В воскресенье, 21 июля 1839 года, окружной прокурор Нью-Йорка Джеймс Рейнор Уайтинг обратил внимание на захватывающий рассказ об одной «миссис Рестелл, она же миссис Ломан», как написала газета The Sunday Morning News. Статья начиналась так: «Эта скандально известная пособница распутства продолжает вести свои гнусные дела несмотря на то, что мы рассказали о ее репутации и окружении». В тексте говорилось: «Существует положение о запрете абортов, основанное на мудрости и знаниях об организме человека, и общество не должно мириться с тем, что едва ли не каждый день женщина преступает закон своими действиями. Скоро миссис Рестелл поплатится за злодеяния, и чтобы она не считала наши статьи пустыми словами, мы сейчас, в последний раз, настоятельно советуем ей бросить свое занятие. В противном случае мы не несем ответственность за последствия, которые, несомненно, наступят»[43].

Как оказалось, годами редакторы и корреспонденты многих газет, помимо The Sunday Morning News, весьма настойчиво предостерегали мадам Рестелл от продолжения деятельности. В статьях упоминался редко применяемый закон, принятый в Нью-Йорке в 1829 году и приравнивающий использование абортивных средств или хирургическое прерывание беременности к преступлению. Подобные сообщения были очередной волной в том потоке внимания, который хлынул на Рестелл в 1839 году, когда она открыла свое дело. Отчасти журналисты сочли примечательным то, насколько открыто женщина-врач предлагала помощь.

Хотя с колониального периода аборты до первых признаков шевеления плода проводились и считались законными, общество открыто не говорило на эту тему, потому что преобладало мнение, что такое средство нужно только тем, кто занимался сексом вне брака. Допущение мысли об аборте означало признание в других грехах. Теперь Рестелл довольно часто давала объявления как об услугах, так и о товарах, но ее способ привлечения пациентов противоречил закону штата Нью-Йорк, который в 1830 году ввел уголовную ответственность за аборты на любом сроке. Также язык статей говорил о многом: газетчики возмущались не только наглым поведением акушерки, но и тем фактом, что даже после публичного осуждения ее дела и объявлений Ломан продолжала спокойно работать, не обращая внимания на предупреждения. Она вела себя вызывающе[44].

Реклама абортов и противозачаточных средств появлялась в газетах с начала 1830-х годов отчасти благодаря появлению бульварной прессы – дешевых таблоидов, продававшихся по экземпляру (а не по подписке), которые начали издаваться в Нью-Йорке в 1833-м и предназначались для гораздо более широкой аудитории. Эти газеты частично компенсировали низкую стоимость многочисленными рекламными объявлениями. Например, «Таблетки вдовы Уэлч» впервые появились в нью-йоркском The Evening Post в 1833 году, а к 1837-му У. Лабаусн, врач, продавал таблетки, «специально предназначенные для лечения расстройств, характерных для ЖЕНЩИН», в кабинете на Брод-стрит. В 1837 году миссис Маргарет Бёрд, которая к 1840-м стала одной из главных конкуренток мадам Рестелл, начала рекламировать свои услуги в качестве акушерки, «получившей надлежащие знания в больнице в Европе». Также женщина продавала различные лекарства, которые помогали при несварении желудка и схожих заболеваниях. В начале 1838 года она утверждала, что единственная привозила в Нью-Йорк «Женские таблетки для восстановления цикла от доктора Ванденбурга из Германии», которые были «эффективным средством от задержки, нарушений цикла и всех тех случаев, когда природа давала сбой». Хотя существует целый ряд причин, по которым менструация не наступала вовремя, беременность – самое очевидное объяснение[45].

В некоторых самых ранних рекламных объявлениях содержались фразы, которые явно указывали на предназначение лекарств и маскировались под предупреждение женщинам о якобы вредных «побочных эффектах» таблеток, принимаемых для других целей. В реклама «женских таблеток для восстановления цикла от доктора Ван Хамберта» содержалось предупреждение о том, что «их нельзя принимать во время беременности, поскольку они могли вызвать выкидыш». Два года спустя в объявлении изменилась формулировка: «Нельзя снимать во время б*********и, поскольку они могли вызвать в*****ш». Хотя смысл оставался понятным, автор пытался избежать нежелательного внимания со стороны властей[46].

