела произвести впечатление[99].

Уильям Пёрди выступил первым свидетелем. Окружной прокурор задал ряд вопросов, ответы на которые подтвердили, что мужчина состоял в браке с покойной Энн Марией и присутствовал при подписании ее показаний, на которых в значительной степени основывалось дело. Затем Джордан, адвокат Рестелл, задал свидетелю свои вопросы – его целью было поставить под сомнение добродетель Энн Пёрди, в частности, он упомянул ее привычку гулять по Бауэри в одиночку или в компании молодого человека по имени Моубрей. После двух последних вопросов о том, спал ли в настоящее время Уильям с женщиной, на которой он не был женат, – опять же, направленных на очернение его репутации и вызвавших протест со стороны окружного прокурора, – Пёрди отпустили. Его показания не имели большого значения, поскольку в основном подтверждали слова жены[100].

Следующим свидетелем был судья Генри У. Мерритт, который 22 марта разговаривал с Энн Марией Пёрди и который в тот же день привел к ней Рестелл для опознания. Главная трудность для обеих сторон, которая разрешилась в результате длинной череды вопросов и ответов, состояла в том, соблюдал ли судья надлежащую процедуру при допросе и при установлении личности подозреваемой без участия адвоката. Джордан начинал готовить основу для пересмотра дела против Рестелл. Суд должен был состояться на следующий день после дачи показаний Мерриттом[101].

В понедельник, 19 июля, слушания возобновились, и рекордер представил свое обоснование того, почему слова Пёрди были приняты в качестве доказательства в ходе разбирательства. После длительного изучения прецедентного и английского общего права – основы правовой системы Соединенных Штатов – и несмотря на многочисленные возражения адвокатов Рестелл, Толмедж сказал: «Следовательно, я считаю, что показания допустимы в качестве доказательства»[102].

Затем наступил черед дополнительных свидетелей, следующим суд вызвал Гилберта Ф. Хейза, полицейского, задержавшего Рестелл 22 марта и видевшего, как она общалась с Мерриттом в управлении и в доме Пёрди на Брум-стрит. Хейз выступил под присягой в качестве свидетеля защиты, причем целью было подтвердить, что судья сказал Рестелл, что они шли к пациентке, чтобы та установила личность акушерки, а не для перекрестного допроса. Ответы свидетеля не соответствовали ожиданиям адвокатов защиты. Хейз утверждал, что Рестелл подтвердила готовность пойти к больной без адвоката (которого в тот момент пытался найти ее муж) и воспользовалась возможностью задать все вопросы. В дальнейшем суд повторно вызвал Мерритта, который подтвердил большую часть предыдущих показаний. Затем окружной прокурор приступил к зачитыванию вслух показания Энн Марии Пёрди, с которыми многие в зале суда были уже хорошо знакомы[103].

Поразительно, что большая часть судебного разбирательства по-прежнему носила процедурный характер. Очень многое зависело от показаний Энн Марии Пёрди, поэтому следовало допросить ее мужа, Хейза и Мерритта, чтобы они подтвердили, что слова принадлежали ей и были допустимы в качестве доказательства. Несомненно, следующая свидетельница, Люсинда Ван Баскирк, представляла больший интерес для собравшихся в зале суда и для читателей газет, хотя бы потому, что она рассказала новые детали истории, а не просто подтвердила ее основные положения. По ее словам, она была замужней женщиной и дружила с Энн Марией Пёрди. В июле 1839 года, после того, как у нее случился выкидыш, свидетельница отправилась с подругой в кабинет мадам Рестелл, чтобы они забрали часы, цепочку и кольца, которые пациентка заложила для оплаты аборта. Как утверждала Ван Баскирк, акушерка резонно возразила, что не собиралась возвращать украшения, не получив оставшуюся часть суммы в размере 20 долларов: «Мы провели процедуру за очень скромную плачу, намного меньше, чем привыкли брать, и я отдала пять долларов из шести врачу», скорее всего, мужчине, который непосредственно сделал аборт. «Она добавила: “Если бы мы работали по полной цене, то вы заплатили бы намного больше”». Пёрди ответила, что ей пришлось бы сообщить мужу, потому что он заметил бы пропажу драгоценностей, и Рестелл снова отговорила ее от этого шага, потому что аборт – это «преступление, за которое в тюрьму штата попали бы обе». Рестелл ничего не вернула, но спросила у пациентки адрес ее пансиона, чтобы в следующий раз она зашла к ней за деньгами[104].

