Сначала появилось маленькое и неприметное объявление. В конце марта 1839 года его опубликовала газета The New York Sun. Впервые Энн Троу Саммерс Ломан перевоплотилась в мадам Рестелл, хотя в тексте она выбрала более скромное имя «миссис Рестелл». Она обратилась к замужним читательницам с вопросом: «Разве не всем известно, что семьи замужних женщин часто увеличиваются настолько, что препятствуют счастью матерей?» Затем она описала случаи, в которых мать могла захотеть ограничить период деторождения. «Хотят ли, считают ли правильным родители увеличивать семьи, независимо от последствий для них самих или благополучия их отпрысков, когда в наших руках простое, доступное, полезное и верное средство?» Очевидно, Рестелл это правильным не считала. Далее она сообщала, что на Гринвич-стрит, 160, недалеко от Кортландт-стрит, открыла кабинет, «где замужние женщины могли получить нужные сведения». Он работал с десяти утра до девяти вечера[10].
Мадам Рестелл официально открыла свое дело.
Поначалу она расплывчато писала о том, что именно продавала. Только информацию? Лекарства? Медицинские услуги? Со временем выяснилось, что она предлагала то же, что и повитухи на протяжении веков. Она продавала средства для восстановления менструального цикла, на который влиял целый ряд причин, в том числе недостаток веса, гормональный сбой или стресс. Она принимала роды. Она прерывала беременность либо с помощью лекарств (абортивных средств), либо с помощью физического вмешательства (вызывала выкидыши). Иногда она продавала контрацептивы. В Соединенных Штатах и их ранних колониях большинство подобных практик не вызывало вопросов и даже не регулировалось. Но времена менялись. Мадам Рестелл жила и работала в крупнейшем в стране городе, когда все больше американцев, в том числе таких же иммигрантов, как она сама, покидали сельскую местность. Она занималась своим делом, продавала товары и услуги во времена, когда экономика развивалась и росло число американцев, особенно в городах, которые покупали все необходимое, а не производили самостоятельно. Все новые условия работали ей на пользу. Вопросы вызывали сами товары и услуги – и то, что они открыто продавались прямо из дома. Предпринимательница не полагалась на местные сети родственников, соседей и друзей, через которые акушерки обычно находили покупателей. Мадам Рестелл объединила традиционную женскую роль – повитухи – с городской рыночной экономикой именно в тот момент, когда гендерные роли и традиционные брачные и сексуальные нормы также претерпевали серьезные изменения, особенно в таких крупных городах. Мадам Рестелл объявила о своем появлении, но был ли готов к нему Нью-Йорк?
В происхождении мадам Рестелл ничего не намекало на то, что она прославится как скандальная акушерка в Нью-Йорке, расположенном почти в 5000 км и по другую сторону океана от места ее рождения. Энн Троу, как ее назвали отец и мать, родилась в деревне Пейнсвик в графстве Глостершир, в западной части Англии, недалеко от границы с Уэльсом. Девочка появилась на свет 5 мая 1811 года в поселении, где проживало менее пяти тысяч человек, а вся жизнь зависела от торговли тканями – ее делали возможной многочисленные реки, протекавшие через Пейнсвик, и фабрики, приводившие в действие станки, которые превращали шерсть в ткань. Родителями Энн были Джон Троу и его жена Анна Биддл Троу. Девочку крестили в Англиканской церкви через месяц после рождения, 9 июня 1811 года. Когда появилась Энн, ее родители состояли в браке почти десять лет, и в различных документах отец значился как «рабочий», вероятно, на одной из ткацких фабрик или, возможно, в сельском хозяйстве. В 1802 году оба родителя поставили крестик в книге регистрации брака, что означало, что они, скорее всего, не умели читать и писать[11].
Энн стала четвертым ребенком в семье, у нее было три старших брата. Затем Анна Биддл Троу родила еще пятерых детей: четырех сыновей и дочь. Всех крестили в Англиканской церкви в местном приходе Страуд. Разница в возрасте братьев и сестры Энн указывала на то, что некоторые из детей, вероятно, умерли вскоре после рождения и не были крещены. Семья Троу из одиннадцати человек жила в Пейнсвике в доме под названием Комб-хаус[12].
Как и многие женщины в эту эпоху, в следующий раз Энн Троу появилась в исторических документах, когда нашла супруга. 26 марта 1829 года в деревне Вуттон-Бассетт, расположенной почти в 50 км к юго-востоку от Пейнсвика, в графстве Уилтшир, Энн Троу вышла замуж за 26-летнего Генри Саммерса. Неизвестно, как они познакомились, но очевидно, что мужчина, который в некоторых документах значился как «портной», родился и вырос в этом поселении. Девушка вышла замуж в 17 лет. В то время в среднем женщины вступали в брак немного позже, но и в таком раннем браке ничего необычного не было. Имена Энн и Генри оглашали в церкви три воскресенья подряд перед свадьбой. Молодая жена родила только через одиннадцать месяцев, так что не похоже, что беременность привела их к алтарю, но ее нельзя исключать: возможно, ранее случился выкидыш[13].