Мадам Рестелл недолго использовала подобную игру слов в 1839 году, когда только начала работать, но вскоре стала использовать эвфемизмы, которые не говорили ничего конкретного, но давали понять, о чем шла речь. На протяжении многих лет Ломан действовала по одной схеме: она размещала два объявления на одной странице на некотором расстоянии, и их смысл усиливал друг друга. В первой рекламе предлагались непосредственно товары и услуги: «Мадам Рестелл, женщина-врач, располагает доказательствами того, что многие жалобы со стороны пациенток объясняются главным образом, если не полностью, отсутствием надлежащего, безопасного, эффективного и достоверного лекарства в случаях задержки, нарушения и прекращения тех естественных функций, от которых зависит здоровье и даже жизнь каждой женщины». Затем Ломан рассказывала, почему стоило обсуждать эти вопросы с представительницей своего пола, женщиной-врачом, и сообщала читателям, что 30 лет назад в Европе ее (полностью вымышленная) бабушка, которую звали мадам Рестелл, разработала специальное лекарство. «Самые трудные и продолжительные случаи сбоев, задержки и т. д. были устранены с помощью женских регулирующих таблеток». Только усиливая их привлекательность, автор уклончиво объясняла, что «замужним женщинам необходимо воздерживаться от их употребления» по причинам, которые подробно изложены в инструкциях, прилагаемых к таблеткам. В новом кабинете на Гринвич-стрит, 148, чуть дальше по улице от прежнего дома под номером 160, все желающие могли приобрести у самой Рестелл упаковку таблеток всего за один доллар[47].

Второе объявление, на одну колонку левее и на полстраницы ниже, было оформлено как письмо «Замужним женщинам», в котором Ломан «просила привлечь внимание женщин, состоящих в браке, к вопросу, имеющему жизненно важное значение, связанному не только с их благополучием, здоровьем и счастьем, но часто и с самим существованием». Послание было довольно длинным и содержало как можно более расплывчатые формулировки, которые, однако, передавали главную мысль: беременность опасна, и у мадам Рестелл есть средства предотвратить ее. «Большая часть страданий, нищеты, убожества и порока, существующих вокруг нас, – предупреждала Рестелл, – связана с незнанием способности, дарованной нам для достижения разумной цели, значительно управлять собственной судьбой; но при этом многие из тех, кто прозябает в нищете, работает, чтобы жить, и живет, чтобы работать, способны через несколько лет заработать приличное состояние и дать отпрыскам образование и блага, которых они лишены из-за нынешнего материального положения». А затем ее послание приняло более мрачный оборот: «Если бы не это, многие матери, едва достигшие зрелости, были бы избавлены от мук и страданий старости; если бы не это, многие любящие жены и матери были бы вырваны из пасти ранней и преждевременной смерти; если бы не это, многие мужья, ныне лишившиеся супруги, все еще были бы благословлены милым общением со своей спутницей в радостях и горестях». «Разве у нас нет обязанностей, общественных и религиозных, – спрашивала Ломан читателей, – долга перед собой, перед мужьями и особенно перед детьми сохранять, оберегать, защищать здоровье, нет, нашу жизнь, чтобы мы могли растить их и заботиться о них, тех, с кем мы связаны самыми священными и тесными узами?»[48]

Проще говоря, Рестелл играла на вполне обоснованных страхах женщин перед смертью, которые пугали всех беременных в XIX веке. Хотя не сохранилось точных данных по материнской смертности за тот период, некоторые ученые подсчитали, что даже в начале XX века на каждые 154 живых ребенка умирала по крайней мере одна мать. Другими словами, беременность оказывалась очень опасной для женщин, у большинства кто-то из знакомых умер из-за родов. Рестелл указывала на это вполне оправданное опасение и на всякий случай объясняла его заботой о муже и детях. Как-никак умершая жена или мать не могла заботиться о родных. Ни разу не использовав слова «аборт», «секс» или «беременность», акушерка написала объявление, в котором обращалась непосредственно к женщинам и давала им возможность избежать опасностей незапланированной беременности. За определенную плату, разумеется. Желающие могли посетить врача на Гринвич-стрит или заказать проспект, в котором более развернуто рассказывалось о продуктах и услугах. Рестелл разместила листовки с подробностями на углах улиц, в общественных доках и пристанях. Также она отправляла расширенные версии объявлений по почте всем, кто писал с просьбой предоставить дополнительную информацию. Ломан предлагала свои услуги в газетах не только Нью-Йорка, но и других городов Восточного побережья. В 1839 году в рекламных публикациях говорилось, что клиенты могли приобрести товары в филиалах в Филадельфии, на Саус-Эйт-стрит, 39 1/2, недалеко от Честнат-стрит, а в 1840-м – в Бостоне, на Эссекс-стрит, 7, рядом с Вашингтон-стрит. Неизвестно, лично ли управляла Рестелл филиалами. Должно быть, она либо наняла кого-то для продажи товаров, либо их купил посредник, который управлял врачебными кабинетами[49].

С 1839 по 1840 год такие объявления постоянно появлялись и, возможно, больше всего раздражали местных коллег не только частотой, но и откровенностью. Рестелл довольно открыто убеждала читателей в преимуществах контроля рождаемости. Хотя акушерка редко детально рассказывала об услугах, она подробно описывала причины, почему женщины захотели бы приобрести средство. Рекламные публикации не прятались в уголке газеты. Ломан без зазрения совести заняла несколько сантиметров свободного пространства рядом с объявлениями о продаже недвижимости, аукционах и с новостями о транспортных компаниях и фондовом рынке. Она считала, что действовала в рамках закона. И обращалась непосредственно к замужним женщинам. Хотя в вопросах деторождения участвовали оба родителя, Рестелл предлагала предоставить женам инструменты для регулирования рождаемости, своего рода телесную автономию, без ведома или согласия мужей. Ломан обращалась к замужним дамам, но было понятно, что она не откажет и одиноким девушкам, которые обратятся к ней за помощью. Окружающие восприняли заявления как призыв к распущенности, как способ для одиноких женщин заниматься сексом без последствий, попирать приличия и мораль в угоду собственной похоти.