Также после перекрестного допроса, проведенного одним из адвокатов Рестелл, Ван Баскирк призналась, что сопровождала подругу «из праздного любопытства и желания увидеть мадам Рестелл, о которой она так много слышала». Свидетельница рассказала, что застала в доме несколько других клиенток, одна из которых, как ей показалось, состояла в браке. Затем появились двое мужчин, а третий «джентльмен» зашел, «купил у обвиняемой какое-то лекарство и дал ей за него пять долларов». Ван Баскирк призналась, что не слышала и половины разговора между Пёрди и Рестелл, потому что он проходил в другом помещении. В показаниях почти не было новых сведений, только очередные доказательства того, что Пёрди заплатила Рестелл – так или иначе – и теперь это мог подтвердить еще один человек[105].

Обвинение вызвало последнего свидетеля, врача Пёрди, доктора Дэвида Д. Марвина, который рассказал, что он посещал ее с 21 по 29 июля, когда у нее были «сильные схватки», и что плод вышел только спустя один-два дня. «Исходя из ее прежнего хорошего самочувствия и внезапности родов, он предположил, что они наступили преждевременно». Поскольку размер плода явно указывал на недоношенность, врач посчитал, что она каким-то образом вызвала выкидыш. Затем несколько газет сообщили, что Марвин сказал: «Миссис П. была женщиной с обычным интеллектом, непостоянным характером, не безграмотной для своего положения, но легко поддававшейся влиянию. Она часто ходила в гости к соседям». Он подтвердил данные ранее показания Уильяма Пёрди о том, что Энн Марию неоднократно видели в компании некоего мистера Моубрея. Наконец он сообщил одну странную деталь – врач сопровождал женщину в ломбард, чтобы она забрала часы, цепочку и золотые кольца, которые затем оставила ему на хранение. Часы случайно повредились, когда на них попала ртуть, но позже Марвин вернул цепочку и кольца владелице. На дальнейшие вопросы он ответил, что понятия не имел о том, что Пёрди когда-либо относила часы Рестелл, и сам уж точно не наведывался в ее кабинет. Наконец, он сообщил, что пациентка хорошо себя чувствовала до зимы 1840 года, а затем заболела чахоткой, или туберкулезом. Ее смерть никак не связана с абортом. Безусловно, если бы прокуроры считали, что Рестелл несла ответственность за ее гибель, они бы выдвинули куда более серьезные обвинения, как в случаях, когда женщины умирали в результате незаконных абортов. После показаний Марвина обвинение завершило выступление в суде[106].

Теперь пришло время адвокатам Рестелл выступить в защиту. Моррелл вызвал первым свидетелем Барроу А. Коэна, работавшего в ломбарде, куда Пёрди заложила драгоценности. Хотя мужчина точно не помнил, чтобы она или Марвин забирали украшения, он получил аффидевит, который подтверждал, что ломбардный билет был утерян, и доказывал, что украшения принадлежали хозяйке. Адвокат предполагал, что слова Коэна поставили бы под сомнение показания тех, кто говорил, что драгоценности послужили залогом при проведении аборта[107].

Затем Моррелл повторно вызвал двух предыдущих свидетелей, доктора Марвина и Уильяма Пёрди. Врач подтвердил, что аффидевит, предоставленный Коэном, совпадал с тем, что женщина принесла сотрудникам ломбарда. Допрашивать мужа покойной было куда сложнее. Адвокат защиты по большей части старался изобразить Уильяма Пёрди мстительным человеком и намекал, что он обратился в полицию за помощью в расследовании преступления только после того, как попытался вымогать у обвиняемой деньги. Адвокат выбрал опасную стратегию, поскольку установление связи между Уильямом Пёрди и Рестелл равносильно признанию связи Энн Марии Пёрди и Рестелл. Задумка с шантажом сработала бы только в том случае, если бы кто-то поверил, что муж больной придумал все ради денег, стоя на ее смертном одре, – версия, несколько притянутая за уши[108].