После свадьбы молодожены остались в Вуттон-Бассетте. В следующем году родилась их дочь Кэролайн Саммерс, и ее крестили 21 февраля 1830 года. Она осталась единственным ребенком. Следующий шаг в их совместной жизни был чрезвычайно важным, при этом о нем сохранилось меньше всего документов: они эмигрировали из Англии в Соединенные Штаты. Точно неизвестно, когда они отправились в путь и на каком корабле отплыли; в конце XIX века многие из этих ранних записей сгорели в пожаре. Нет никаких сомнений в том, что семейство прибыло в Нью-Йорк в конце лета 1831 года, когда впервые появилось в местных архивах. Где-то за полтора года до этого они приняли решение оставить позади жизнь в Англии в надежде начать все заново в новой стране. В XIX веке иммиграция в Соединенные Штаты претерпела значительные изменения. Например, в 1830 году в страну приехало чуть более 23 000 человек. В течение 1830-х число достигло почти 600 000. Это не идет ни в какое сравнение с миллионами прибывших в 1880-х. В начале века большинство приезжих были выходцами из Ирландии, Германии, Англии и Франции. Английские переселенцы, такие как Саммерсы, были, по сути, экономическими мигрантами. Они уехали не из-за религиозных преследований, которые вынудили первых англичан переселиться в колониальную Новую Англию, а потому, что, как и многие современные иммигранты, верили, что в Соединенных Штатах их ждала лучшая жизнь[14].
Вероятно, Энн, Генри и их маленькая дочь Кэролайн отправились в путешествие из порта Ливерпуля, откуда отплывало большинство английских эмигрантов. Стоимость билетов на суда – особенно на пакетботы, которые перевозили как почту, так и людей, – была довольно низкой в течение 1820-х и 1830-х годов, что означало, что даже бедняки, которых привлекали экономические возможности в Соединенных Штатов, могли позволить себе купить билет, чтобы доплыть туда. Хотя в стоимость входило питание, пассажиры готовили сами. Также они брали с собой постельное белье. Если они плыли в самом дешевом третьем классе, как поступало большинство из них, то ютились в тесноте с другими пассажирами. Санитарные условия часто были плачевными, поэтому на кораблях царили грязь и вонь; крысы и насекомые никого не удивляли. Единственный вход в отсек третьего класса на грузовом судне был через отверстие в палубе, что означало, что помещения почти не проветривались. В 1830 году, когда Саммерсы, вероятно, направлялись из Англии в Нью-Йорк, плавание занимало более двух недель. Многие пассажиры находили путешествие скучным, в то время как другие страдали от морской болезни и считали иначе. Третьи заболевали холерой или тифом и умирали. Энн и Генри Саммерсы отправились в плавание вместе с Кэролайн, и уход за маленьким ребенком делал путешествие еще более тяжелым. Должно быть, семейная пара испытала огромное облегчение, когда прибыла в Нью-Йоркскую бухту[15].
Задолго до открытия пунктов приема иммигрантов в Касл-Гардене (в 1855 году) и на острове Эллис (в 1892-м) новоприбывшие высаживались в Нижнем Манхэттене либо на восточной стороне, там, где сейчас находится Саут-Стрит-Сипорт, либо на западной – через реку Гудзон. Иногда капитаны причаливали к берегам Лонг-Айленда или Нью-Джерси и отправляли небольшие лодки с пассажирами в Манхэттен. В соответствии с законом штата Нью-Йорк о пассажирах 1824 года, капитан каждого судна, прибывающего в город, должен был предоставить список пассажиров, в котором указывались имена, возраст, предыдущее место жительства и род занятий. Затем грузоперевозчики должны были согласиться нести финансовую ответственность за иммигранта, на случай если в течение двух лет после прибытия он заболеет или обнищает[16].
Как только иммигранты прибывали в Нижний Манхэттен, на корабли приходила группа «перегонщиков», которые пытались убедить новоприбывших купить билет на пароход до другого порта в северной части штата или дальше на запад или доверить им багаж и отправиться вместе с ними в пансион, расположенный недалеко от морского порта. В то время, когда Саммерсы приплыли в город, иммиграционный контроль был очень слабым и инспекторов в первую очередь интересовало, здоровы ли пассажиры и способны ли они прокормить себя. Тогда еще не действовала современная иммиграционная система паспортов и виз. Муниципальные власти учитывали только тех, кто прибывал на корабле. Бесчисленные толпы въезжали в Нью-Йорк из других штатов и из Канады и даже не регистрировались. Как только Саммерсы приплыли и сошли на берег, при условии, что были здоровы, они были свободны делать что угодно. В городе существовали общества помощи эмигрантам, но большинство из них поддерживали определенные национальности, и никто не заботился конкретно об англичанах[17].