В прессе активно обсуждалось бесстыдство самих объявлений, не говоря уже об услугах, которые продавала Рестелл. Например, в марте 1839 года газета The Herald опубликовала редакторскую колонку под названием «Нравы подрастающего поколения» (Morals of the Rising Generation), в которой объяснялось, что беспокоило некоторых жителей Нью-Йорка в отношении мадам Рестелл и ее коллег:

В течение последних двух лет в печати из-за бездействия государственных властей открыто пропагандировались самые пагубные наклонности – убеждения, которых достаточно, чтобы наши предки восстали из могил и стали свидетелями осквернения алтарей, на возведение которых они потратили столько времени, труда и умственной работы. <…> Но теперь мы вступаем в новую эру философии и морали, поскольку обнаруживаем, что «новый взгляд» не просто прививается, но и порождает специалистов, которые бесстыдно рекламируют «одно средство», которое сначала развращает наших дочерей и сестер, а затем сводит на рассвете лет в могилу. Мы снова вопрошаем, позволят ли хранители чести нашего города этой чуме распространиться по стране? <…> Мы заявляем, не погрешив против истины, что, несмотря на откровенную продажность прессы Лондона и Парижа, ни одна местная газета не осмелилась бы опубликовать такую гнусность, как объявление миссис Рестелл, появившееся в The Sun 18 сентября.

Возможно, отправитель писал в сатирическом ключе, но, казалось, его мало заботило, нарушала ли Рестелл закон или нет; проблема заключалась в расшатывании моральных устоев. Женщина не просто делала аборты, но и помогала тем, кто занимался сексом вне брака[50].

* * *

В июле 1839 года в условиях растущего общественного возмущения и гнева окружной прокурор Джеймс Уайтинг прочитал статью в The Sunday Morning News о «скандально известной пособнице распутства» Рестелл. Он достал бумагу и чернила и написал письмо, которое дополняло статью в News: «Я отправляю прилагаемую публикацию коллегии присяжных, чтобы предоставить возможность ознакомиться с ней, если она сочтет ее важным. Я достоверно сообщаю, что с подачи Рестелл и с помощью лекарств было произведено несколько абортов». «Возможно, вы не согласны с моим мнением о поведении этой женщины. <…> В таком случае большое жюри может не сомневаться, что я приложу все усилия, чтобы пресечь практику, столь ужасную саму по себе и угрожающую интересам человечества»[51].

В тот период еще не появилась полиция, в обязанности которой входило расследование преступлений и доведение их до сведения прокуратуры, и Уайтинг полагался на собственный авторитет, чтобы большое жюри взялось за дело мадам Рестелл. Если коллегия присяжных считала, что кто-то действительно нарушил закон, то выносила «утвержденный обвинительный акт» или обвинительное заключение. Затем Уайтинг любезно указал лицо, которое укрепило бы их позиции: «Большое жюри сможет получить много сведений и имена важных свидетелей от Сэмюэля Дженкса Смита, редактора газеты The Sunday Morning News». Окружной прокурор явно считал, что журналист, публично отказавшийся печатать объявления Рестелл, имел на примете тех, кто помог бы предать ее суду[52].

Большое жюри, институт, основанный на практиках английского общего права, в том числе занималось отсеиванием беспочвенных обвинений, чтобы суды не переполнялись заявлениями, написанными из мести, и рассматривали только случаи, подкрепленные доказательствами. По сути этот орган представлял собой коллегию присяжных заседателей, назначаемую округом и городом Нью-Йорком и включающую от 12 до 24 членов – исключительно мужчин, – которая имела право вызывать свидетелей, чтобы те рассказали о предполагаемых преступлениях. Дача показаний проходила под присягой или в виде серии вопросов и ответов. Заседания проводились за закрытыми дверями, поэтому широкая общественность ничего не знала о свидетельских показаниях, хотя итоги разбирательства – в форме обвинительных заключений и заявления присяжных – обнародовались, и газеты сообщали о них, если обвиняемый или предполагаемое преступление приковывали много внимания. Такая секретность объяснялась множеством причин: чтобы помешать подозреваемому скрыться или подделать улики, если он узнает об обвинениях, и чтобы защитить репутацию тех, чья вина не была доказана[53].