Последний свидетель, Гурон Беттс, не фигурировал в печатной брошюре о судебном процессе, которую опубликовал Диксон в The Polyanthos. Причина крылась в том, что его показания не ставили под сомнение вину Рестелл, но в первую очередь заставляли задуматься о мотивах обвинения. Адвокат подсудимой спросил Уильяма, пытался ли он шантажировать Рестелл, предлагая молчание в обмен на деньги, и просил ли он Беттса пойти с ним к акушерке с этой целью. Муж пациентки все отрицал. Беттс, однако, рассказал, что три или четыре недели назад Пёрди попросил его прийти к Рестелл и предложить молчание – своё и других свидетелей. Беттс утверждал, что «вошел в дом мадам Рестелл и встретился с ней». Газета The New York Herald сообщила, что свидетель встретился с акушеркой и передал предложение. На перекрестном допросе со стороны обвинения Беттс повторил, что Уильям обратился к нему с такой просьбой, а потом сообщил, что готов предъявить Рестелл обвинение. Свидетель пояснил, что он знал Пёрди по меньшей мере «три или четыре месяца» и порой виделся с ним. Если показания были правдивы, то не отрицали того, что Рестелл проводила аборты; они просто выставляли Пёрди в дурном свете и указывали на его меркантильность[109].

Когда все свидетели дали показания, четыре адвоката – Джордан и Моррелл со стороны защиты, Лафорж и Уайтинг со стороны обвинения – выступили с заключительными доводами. Затем юристы Рестелл попросили рекордера Толмеджа объяснить присяжным, что для признания Рестелл виновной по пункту обвинения, связанному с хирургическим абортом, они должны были установить, что при проведении операции она использовала инструмент. Председатель возразил и указал, что из закона не вполне ясно, считается ли рука инструментом. После спора и некоторых pro forma[110] указаний суд распустил коллегию присяжных, чтобы они приступили к обсуждению[111].

Многие газеты сообщали, что большому жюри потребовалось всего пять минут, и оно признало Рестелл виновной в двух правонарушениях – применении абортивного средства и прерывании беременности с помощью специального инструмента. Адвокат Рестелл немедленно ходатайствовал об отмене судебного решения, что позволило бы ему подготовить дело для подачи апелляции в Верховный суд штата Нью-Йорк. Джордан получил отсрочку до первого дня следующей сессии. Тем временем газеты, The Polyanthos и многие другие, праздновали победу, и Диксон приписал в первую очередь себе немалую заслугу в преследовании Рестелл. Издание The Brooklyn Evening Star описывало виновную так: «Она – женщина, лишенная женской природы, которая стремилась разбогатеть с помощью грязных и противоестественных методов воздействия на слабых и доверчивых. <…> Когда мадам Рестелл будет наказана, мы надеемся, что никто другой из ее племени не пошатнет устои морали и не пойдет на поводу у порока». В то время как многие радовались обвинительному приговору Рестелл, дело еще не завершилось, поскольку адвокат поднял много вопросов относительно обоснованности обвинений Пёрди, которые указал в списке возражений, который передали в Верховный суд[112].

Два дня спустя Рестелл разместила объявление в The New York Tribune:

К общественности: свидетельские показания, данные нижеподписавшейся в ходе судебного разбирательства, и вердикт присяжных на их основании представлены общественности, и она не возражает против того, чтобы поставить их бок о бок в надлежащем виде и дождаться мнения народа. То, что нижеподписавшаяся готова безоговорочно принять решение по этому вопросу, было доказано в ходе судебного разбирательства; что все попытки и предложения убедить ее вступить в соглашение со свидетелями обвинения, чтобы склонить их отстраниться от участия в процессе и т. д., были отвергнуты; и общественность, возможно, осознает, что речь идет о важных принципах доказательства и права, которые должны быть рассмотрены высшими судебными инстанциями страны, что может полностью изменить текущее положение. Она надеется, что, поскольку дело будет передано на рассмотрение другой, более высокой инстанции, общественность дождется постановления апелляционного суда.