В 1830 году в Нью-Йорке проживало около двухсот тысяч человек, что делало его крупнейшим городом Соединенных Штатов. Чуть менее восемнадцати тысяч родились за границей. Остальные были коренными жителями английского, ирландского, голландского и гугенотского происхождения. Гораздо меньше насчитывалось чернокожих – чуть менее четырнадцати тысяч, все из которых получили свободу после 1827 года, – и совсем немного индейцев. Нью-Йорк стал крупнейшим городом страны отчасти благодаря тому процессу, в котором недавно поучаствовали Энн, Генри и Кэролайн Саммерсы, – иммиграции. В местную бухту прибывало больше иммигрантов, чем в любой другой порт. Также Нью-Йорк занимал господствующее положение в отрасли обрабатывающей промышленности, поэтому в город съезжались не только иммигранты из других стран, но, что самое важное, люди из сельских районов Соединенных Штатов, в частности фермеры и их родные, которые больше не могли зарабатывать на жизнь своим хозяйством. Жители занимались судоходством, пивоварением, добычей сахара, издательским делом, швейным производством и многим другим. Также город вырос, когда стал торговым центром для импортеров, особенно после открытия в 1825 году канала Эри, который проложил путь к Великим озерам через реку Гудзон[18].
В 1830 году Нью-Йорком, по сути, считался только Манхэттен, а на самом деле только Нижний Манхэттен. Города Бруклин, Бушуик и Уильямсберг существовали независимо и не входили в состав агломерации до 1898 года. В 1830-м подавляющее большинство населения сосредоточилось южнее 14-й улицы, хотя с 1820-х более состоятельные жители переезжали на окраины в свои большие поместья, которые Алексис де Токвиль называл «загородными домами» с лужайками и садами, – некоторые из них были видны из пролива Ист-Ривер. Только богачи могли позволить себе подобное жилье. Люди умеренно богатые переезжали на Гудзон-сквер и в недавно застроенные кварталы на Бонд-стрит и Бликер-стрит. Бродвей был коммерческим центром острова, где располагались дома аристократов и церкви, например Троицы и Святого Павла, а также витрины магазинов, отели, рестораны и театры. На авеню можно было встретить представителей самых разных слоев общества. Иногда туда могли забрести и свиньи. По мере расширения города бывшие частные дома вдоль нижнего Бродвея превратились в общежития, которые заняли служащие и другие рабочие. Пока богатые переезжали в северную часть города, Нижний Манхэттен застраивался различными предприятиями, а его части – особенно восточная, в районе Файв-Пойнтс, – становились все беднее, там селились в основном новоприбывшие иммигранты[19].
Во многих районах Нижнего Манхэттена, где обосновались рабочие и иммигранты, фабрики и жилые дома находились вперемешку. По сути, люди трудились там же, где ели и спали. В Гринвич-Виллидж находились строительные компании, в Корлирс-Хук вдоль Ист-Ривер – судоходные предприятия. В Файв-Пойнтс располагалось множество организаций, в том числе ателье, пивоварни и табачные фабрики. В более бедных районах в двух- и трехэтажных домах, изначально рассчитанных на одну семью, проживало куда больше людей, порой все родственники ютились в одной комнате, довольствуясь ночными горшками, а в редких случаях туалетом на заднем дворе. В некоторых из самых густозаселенных зданий насчитывалось более ста человек. Многие держали домашний скот, в частности свиней, которые часто бродили по окрестностям в поисках пищи. Беднейшие районы, такие как Файв-Пойнтс, кишели отходами, вонью и болезнями[20].
Когда Саммерсы приехали в Нью-Йорк, по-видимому, Генри устроился портным, его профессия по крайней мере один раз встречалась в английских документах. Хотя в городских справочниках 1830-х годов отсутствовало упоминание семейства – за включение в справочник пришлось бы заплатить определенную сумму, – в одном из более поздних источников говорилось, что их дом располагался на Уильям-стрит, в двух кварталах к востоку от Бродвея. Энн Саммерс работала швеей, и, возможно, этому мастерству она научилась у Генри или матери. В тот период это была одна из самых распространенных профессий среди женщин в Нью-Йорке, и она плохо оплачивалась. Такая работа могла разве что принести дополнительный доход семейной паре или родителям, чья дочь все еще жила с ними. Женщины, особенно с маленькими детьми, часто занимались сдельной работой, при которой получали плату за каждое изделие, а не за потраченные часы. Швеи выполняли заказы дома, что одновременно позволяло им вести хозяйство и заботиться о домочадцах. Так поступала и давняя подруга мадам Рестелл по имени Фиби Пэрри, которая спустя много лет подтвердила: «Ее звали миссис Сомерс [тогда], и она была портнихой; ее нанял магазин на Бродвее, она шила панталоны – такое было у нее дело». Вероятно, Энн Саммерс работала в магазине на Бродвее или шила панталоны для него у себя дома. Так или иначе, объединив заработки, супруги кое-как сводили концы с концами[21].