Менее чем через месяц большое жюри приступило к расследованию дела мадам Рестелл. 20 августа 1839 года коллегия присяжных заседателей Нью-Йорка вызвала Памелу Палмер и ее подругу Эстер Уэллс для допроса. В архивах сохранились документы, обобщающие их показания и подписанные каждой в присутствии свидетеля. Палмер, которая жила на Рид-стрит, 90 со своим мужем Дэниелом, брокером, утверждала, что она советовалась с мадам Рестелл по поводу возможной беременности: «Месячные не наступали, но я не понимала почему». Свидетельница не чувствовала никаких признаков беременности. Она знала только одно – у нее не начиналась менструация. «Я встретилась с миссис Рестелл в ее кабинете или месте работы, – продолжила Палмер, – и поделилась сомнениями насчет своего положениям и попросила ее выяснить правду. Женщина-врач дала мне этот пузырек и сказала, что он может помочь. Она велела прийти еще раз и сообщить, оказал ли он какое-нибудь воздействие на меня. Требовалось принимать по две капли вечером и утром, пока пузырек не опустел бы». Однако приятельница Палмер, Уэллс, которая жила с мужем на Томас-стрит, примерно в двух кварталах от нее, утверждала, что женщина хотела прервать беременность, а не подтвердить ее. Согласно более правдоподобному рассказу, Уэллс Палмер пришла за абортивным средством[54].

По словам покупательницы, Рестелл сообщила ей, что, если она была не в положении, средство восстановило бы цикл – хитрый способ описать действие лекарства без упоминания последствий для беременной женщины. Поскольку не существовало надежного способа узнать, находилась ли женщина на раннем сроке или у нее просто случилась задержка месячных, Рестелл обошла закон, выписав лекарство для восстановления цикла, хотя назначение препарата не вызывало сомнений. В показаниях Палмер говорилось, что она приняла полную дозу лекарства, которое пахло скипидаром, и стала ждать, когда средство подействует. Сначала ничего не произошло, но «примерно через три недели после того, как я перестала принимать лекарство, у меня случился выкидыш. Я не догадывалась о своем положении, и у меня было много работы и забот, мне показалось, что причина в них». Палмер осознавала, что связь между приемом лекарств и выкидышем принесла бы Рестелл неприятности, поэтому она списала выкидыш на тяжелую работу и стресс. Возможно, она даже считала, что власти могли обвинить ее в совершении аборта, хотя по закону штата Нью-Йорк такая ответственность (пока) не предусматривалась. Ее подруга подтвердила: «Через четыре или пять недель после получения лекарства миссис Палмер прислала за мной вечером. Я пришла к ней между восемью и девятью часами утра, до этого там находился доктор. Когда я оказалась в доме, она сказала, что у нее случился выкидыш. Ей нездоровилось». Также Уэллс заявила, что Палмер не была уверена, что стало причиной выкидыша – тяжелая работа или лекарство[55].

В архивах не сохранилось никаких записей об обвинительном заключении после разбирательств. Вероятно, такой исход объяснялся тем, что в своих показаниях Палмер намеренно поставила под сомнение эффективность жидкости, которую приобрела у Рестелл, а также исказила причину своего визита к врачу. Без свидетеля, который подтвердил бы, что женщина-врач продала Палмер средство исключительно для прерывания беременности, не нашлось материалов для дела. Уэллс догадывалась, почему на самом деле подруга обратилась к акушерке, но не видела и не слышала самого разговора, поскольку консультация проходила в другой комнате. Ореол секретности, окружавший темы секса и аборта, с юридической точки зрения помогал тем, кто вызывал выкидыш: пациенты вряд ли желали поделиться опытом прерывания беременности. Одинокие женщины отчаянно стремились сохранить сексуальную жизнь в тайне, а замужние боялись, что общество осудит их за отказ от главной обязанности в жизни – материнства. И ни одна женщина не захотела, чтобы ее имя упоминалось в газете в связи с сексом. Выступление в качестве свидетеля почти наверняка привело бы к огласке. Расследование с участием Палмер и Уэллс зашло в юридический тупик, и власти Нью-Йорка решили прекратить производство по делу, потому что у них появился другой, гораздо более ценный свидетель.

Анна Далл имела все причины опасаться огласки своей сексуальной жизни, но 6 августа 1839 года дала показания под присягой Роберту Тейлору, специальному судье города и округа Нью-Йорк. 18-летняя незамужняя девушка рассказала, что в середине июля того же года поняла, что забеременела, и пошла к Мозесу Коэну, отцу ребенка и продавцу подержанных вещей, который жил на Хадсон-стрит, 247, чтобы рассказать ему о своем положении. Она боялась последствий, особенно реакции матери. Коэн посоветовал обратиться к женщине, которая, как он слышал, принимала пациентов на Гринвич-стрит, – мадам Рестелл. По прибытии Далл объяснила причину визита, и Энн Ломан спросила ее, на каком она сроке. «Два месяца», – ответила девушка. Акушерка дала ей упаковку таблеток и посоветовала принимать по две-три штуки дважды в день, пока они не закончатся – лекарство должно было избавить ее от беременности. Далее в показаниях Далл говорилось, что женщина-врач сказала ей, что если таблетки не подействуют, то нужно вернуться за другим лекарством на более позднем сроке беременности[56]. Позже суд установил, что назначенные таблетки содержали спорынью – простагландин, который мог вызвать сокращения матки, и «каутариды», вероятно, кантаридин, по сути, шпанскую мушку, который вызвал бы у Далл такое сильное недомогание, что случился бы выкидыш[57].