Хотя в основной части письма читателей просили подождать и посмотреть на решение апелляционного суда по делу, возможно, самый важный отрывок сообщил, что Рестелл напрямую сказала, что «отвергла» все «попытки и предложения» свидетелей обвинения «не участвовать». Женщина-врач намекала, что, даже если обвинения обоснованы, преследование началось потому, что Уильям Пёрди понял, что жена находилась на пороге смерти, и попытался вымогать деньги у Рестелл, как только узнал об аборте супруги, проведенном двумя годами ранее. Такое утверждение не пыталось опровергнуть обвинения. Подсудимая намеревалась заставить общественность дождаться, к чему приведут юридические интриги[113].

Однако в тот период Нью-Йорк охватили страх и любопытство из-за случая, не имеющего отношения к делу. Рестелл вынесли обвинительный приговор, а спустя всего четыре дня Мэри Роджерс, 21-летняя сотрудница магазина сигар, известная в городе как «красотка из табачного», пропала без вести после того, как сказала жениху, что собиралась навестить родственников. Близкие уже теряли ее однажды, летом 1838 года, о чем писали газеты. Но через три дня после второго исчезновения ее труп был найден в реке Гудзон недалеко от Хобокена, штат Нью-Джерси. Одни предполагали, что какая-то банда похитила, изнасиловала и убила ее, а другие – что она умерла от рук акушерки, сделавшей аборт, либо в Нью-Джерси, либо в Нью-Йорке. Пока осенью 1841 года в городе разворачивалась трагедия с последующим расследованием смерти Роджерс, привлекавшая внимание всей страны, дело Рестелл ожидало апелляции. Настроения против Рестелл нарастали, особенно если бы кто-то предположил, что она несла ответственность за таинственную смерть красивой продавщицы из табачного магазина. Как писала в октябре того же года газета Диксона The Polyanthos, «в последний раз Мэри Роджерс видели недалеко от дома мадам Рестелл – на ужасно изуродованном теле, найденном у берега Уихокена, остались следы невероятного насилия». Эта теория стала набирать популярность, когда Эдгар Аллан По опубликовал короткий рассказ в трех частях (в 1842 и 1843 годах) под названием «Тайна Мари Роже» (The Mystery of Marie Rogêt), основанный на недавнем случае и намекавший на то, что во всем виноват неудачный аборт. По сей день убийство не раскрыто, хотя историки допускали, что Роджерс делала аборты во время обоих исчезновений[114].

Газета Диксона The Polyanthos закрылась в ноябре 1841 года и так и не опубликовала окончательное решение по делу Рестелл, а сам журналист переключился на бульварные газеты, которые ориентировались на молодых людей. К этому времени большинство других изданий писали о Рестелл и ее деятельности, отчасти подстрекаемые Диксоном и его кампанией против нее в 1841-м, а также из-за общего интереса к судебному процессу и апелляции. В конце мая 1842 года Верховный суд штата Нью-Йорк рассмотрел апелляцию на заседании в Манхэттене, Джеймс Уайтинг по-прежнему представлял сторону обвинения, а Рестелл, которая пока оставалась на свободе, наняла Эмброуза Джордана. Список возражений, или апелляция, был сосредоточен почти исключительно на неприемлемости показаний Энн Марии Пёрди. Верховный суд счел приведенные доводы убедительными, а председатель Грин Бронсон пришел к выводу, что прокурору не следовало брать свидетельские показания по уголовному делу и использовать их в качестве доказательств без согласия обвиняемого, особенно потому, что на момент рассмотрения дела власти еще не предъявили обвинение Рестелл, а только задержали. Судья объяснил, что «предсмертные заявления», подобные тем, что дала Пёрди, должны были использоваться только в судебных процессах, касающихся смерти покойного, а не аборта, совершенного несколькими годами ранее. Бронсон отметил, что свидетели, как правило, обязывались явиться в суд и пройти допрос со стороны обвинения и что в случае дачи показаний подсудимый должен был присутствовать на первом этапе дознания. Мужчина сказал: «Суд общей юрисдикции действовал без полномочий, отдав распоряжение о допросе миссис Пёрди, и, следовательно, показания, данные перед рекордером, были внесудебными и недействительными». Бронсон не выносил решения о доказательствах, виновности или невиновности Рестелл; напротив, он просто оценивал сам судебный процесс и выяснял, соблюдал ли окружной прокурор надлежащую процедуру. Член коллегии Высшего суда установил нарушения и назначил обвиняемой новое судебное разбирательство. Однако, поскольку большинство доказательств были признаны недопустимыми, обвинительный приговор Рестелл был отменен. Окружной прокурор не стал добиваться пересмотра дела. В июле 1842-го, через год после его начала и через три года после предполагаемого преступления, дело «Народ против мадам Рестелл» наконец завершилось[115].