Положение дел было шатким, но скоро все разладилось совсем. 1 августа 1831 года Генри Саммерс умер от желчной лихорадки – общего термина, которым обозначались любые виды лихорадки, которые, как считалось, возникали при заболеваниях, связанных с желчевыводящими путями. Доподлинно неизвестно, что именно стало причиной смерти мужчины. Безусловно, в тот период в многоквартирных домах Нижнего Манхэттена, где жили иммигранты, свирепствовали различные болезни – брюшной тиф, малярия, туберкулез, желтая лихорадка и холера. Основной причиной его заболевания вполне могло послужить одно из них. В записи о смерти Генри указано, что ему было 27 лет, три месяца и 28 дней. Саммерсы не прожили в Нью-Йорке и года[22].
Энн Саммерс осталась матерью-одиночкой с дочерью, которой не исполнилось еще и двух лет. Женщина умела шить, но вряд ли зарабатывала достаточно денег, чтобы полностью содержать себя и девочку. У молодой вдовы осталось мало вариантов. В начале XIX века больше всего получала домашняя прислуга и секс-работницы. И то и другое совсем не подходило для женщины с ребенком. Работа служанкой была самой распространенной, но на нее брали незамужних девушек, не имевших собственных семей, которые требовалось содержать; большинство хозяев не обрадовались бы домработнице с маленькой дочерью. В Нью-Йорке до начала гражданской войны процветала торговля секс-услугами, и бордели, и проститутки встречались как в самых богатых, так и в самых бедных районах. Безусловно, такая работа оплачивалась лучше, чем любое другое занятие, доступное женщинам в ту эпоху, но была опасна и неприятна. Энн вряд ли нашла бы бордель, который согласился бы принять ее вместе с ребенком, хотя была такая вероятность. Согласно дошедшим до настоящего времени свидетельствам, Саммерс продолжала зарабатывать на жизнь шитьем[23].
Обозреватели того времени упоминали, что отчасти швеи получали маленькую заработную плату из-за крайне высокой конкуренции: слишком много желающих боролись за эти места, поэтому расценки оставались низкими. Также отмечались сезонные колебания спроса на услуги – крупные заказы, как правило, приходились на зимний и летний периоды – в межсезонье швеи с трудом находили работу, особенно те, кто трудился на дому. Драгоценное время тратилось на поиски клиентов, а не на шитье. Также заработная плата была низкой просто потому, что она выплачивалась женщинам, которые, как предполагалось, в первую очередь зависели от мужчин – мужей или отцов, – которые содержали их. В XIX веке многие работающие женщины Нью-Йорка были главами семей и единственными кормильцами, но работодатели пользовались господствующим представлением о семейной жизни и платили им меньше, чем мужчинам, даже если они выполняли аналогичную работу. Историк Кристин Стэнсел подсчитала, что в Нью-Йорке в период с 1820 по 1860 год заработная плата швеи составляла в среднем от 75 центов до полутора долларов в неделю и лишь в конце 1850-х немного выросла. По современному курсу сумма составляет от 21 до 43 долларов в неделю. Именно поэтому состоятельные и милосердные дамы в итоге основали профсоюз работников швейной промышленности, в который позже Ломан относила белье[24].
Энн Саммерс требовалось заботиться о маленькой дочери и содержать их обеих, поэтому девушка либо шила на дому и брала сдельную работу, либо находила соседку или подругу, с которыми оставляла Кэролайн на весь день, возможно, за небольшую плату. В тот период в Нью-Йорке соседи могли как строить дружеские отношения, так и враждовать между собой. В переполненных многоквартирных домах, в которых селились иммигранты, отсутствовала частная жизнь; все постоянно лезли в чужие дела. Хотя тесное соседство часто приводило к ссорам, иногда даже к дракам, многие женщины выручали друг друга. Ничего неизвестно о том, как Энн провела эти годы, вполне возможно, что окружающие помогали молодой вдове, которой не исполнилось и 20 лет и которая недавно приехала из Англии[25].
Два года Саммерс оставалась незамужней. 30 сентября 1833 года газета The New York Spectator напечатала короткую заметку о ее втором браке: «В воскресенье, 11 сентября, Его Преподобие мистер Гайсенхайнер-младший обвенчал ЧАРЛЬЗА ЛОМАНА из Санкт-Петербурга, Россия, и ЭНН САММЕРС из Бристоля, Англия». Хотя журналисты неверно указали место рождения девушки, Бристоль находился не слишком далеко от Пейнсвика, но не ошиблись в других деталях. Преподобный Джозеф Гайсенхайнер-младший служил помощником пастора лютеранской церкви Святого Матфея с 1827 по 1840 год и обвенчал множество иммигрантов, по большей части из Германии, которые составляли основную массу прихожан[26].