Девушка вышла из кабинета Рестелл с таблетками, за которые заплатила один доллар. Но свидетельница боялась принимать их, особенно потому, что даже сама женщина-врач, казалось, до конца не верила в их эффективность. Далл решила не прерывать беременность, хотя и сохранила лекарство, которое оставалось при ней на момент допроса 6 августа. В записях не указано, как специальный судья нашел свидетельницу и почему она решила рассказать о своем опыте через три недели после приобретения абортивного средства. Не похоже, что сама Далл была особенно заинтересована в судебном преследовании мадам Рестелл, иначе обратилась бы к властям через несколько дней после покупки лекарства. Скорее всего, Тейлор узнал о случае девушки и убедил ее дать показания под присягой.

Спустя десять дней, 16 августа, власти предъявили Рестелл обвинения. Большое жюри установило, что она «умышленно, злонамеренно и незаконно выписала и навязывала некой Анне Далл, незамужней женщине, в больших количествах определенное препарат, лекарство, субстанцию или средство, а именно 30 таблеток, содержащих каутариды и спорынью <…> с намерением вызвать выкидыш у упомянутой Анны Далл». Обвинительное заключение – это что-то из ряда вон выходящее. Далл даже не принимала абортивное средство, и Рестелл, по сути, обвиняли в его продаже. В вердикте подробно объяснялось, что плод еще не начал шевелиться, иначе дело рассматривалось бы как более тяжкое преступление, члены жюри изо всех старались описать Рестелл как «безнравственного и злобного человека с продажной и гнилой душой». Обвинительное заключение подписал Джеймс Р. Уайтинг, окружной прокурор[58].

17 августа окружной суд общей юрисдикции Нью-Йорка выдал ордер на арест мадам Рестелл. Джил Хейс, сотрудник суда, забрал ее из дома. Он доставил женщину в суд, даже если она того не желала, где к ней присоединился адвокат, мистер М. Д. Крафтс. Там она выслушала оглашение обвинительного заключения и заявила о своей невиновности. Затем Крафтс, окружной прокурор, и рекордер (специальное название судьи) обсудили вопрос о залоге. Изначально окружной прокурор просил внести 2000 долларов. Крафтс настаивал на тысяче, а судья – на полутора, что составляет около 43 000 долларов по нынешнему курсу. После оглашения обвинительного заключения окружной прокурор поднялся и заявил о готовности приступить к разбирательству немедленно, на что рекордер ответил, что время истекло и нельзя рассмотреть дело так быстро. Поскольку судебные учреждения уже закрылись и никто не внес залога, Рестелл отправилась в городскую тюрьму, в народе известную как «Гробницы» (Thombs)[59].

Расположенное прямо на окраине Файв-Пойнтс, печально известных трущоб Нью-Йорка, учреждение представляло собой комплекс зданий, в том числе суд, окруженных высокой гранитной стеной, впечатляющей своей монументальностью. Величественный главный вход на Сентр-стрит был приподнят над уровнем улицы и обрамлен четырьмя огромными колоннами, увенчанными пальмовыми листьями. Пребывание в «Гробницах» было временным; осужденным в зависимости от тяжести преступления предстояло отправиться в тюрьмы на острове Блэквелл или в Синг-Синг. Заключенных размещали по половому признаку, а состоятельные дамы содержались отдельно, на втором этаже, куда первоначально отправляли должников. Более бедные женщины из близлежащих трущоб находились ниже, спали на нарах и часто привлекались к уборке тюрьмы. Позже той же ночью муж Рестелл и ее бывший сосед, доктор Уильям Эванс, вернулись в «Гробницы». Эванс внес залог, и ранним воскресным утром Рестелл вышла на свободу. Она очень мало времени провела в тюрьме, поэтому вряд ли успела тесно пообщаться с сокамерниками, хотя в последующие годы судьба предоставила ей такую возможность[60].

Рестелл вышла под залог, но испытания не думали заканчиваться. Позже на той же неделе газета The Herald рассказала о случившемся и предположила, что процесс над «философом в юбке» «привел бы к самым примечательным событиям, которые когда-либо происходили в суде». Также издание предоставило одно из первых описаний Рестелл. «Молодости, красоты, черных глаз, волос цвета воронова крыла и необычных черт лица обвиняемой, – с энтузиазмом писал корреспондент, – в сочетании с юридической сообразительностью ее адвоката уже хватило бы, чтобы полгорода собралось в здании суда». The Herald предсказала, что о деятельности Рестелл разгорятся споры, в том числе можно будет услышать «впечатления пациентов и сторонников мадам Рестелл». Кроме того, редактор намекнул на одну из причин, по которой аборты представляли опасность для некоторых жителей Нью-Йорка: Рестелл «пыталась ограничить численность местного населения, пока американцы приглашали бедных и богатых, молодых и старых, хромых, слепых приехать и поселиться в земле обетованной». Другими словами, пациентки Рестелл, часть которых, возможно, принадлежала к среднему или высшему классу общества, прерывали беременность, а иммигранты-католики продолжали обзаводиться большими семьями, что увеличивало численность населения. Казалось, существовало множество причин возражать против абортов. В последующие годы возмущение шовинистов усилилось. Наконец, в статье говорилось, что в случае обвинительного приговора Рестелл грозил штраф в размере 500 долларов и тюремное заключение на острове Блэквелл сроком до года[61].