В следующем месяце Рестелл снова воспользовалась возможностью обратиться к жителям Нью-Йорка, опубликовав полное заключение Верховного суда в The New York Tribune и The New York Herald, перед которым шло длинное письмо от нее. Для начала она сосредоточилась на газетных публикациях о ней, которые появились несколько месяцев назад, и задалась вопросом, почему журналисты осудили ее так единодушно: «Объяснялось ли порицание тем, что его объект [Рестелл] был судим и признан виновным на основании надлежащих и законных показаний в каком-то неслыханном и самом ужасном злодеянии! – В предумышленном или непредумышленном убийстве, поджоге или каком-либо другом тяжком преступлении! И близко нет. Намного хуже. Ей было предъявлено обвинение в совершении мелкого правонарушения! Именно это обвинение, не подкрепленное (как постановил Верховный суд) ни одним юридическим свидетельством, стало причиной того, что шквал газетной критики обрушился на ее многострадальную голову». Далее Рестелл пояснила, что читающая публика, чьи умы были настолько отравлены подобного рода статьями, вряд ли оправдала бы ее, если бы оказалась в жюри присяжных, которые рассматривали ее предполагаемые преступления. Хотя женщина-врач не считала, что суд общей юрисдикции «действовал, руководствуясь иными мотивами, помимо надлежащих», ей показалось довольно любопытным, что Верховный суд пришел к выводу, что его должностные лица при проведении судебного разбирательства пренебрегли общим правом, прецедентом и положением. В этом она также обвинила прессу, которая «преувеличила, извратила, представила в ложном свете» преступление, в котором обвиняли Рестелл[116].

Поскольку она предполагала, что ни одна газета не сообщила бы об отмене обвинительного приговора, то хотела убедиться, что жители Нью-Йорка знали о случившемся и причинах, почему судья Бронсон счел нужным так поступить. Сначала она заявила, что слова Энн Марии Пёрди по поводу ломбардного билета противоречивы, поскольку в главном аффидевите она поклялась, что отдала его Рестелл, но в более ранней версии, предъявленной в организации, указано, что она его потеряла. Оба утверждения не могли быть правдой, и так и не было доказано, что Рестелл получила ломбардный билет, по крайней мере, если не учитывать свидетельства больной. Также Рестелл объяснила, что показания Гурона Беттса противоречили утверждению Уильяма Пёрди о том, что он никогда не посещал ее в попытке шантажировать в обмен на свое молчание: «Несущественность показаний Пёрди по главному спорному вопросу [об аборте] была единственным, что спасло его от обвинения в лжесвидетельстве». Здесь Рестелл утверждала, что, поскольку показания Пёрди не касались главного вопроса о том, проводила ли подсудимая сам аборт, он не был обвинен в лжесвидетельстве, но она явно намекала, что стоило бы и что рассказ Беттса бросил тень на слова Уильяма[117].