Жених, Чарльз Ломан, родился 8 августа 1809 года в Санкт-Петербурге, Россия. В XIX веке в городе проживало большое количество этнических немцев, а также издавались 22 периодических издания на немецком языке, возможно, именно там мужчина обучился своему ремеслу. На момент женитьбы ему было 24 года, а Энн Саммерс – 22. Неизвестно, когда Ломан уехал из России в Соединенные Штаты; его самое раннее появление в доступных источниках относилось к моменту заключения брака. Мужчина занимался издательским делом, одной из самых быстрорастущих отраслей в довоенном Нью-Йорке. К 1834 году Ломан выпускал книги и журналы, начав с «еженедельного журнала объемом примерно в 15–16 страниц, красиво напечатанного и рассказывающего – всего за шесть пенсов – подлинную американскую историю». Он назывался American Library. В 1838 году Чарльз Ломан выпустил двухтомник «Ретроспектива путешествий по Западу» (Retrospect of Western Travel) английского социального теоретика и писательницы Гарриет Мартино. В 1837 году он опубликовал «Обращения и послания президентов Соединенных Штатов к Конгрессу» (The Addresses and Messages of the Presidents of the United States to Congress) – однотомный сборник всех инаугурационных, ежегодных, специальных и прощальных речей всех бывших глав страны. Всего годом ранее в морском суде города Нью-Йорка мужчина поклялся в верности той стране, которая теперь стала его домом, отказавшись «навсегда от всякой верности любому иностранному принцу, монарху, государству или суверенитету, чему бы то ни было», и в частности Российской империи, подданным которой он тогда являлся. Чарльз Ломан собирался стать американцем[27].
С 1833 по 1838 год немногое известно о жизни Энн Ломан. Возможно, она работала швеей и вносила вклад в семейный доход. Или она сидела дома и воспитывала дочь. В 1838 году 25-летняя Энн и восьмилетняя Кэролайн отплыли в Англию, по-видимому, чтобы навестить семью Троу. Чарльз не сопровождал их. 25 октября 1838 года они вернулись в Нью-Йорк на корабле «Онтарио». Если семейство могло позволить себе поездку на родину для Энн и Кэролайн, то не испытывало финансовых трудностей. Спустя полгода мадам Рестелл впервые появилась в газете с объявлением о своих услугах[28].
В первые годы брака, если судить по внешнему виду девушки, Чарльз заказал портрет молодой жены. Изображение было крошечным – примерно 5×5 см – и закреплено в броши из желтого золота, окруженной сорока шестью белыми хризолитами, сверкающими драгоценными камнями, похожими на кристаллы. На портрете, выполненном маслом и темперой, в красном кресле сидит Энн в темно-синем платье, открывающем белые плечи. Карие глаза смотрят немного влево от зрителя, у корней волосы прямые, но начинают завиваться в районе ушей, основная масса лежит за спиной и несколько прядей обрамляют лицо. На недатированном портрете Энн выглядит молодой и скромной, хотя обнаженные плечи придают образу эротический оттенок. На обратной стороне броши выгравированы слова: «Жена Ч. Р. Ломана. Нью-Йорк». Имя Энн не указано. Неопытный зритель посчитал бы портрет любительским, но он мог стоить немалых денег. Изображение символизировало их союз и показывало, что супруги могли позволить себе такую трату, скорее всего, девушке пришлось довольно долго позировать. Брошь также вызывает вопросы. Кому она предназначалась? Конечно, не самой Энн. Подобные миниатюры обычно дарили на память, чтобы люди помнили изображенного на них человека, часто во время сватовства. Возможно, изначально мать подарила брошь дочери, Кэролайн. Или Чарльз Ломан заказал портрет за несколько месяцев до отъезда жены домой, чтобы в ее отсутствие вспоминать о ней. Это единственный сохранившийся портрет девушки этой поры ее жизни – последующие ее изображения уже связаны с необходимостью предстать перед судом. На картине изображена Энн Ломан, а не мадам Рестелл[29].