Видимо, судебный процесс постоянно откладывался. Возможно, потому, что Далл так и не приняла лекарство, свидетель из нее получался не самый лучший. Позже Рестелл рассказала, что из-за языкового барьера между ними – Далл была иммигранткой и с рождения говорила на немецком – девушка неправильно поняла акушерку, которая советовала не принимать таблетки во время беременности. Если присяжные поверили бы этому туманному объяснению, то не вынесли бы желанный вердикт. Пока The Herald ждала заседания в октябре в суде общей юрисдикции, в ноябре газета отмечала, что в кабинете Рестелл на Гринвич-стрит дела шли прекрасно, но разбирательство все еще не состоялось. Она продолжала регулярно размещать объявления в газете вплоть до конца 1839 года и весь 1840-й[62].

17 декабря 1839 года, спустя четыре месяца после дачи показаний большому жюри, Далл отправилась в Нью-Йоркскую богадельню в Бельвю, последнее пристанище для неимущих и единственный вариант для незамужней беременной женщины. Благотворительные учреждения, которые содержали родильные дома, требовали предоставить свидетельство о браке, которого у девушки не было. Спустя два месяца на свет появилось два близнеца. 13 марта 1840 года в Бельвью она умерла в одиночестве от родильной горячки – бактериальной инфекции, часто возникающей у молодых матерей[63].

Спустя еще восемь месяцев окружной прокурор окончательно прекратил дело. 18 ноября 1840 года заместитель секретаря суда общей юрисдикции зарегистрировал его как nolle prosequi, или “Nol. Pros”[64]. Через шесть дней Рестелл разместила объявления в газетах The Herald и The Sun, в которых рассказала свою версию событий, в том числе о языковом барьере, из-за которого Далл неправильно поняла назначение купленного лекарства. На протяжении всей карьеры Рестелл регулярно обращалась к жителям Нью-Йорка через прессу. Другие публичные лица поступали так же, и перепалки, которые иногда возникали в местных газетах, развлекали читателей и позволяли выразить собственную позицию в споре. Однако редкая женщина подписывалась настоящим именем. «Мадам Рестелл» – псевдоним, который если поначалу и служил прикрытием, то вскоре стал бесполезен. «Неубедительность и несправедливость обвинения, – утверждала акушерка, – утопили расследование в насмешках и позоре и спустя 16 месяцев проволочек привели к итогу, который предсказал бы любой здравомыслящий человек»[65].

Но Рестелл не ограничилась простым признанием юридической победы. Она написала еще два абзаца, где подробно объяснила, почему противозачаточные порошки вообще-то полезны для женщин. «Разве замужние дамы, чье здоровье категорически не позволяет им слишком быстро увеличивать семью, не сочтут знакомство со средством мадам Рестелл одним из величайших благословений? Это ли не высшая несправедливость – намекать, что жены, сестры и матери только и ждут возможности согрешить. Позор тому, кто будит такие чувства». Акушерка продолжала настаивать на том, что ее товары предназначались только для замужних женщин, которые нуждались в них по состоянию здоровья. Все, кто утверждал обратное, клеветали на добродетель женщин Нью-Йорка. Рестелл всегда проявляла деловую хватку и направляла всех заинтересованных лиц в кабинет на Гринвич-стрит, 148 в Нью-Йорке, а также в филиалы на Эссекс-стрит, 7 в Бостоне и на улице 7-я Саут, 8 в Филадельфии. Она закончила письмо словами: «Вот и все гонения»[66].

* * *

Общественное внимание, как и твердый отказ Рестелл признать, что она поступала неправильно – более того, акушерка утверждала, что ее услуги были настоящим благом для здоровья женщин, – заинтересовало молодого журналиста по имени Джордж Вашингтон Диксон, который, к добру или худу, начал следить за Рестелл и ее деятельностью гораздо пристальнее других. В начале 1841-го он развернул широкомасштабную кампанию и добивался ареста Рестелл, суда над ней и заключения в тюрьму.