Наконец, и здесь Рестелл практически призналась, что сделала аборт, она категорически отрицала, что при «этом особом событии» когда-либо присутствовал мужчина. Из показаний Пёрди было ясно, что именно мужчина вызвал выкидыш, но Рестелл утверждала, что заявление свидетельницы было сделано только для того, чтобы шокировать окружающих присутствием представителя противоположного пола. По сути, она заявила, что появление мужчины в качестве хирурга в аффидевите было «выдумкой, направленной на вселение ужаса». Более того, Рестелл рассказала:

Я никогда не нанимала «мужчину» или врача по той простой и веской причине, что, за какое дело бы ни бралась, считала себя компетентной благодаря учебе, опыту и практике и доводила начатое до конца должным образом; всякий раз когда в моей области требуется специалист, зачастую выбор падает на меня, а не на «доктора» в роддомах, где из-за щепетильности запрещено присутствие мужчины, а также в других случаях, когда такое решение считается более уместным и правильным и соответствует представлениям о приличиях, предпочтение отдается даме, но непременно при условии, что у нее достаточно навыков.

В заключение она отметила, что Верховный суд принял все возражения, выдвинутые ее адвокатом, и поблагодарила Эмброуза Джордана за «добросовестное, достойное и бесстрашное поведение, которое он демонстрировал на протяжении всего процесса». Она подписалась: «МАДАМ РЕСТЕЛЛ, женщина-врач, Гринвич-стрит, 148, Нью-Йорк». За письмом следовало полное заключение высшей судебной инстанции[118].

Мы никогда не узнаем, кто вызвал выкидыш Энн Марии Пёрди – Чарльз Ломан или другой мужчина, или сама мадам Рестелл. Похоже, никто даже и не думал обвинять его или кого-либо другого в совершении преступления, что определенно наталкивало на мысль о том, что Рестелл провела процедуру сама. Также возможно, что пациентка не опознала мужчину, но вспомнила лицо присутствовавшей женщины. Или окружной прокурор был настолько поглощен преследованием «лица» заведения, что его меньше заботило, кто физически прервал беременность. Если бы Пёрди дожила до дачи показаний в суде, общественность узнала бы больше подробностей о личности этого неназванного человека. Но вышло иначе: хотя в своем обращении Рестелл почти призналась в содеянном, она сделала это только для того, чтобы показать себя умелой и опытной женщиной-врачом, которая может предоставить пациенткам то, что не могли дать специалисты противоположного пола: чуткость, понимание, благопристойность. Это письмо, как и другие, опубликованные ею в газетах, послужило не столько оправданием, сколько объявлением (обратите внимание на адрес в конце). Она хотела, чтобы потенциальные клиентки знали, что на приеме их ждала опытная врач-женщина, а не мужчина.

Мадам Рестелл вышла почти сухой из воды. Во время апелляционного процесса она оставалась на свободе, а не сидела два месяца в тюрьме, как после первого ареста. Хотя совершенно очевидно, что она продала Энн Марии Пёрди абортивное средство и сама или с помощью коллеги спровоцировала у пациентки выкидыш, Рестелл избежала наказания, потому что судья полицейского суда плохо собрал доказательства, а суд общей юрисдикции в своем рвении привлечь Рестелл к ответственности принял недостоверные показания. Дело привело к большим последствиям. В конечном итоге из-за шумихи, вызванной освобождением обвиняемой и смертью Мэри Роджерс по окончании первого судебного процесса над женщиной-врачом, законодатели Нью-Йорка учредили постоянные полицейские подразделения для расследования серьезных преступлений, таких как убийства, и мелких правонарушений, таких как аборты. Описанные события способствовали принятию гораздо более строгого законодательства, регулирующего прерывание беременности. Но сразу же после судебного преследования Рестелл получила широкую известность. Вряд ли кто-нибудь из жителей Нью-Йорка, да и всего северо-востока США, все еще не знал, кто может помочь в случае нежелательной беременности. Но на всякий случай акушерка продолжала давать объявлениях о своих услугах.