Миниатюра Энн Ломан, примерно 1836 года или позднее. На обороте надпись: «Жена Ч. Р. Ломана. Нью-Йорк». Любезно предоставлено Музеем контрацепции и абортов в Вене
Приблизительно в то время, когда Энн Троу Саммерс Ломан позировала для будущего портрета, она перевоплотилась в женщину-врача по имени мадам Рестелл. Ее работа в медицине опиралась на тысячелетние традиции. На протяжении большей части истории человечества женщины помогали друг другу при родах. В Соединенных Штатах и их бывших колониях некоторые жительницы – чернокожие, белые, индианки и латиноамериканки, порабощенные и свободные, – имели особенный талант в акушерском искусстве. Они не получали официальное медицинское образование. Вместо него они обучались у опытных пожилых повитух. В то время как почти все женщины в древней Америке так или иначе участвовали в ритуале родов – в качестве подруг, родственниц и соседок – будущая мать и ее семья обращались к умелой повитухе, чтобы та наблюдала за процессом. Она оставалась с роженицей до появления ребенка и распределяла обязанности между присутствовавшими женщинами. Они обращались к повитухам и по другим медицинским вопросам, особенно связанным с акушерством и гинекологией, а также за помощью с детскими болезнями. Кроме того, общины полагались на некоторых повитух как на целительниц, которые назначали различные растительные лекарства от всевозможных заболеваний. В том числе средства, вызывающие менструацию. Поскольку некоторые повитухи славились как целительницы, люди порой приписывали им сверхъестественные способности и обвиняли в колдовстве. В разные исторические периоды акушеркам платили наличными или по бартерной системе, при которой супруги платили за услугу встречной услугой или товаром. Акушерство рассматривалось и как призвание, поскольку некоторые женщины обладали бо́льшим набором способностей, необходимых для достижения успеха, и как профессия, которой на протяжении тысячелетий женщины могли хоть как-то заниматься. По сути, люди доверяли повитухам не только потому, что они показывали свое мастерство, но и потому, что знали, что они прошли обучение у предшественниц[30].
В 1830-е годы, когда Ломан обучалась акушерству, эта область медицины находилась на перепутье. В прежние времена врачи-мужчины получали медицинское образование не в университете, а на практике с работающими специалистами, что практически не отличалось от обучения повитух. Первое высшее медицинское учебное заведение в Соединенных Штатах, колледж Филадельфии, было основано только в 1765 году. К началу XIX века все большее число молодых людей официально приобретали профессию врача, учась в институтах и получая дипломы. Однако курсы давали начальные знания, и студенты совмещали двухлетнее обучение со стажировкой в больнице, которые повторяли друг друга и помогали лучше усвоить информацию. В течение многих лет, несмотря на растущее число врачей с высшим образованием, услуги женщинам по-прежнему оказывали повитухи. Сначала положение изменилось в Великобритании и Франции, когда врачи-мужчины освоили такие области медицины, как акушерство и гинекология, и начали утверждать, что «мужское повивальное искусство» превосходит женское. В качестве аргумента они ссылались на свое формальное научное образование. В то же время они стали использовать в родильной палате ряд инструментов – прежде всего, щипцы, а также различные медикаменты – чтобы оправдать свое присутствие и доказать высокий уровень квалификации. Историки обнаружили, что из-за нововведений возросла младенческая смертность, а также участились случаи травм и инфекций. К началу XIX века в американских медицинских институтах появились курсы акушерства, на которые не принимались женщины. Как бы то ни было, сначала в Европе и Великобритании, а к концу XVIII века и в Соединенных Штатах врачи-мужчины с высшим образованием вторглись в сферу деятельности, в которой ранее работали повитухи и акушерки без дипломов. В 1839 году, когда Энн Ломан открыла дело, в стране назревал конфликт между мужчинами-акушерами и повитухами, которых медленно, но верно заменяли[31].
Через год после публикации объявления об услугах мадам Рестелл стала называть себя женщиной-врачом. Она не обучалась в медицинском институте. Элизабет Блэквелл, первая женщина в Соединенных Штатах с официальным медицинским образованием, получила диплом только в 1849 году. Когда Рестелл использовала понятие «врач», она не пыталась ввести окружающих в заблуждение. Все жители Нью-Йорка подразумевали под этим термином практикующего врача, а никак не хирурга, который оперировал людей и, несомненно, принадлежал к мужскому полу. Тогда не существовало медицинских лицензий. За несколькими исключениями штаты не выдавали их до конца XIX века. Верховный суд предоставил такое право только в 1889 году. Ни один даже самый наивный пациент не поверил бы, что женщина-врач получила официальное образование. Это определение значило, что Рестелл была просто женщиной, которая оказывает медицинскую помощь представительницам своего пола, связанную почти исключительно с их главным отличием от мужчин – способностью выносить ребенка. Также и другие называли себя женщинами-врачами или даже просто врачами. В городских справочниках «Лонгворт» (Longworth) за 1838–1839 и 1839–1840 годы упоминается Элизабет Мотт, женщина-врач, проживавшая по адресу Спринг-стрит, 119. Другие представители этой профессии, в том числе миссис Бёрд и миссис Сара Анна Уэлч, конкурентки Рестелл, использовали то же понятие как в городских справочниках, так и в газетных объявлениях. Нет никаких сомнений в том, что к концу 1840-х годов понятие «женщина-врач» в сознании многих стало неотделимым от абортов, но не следовало забывать значение, которое изначально вкладывалось в этот термин. С его помощью Рестелл и ее коллеги не просто описывали свою профессию; также они косвенно заявляли о праве заниматься этой деятельностью в эпоху, когда медицина менялась и женщины теряли свои позиции в области, которая в большой степени принадлежала им на протяжении веков, если не тысячелетий[32].