Диксон родился в Виргинии примерно в 1801 году, прославился как певец в опере-буффа, выступал по всему Восточному побережью и часто останавливался в Нью-Йорке. По слухам, его родители принадлежали к разным расам, и он участвовал в менестрель-шоу[67], исполняя песни, которые писал сам. Его самой известной песней была «Старина Зип Кун» (Ole’ Zip Coon). К 1830-м годам он занялся журналистикой, сначала в Бостоне, где продолжал выступать, а затем в Нью-Йорке, куда переехал в 1838-м, на время бросив пение. В том же году он основал газету вместе с коллегой и другом по имени Уильям Дж. Снеллинг, которую они сначала назвали The Polyanthos and Fire Department Album, позже был сокращен до The Polyanthos, или Dixon’s Polyanthos. В конце 1830-х годов Диксон сам неоднократно представал перед судом по различным делам о клевете, в итоге его признали виновным и приговорили к шести месяцам каторги на острове Блэквелл за обвинение нью-йоркского священника в различных сексуальных домогательствах[68].

В 1840 году Диксон вернулся в газету и разорвал все связи со Снеллингом. В тот период The Polyanthos обычно публиковала театральные обзоры, рекламу, сплетни и заметки о жизни в Нью-Йорке и в целом хвасталась тем, что следила за нравственным обликом местных женщин. Особенно издание любило случаи сексуальной распущенности и политической коррупции и публиковало их под видом оскорбления морали. Такой способ позволял продать тираж и выстроить защиту, если кто-то обвинил бы газету в потворстве безнравственности. Сразу понятно, как Рестелл попала в поле зрения Диксона. Суд снял обвинение с акушерки по делу Анны Далл, и спустя несколько месяцев, в феврале 1841-го, журналист избрал Рестелл своей жертвой[69].

Джеймс К. Платт, портрет Джорджа Вашингтона Диксона, 1846 год. Редактор газеты Джордж Вашингтон Диксон в 1840-х воевал с Рестелл, в первую очередь с помощью своего издания Dixon’s Polyanthos. Любезно предоставлено Национальной портретной галереей Смитсоновского института

В номере газеты от 16 февраля Диксон напечатал статью о Рестелл на целую страницу, подробно разобрал объявление и обвинил акушерку в том, что она позволяла замужним дамам уклоняться от материнских обязанностей и поощряла порок среди одиноких девушек. Также он обещал перепечатывать заметку каждую неделю, пока власти не предъявили бы ей обвинение. Журналист утверждал, что за год Рестелл «провела несколько сотен абортов, совершила множество преступлений, наказуемых по человеческим и божественным законам. Мы такого не заявляем. Ее поведение говорит само за себя. Противозачаточные порошки! Нет их в природе. Существует только одно допустимое средство – воздержание»[70].

Казалось, все попали в ее сети порока. Диксон предостерег моряков, которые надолго уходили в плавание, что Рестелл позволяла их женам безнаказанно заводить романы. Он предупредил молодых людей, ищущих невест, что больше не стоило рассчитывать на невинность будущих супруг. Он известил отцов: «Мадам Рестелл рассказывает вашей дочери, как осквернять тело и развращать разум без страха и колебаний. Вы скажите, что она сохраняет целомудрие; но возможно ли блюсти его, когда девушку открытым образом побуждают и склоняют ко греху?» Затем он обратился к незамужним женщинам и объяснил, что Рестелл учила их, как «провести мужа или обмануть возлюбленного. Вашего нерожденного младенца не нужно подносить к купели или благословлять у священника; мадам Рестелл не даст ему открыть глаза и бросит его искалеченное тельце в канал». И это было только начало. Статья растягивалась на много сотен слов и постоянно возвращалась к типичным объявлениям Рестелл, которые он цитировал полностью только для того, чтобы раскритиковать в пух и прах[71].

Непонятно, действительно ли моральные принципы Диксона были оскорблены или он симулировал ужас. Нет сомнений в том, что большая часть статей в газете выражала возмущение из-за нарушения нравственных норм, чтобы читатели упивались бесконечными подробностями различных скандалов. Тем не менее журналиста возмущала независимость, которую Рестелл предлагала женщинам, способность контролировать вопрос деторождения независимо от мужчин и то, какие возможности для их обмана это открывало. Диксон не был моралистом. Газета The Polyanthos постоянно и с удовольствием освещала деятельность знаменитых проституток и других представителей городского полусвета, а сам Диксон продолжил карьеру в качестве издателя сенсационных газеток: выпуски покупали мужчины, бродившие по городским трущобам. Не исключено, что журналист мог выступать против услуг Рестелл и абортов, потому что был женоненавистником[72].