Ряд фактов и косвенных свидетельств указывают на то, что Энн Ломан обучалась акушерскому делу у врача по имени Уильям Эванс. Какое-то время семейство жило на Кэтрин-стрит, рядом с кабинетом доктора, и, возможно, именно так супруги познакомились с ним. Эванс давал объявления как минимум с 1837 года и работал на Чатем-стрит, 100, которая проходила вдоль восточной стороны Сити-Холл-парка в Нижнем Манхэттене (позже переименованной в Парк-Роу). Врач продавал «знаменитые РОМАШКОВЫЕ и СЛАБИТЕЛЬНЫЕ ТАБЛЕТКИ от ТОШНОТЫ», которые, как он утверждал, решат любые проблемы со здоровьем. В другом объявлении говорилось, что Эванс помогал «тем, кто страдал деликатными заболеваниями во всех их формах: гонореей, хроническим уретритом (выделения из уретры), стриктурами мочеиспускательного канала, задержкой мочеиспускания, воспалением яичек; а также и при осложнениях от отита, ангине, увеличении лимфоузлов, трофических язвах [поражениях кожи] и отравлении ртутью». Врач гарантировал «полную конфиденциальность», потому что многие из этих болезней были проявлением инфекций, передающихся половым путем. Эванс утверждал, что состоял в Королевском колледже Лондона, и называл себя «правильным» врачом, то есть прошел обучение в высшем медицинском учреждении, хотя практически невозможно проверить оба утверждения. Частое повторение этих двух фактов ставит под сомнение их достоверность. По стилю и содержанию объявление не отличалось от тех, что мадам Рестелл начала размещать в 1839 году, хотя Эванс больше внимания уделял заболеваниям, характерным для мужчин, но не забывал и о женщинах. В другой рекламе он рассказал: «Один из самых опасных периодов для женщин – это критический возраст, когда требуется лекарство, которое улучшит кровообращение и, следовательно, укрепит организм, что позволит ему противостоять шоку». Врач, скорее всего, говорил о тех, у кого прекратилась менструация во время менопаузы. В другом объявлении он упомянул, что хорошо разбирался в «болезнях замужних и одиноких женщин», которые возникали в результате полового акта[33].
В конечном счете деятельность Энн Ломан будет гораздо ближе к традиционной практике повитух, чем занятие Эванса. Но в первых объявлениях Рестелл говорилось в основном о препаратах, лекарствах, которые она продавала тем, кто хотел либо избежать беременности, либо прервать ее. Сосед также занимался подобной торговлей. Ломан и ее муж могли с легкостью обучиться этому ремеслу у него. Возможно, они покупали лекарства у третьего лица и продавали их горожанам.
Тем не менее неизвестно, почему Ломан захотела стать акушеркой или зачем она занялась продажей средств, вызывающих менструацию, или препаратов для прерывания беременности. Стоит вспомнить, что Энн была четвертой из как минимум девяти детей. Она видела, как тяжело пришлось матери, которая рожала детей на протяжении более чем двух десятилетий. Вполне возможно, что юная Энн Троу не раз присутствовала при родах. Как и многие женщины ее эпохи, Анна Биддл Троу практически никак не влияла на вопрос деторождения. Беременность сама по себе несла угрозу для жизни, многие женщины умирали во время родов, а воспитание девяти детей наверняка отнимало все силы: стоило перестать кормить грудью одного ребенка, как мать обнаруживала, что беременна следующим. Энн Ломан выбрала другой путь. Они с Чарльзом не завели детей. Возможно, он был бесплоден, но не исключено, что с самого начала их брака они приняли сознательное решение обойтись без них и пользовались лекарством, которое впоследствии стали продавать. С самого начала она писала объявления без медицинской терминологии и названия услуг, но на доступном языке – как женщина могла бы говорить с другой женщиной, – разъясняющем, почему жены и матери могут пожелать ограничить количество детей. Мадам Рестелл говорила, основываясь на собственном и материнском опыте. Разумеется, как и другие акушерки и фармацевты, Ломан, скорее всего, выбрала эту профессию, потому что она приносила прибыль. Соседка видела практику доктора Эванса, поэтому наверняка представляла, как ему удавалось прокормить себя.