А. Э. Бейкер, «Деятельность мадам Растиль», 1840 год. На этой иллюстрации высмеяны не только женщины, обратившиеся за помощью к акушерке, но и сама Рестелл, которая, как показано на рисунке, говорит мужчине в шляпке, что теплое мороженое и пудра для волос «уменьшат зуд». Все женщины на сатирической иллюстрации находятся на позднем сроке беременности, Рестелл не принимала таких клиенток, по крайней мере, не проводила им аборт. Любезно предоставлено Американским антикварным обществом

Верный своему слову, Диксон продолжал публиковать нападки размером со всю страницу в последующих выпусках The Polyanthos, а также другие материалы о Рестелл и некоторых женщинах-врачах, занимавшихся тем же. 6 марта он предлагал не дожидаться, пока свидетель предъявит ей обвинение в преступлениях – потому что вряд ли кто-то решился бы, – и настаивал на судебном преследовании за сами объявления, в которых ясно излагалась суть деятельности. Также он подверг критике компетентность Рестелл, заявив, что «нет сомнений в том, что ей предоставилось множество возможностей ознакомиться со всеми функциями органов, которыми, по ее словам, она лечит, насколько позволяет опыт, и каждая гулящая девка в Файв-Пойнтс справится бы не хуже»[73].

17 марта 1841 года большое жюри обвинило мадам Рестелл и одну из ее конкуренток, мадам Костелло, в «нарушении общественного порядка». Дело не имело никакого отношения к абортам; на этот раз речь шла об их рекламе. Газета The Polyanthos опубликовала заметку о победе под заголовком «Рестелл наконец-то поймали» (Restell Caught at Last). Диксон утверждал, что члены большого жюри не могли «спокойно наблюдать, как молодым и неопытным женщинам нашего города открыто рассказывают о том, как грешить безнаказанно и с лёгкостью поддаваться искушению, и убеждают, что путь к гибели устлан подушками и усыпан цветами в назидание нежным юным леди». Также журналист приписал себе немалую заслугу и утверждал, что именно постоянная критика со стороны The Polyanthos привела к обвинению мадам Рестелл и Костелло[74].

Присяжные ясно дали понять, что, по их мнению, обладали моральным долгом. В частности, они подчеркнули, что доступность абортов и контрацепции позволяла «коварному соблазнителю <…> подарить жертве возможность избавиться от последнего страха после преодоления всех препятствий». Другими словами, большое жюри считало, секс вне брака становился более вероятным, когда мужчина убеждал сомневающуюся женщину, что их действия не повлекут за собой серьезных последствий. По мнению коллегии присяжных, целомудрие одиноких девушек напрямую влияло на отсутствие у них сексуального желания; соблазнители склоняли женщин к сексу и лишали невинности, если могли использовать контрацепцию и аборты. Однако, какими бы ни были преступления против морали, большое жюри, похоже, признало, что обвинение опиралось на шаткую правовую основу. «Мы настоятельно просим, – в заключение написали присяжные, – чтобы, если не найдется закона, который урегулирует обнаруженное нами НАРУШЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА, суд примет меры для принятия такового»[75].

Через два дня после выдвижения обвинений Рестелл опубликовала ответ в The New York Herald, обратившись к «мистеру Джону Д. Кизу (аптекарю) и другим джентльменам из большого жюри». Сначала акушерка намекнула, что Киз действовал из корыстных побуждений: он хотел, чтобы она бросила дело, именно поэтому начал судебное преследование. Затем Рестелл подробно объяснила, почему несогласна с положениями обвинения, по сути, она усомнилась в том, что присяжные большого жюри понимали жительниц Нью-Йорка, собственных жен и дочерей. «Уму непостижимо, как у мужчин, которые называются мужьями, братьями, отцами, может возникнуть мысль, изначально подлая и гнусная, – писала она, – что их жены, сестры и дочери только и ищут возможность или “средства”, чтобы согрешить, а если и не поддаются пороку, то не из-за самой идеи целомудрия, а из-за страха». «Что же тогда женская добродетель, – рассуждала Рестелл, – это просто стечение обстоятельств? Чем различаются целомудрие и проституция, помимо возможности? Если бы ваши жены, сестры и дочери избавились от страха, то стали бы блудницами? Продавали свое тело и упали на дно общества? Остается надеяться, что такая гнусная, отвратительная и возмутительная оценка женской добродетели не выйдет за пределы очень узкого круга лиц»[76].

В свою защиту Рестелл сказала, что противозачаточные порошки предназначались для замужних дам, а также позволяли молодым людям раньше вступить в брак, чтобы обвенчаться, вступать в законные сексуальные отношения и не бояться пополнения семейства, которое пока было им не по карману. Кроме того, акушерка указала, что постоянно писала в объявлениях и рассылке по почте о женщинах, для которых роды представляли угрозу и которые во время беременности подвергали себя большему риску, чем другие: «Многие слабые здоровьем жены избежали преждевременной смерти и стали поддержкой и благословением для близких и родных». В заключение она выразила уважение к институту большого жюри, но также высказала надежду, что оно воздержится от «поспешных, необдуманных и неблагоразумных поступков», чтобы общество не начало «высмеивать и порицать орган и институт в целом». Вряд ли Рестелл удалось убедить членов большого жюри изменить мнение, но она публично отстаивала законность контроля над рождаемостью, а следовательно, абортов, что удачно послужило рекламой ее услуг. Однако никто так и не рассмотрел решение коллегии присяжных заседателей, поскольку вскоре Рестелл оказалась втянутой в еще более серьезную судебную тяжбу[77].