Многие считали чистым шарлатанством деятельность доктора Эванса, мадам Рестелл и прочих, кто продавал средства для лечения различных недугов, предотвращения беременности или ее прерывания, облегчения последствий инфекций, передающихся половым путем, и уменьшения разнообразных болей с помощью быстродействующих препаратов. В рекламных объявлениях обычно указывался адрес – иногда несколько, – по которому покупатели могли приобрести необходимое. Врачи просили читателей присылать письма с просьбой о лечении. Скорее всего, многие из средств не приносили никакого вреда; более того, продавцы понимали, что препараты не оказывали никакого заметного влияния. Но так было не со всеми. Некоторые абортивные препараты и средства, вызывающие месячные, отлично работали. Лекарства для прерывания беременности, которые использовались на протяжении веков, действовали двумя разными способами, в зависимости от ингредиентов. Часто женщины просто испытывали настолько сильное недомогание, что оно провоцировало выкидыш. В состав абортивных средств обычно входили пижма, рута, живица, воронец кистевидный, морозник и мята болотная – дикие растения, которые когда-то росли по всей Северной Америке, а в состав живицы – смола, которую добывали из деревьев. Другие лекарства, вызывающие прерывание беременности, содержали простагландины, в том числе спорынью – грибок, обитающий на ржи и других злаках. Простагландины – это гормоны, и один из их эффектов – стимулирование родов, но на ранних сроках беременности они вызывают сокращения матки, что приводит к выкидышу, если схватки не прекращаются. (Сегодня для прерывания беременности используется мизопростол, синтетическое производное простагландина, часто вместе с мифепристоном.) Известно, что Рестелл продавала разные препараты в зависимости от того, на каком сроке находилась женщина, следовательно, акушерка знала о разных свойствах абортивных средств[34].
Однако такие лекарства могли привести к смерти, если не соблюдалась дозировка или если их назначал несведущий специалист. Например, в августе 1839 года коронер Нью-Йорка провел дознание в борделе на Уокер-стрит, 117 «по поводу тела негритянки по имени Сара Таттл, работавшей служанкой в этом институте благородных девиц». Она «приобрела 30 мл масла пижмы, которое пыталась выпить, чтобы произошел выкидыш». Приняв половину лекарства, «она тотчас забилась в страшных судорогах, и, хотя была вызвана медицинская помощь и приняты все средства для спасения, она скончалась менее чем через час». Коллегия присяжных при коронере постановила, что причиной смерти стало масло пижмы. Опытная повитуха или врач объясняли пациенткам, как и когда принимать абортивное средство, чтобы получить желаемый результат[35].
Хирургический аборт также представлял опасность, если его проводил необученный врач. В марте 1840 года нью-йоркские газеты сообщили о случае со Сьюзан Скаатс, которая умерла после того, как один доктор, Чарльз Х. Джексон, поселившийся на Бауэри, 209, прервал ее беременность. Сначала подробности оставались неизвестны, но позже выяснилось, что Скаатс и Джексон жили в одном доме, когда женщина только приехала в Нью-Йорк, и, вероятно, были в сексуальных отношениях. После аборта Скаатс переехала восстанавливаться в пансион на Хаустон-стрит. Когда она начала жаловаться на недомогание, хозяин здания вызвал не кого иного, как доктора Джексона, который лечил Скаатс, не признавшись, что они знакомы. Позднее его обвинили в непредумышленном убийстве. В тот период и беременность, и хирургическое вмешательство сопровождались риском, и вполне возможно, что Джексон использовал хирургические инструменты для аборта, а не просто спровоцировал выкидыш, и для Скаатс такое вмешательство оказалось фатальным[36].
Различия между практикой Эванса и Рестелл заключались прежде всего в клиентуре. Помимо продажи лекарств, предназначенных для предотвращения или прерывания беременности, Энн Ломан принимала роды. Она управляла так называемым «родильным домом», который представлял собой всего лишь одну-две комнаты в ее собственном жилище, где женщины оставались перед родами, на последних неделях или месяцах беременности. Также акушерка вызывала выкидыш физически, вводя руку или инструмент в матку и вызывая схватки. Постепенно деятельность Рестелл расширилась и стала включать в себя помощь в поиске родителей для детей, о которых матери не могли или не хотели заботиться сами, по сути, женщина-врач выступала в роли посредника при усыновлении. Со временем все занятия Ломан – даже роды – привели бы к неприятностям, но, по крайней мере, вначале скандал разгорелся из-за продажи лекарств, прерывающих беременность и запрещенных в Нью-Йорке менее десяти лет назад.
На протяжении большей части американской истории аборты на ранних сроках беременности оставались легальными и нерегулируемыми. Индейцы, порабощенные африканцы и американцы европейского происхождения знали и собирали травы, из которых изготавливали абортивные средства. Например, в 1668 году в округе Мидлсекс, штат Массачусетс, когда хозяйка служанки Элизабет Уэллс заметила ее беременность и пригрозила отправить к врачу, чтобы тот подтвердил положение, девушка сломалась и призналась, что больше не носила ребенка, потому что приняла травяное средство из можжевельника, сваренного в пиве. В одном случае в Коннектикуте середины XVIII века группа молодых людей называла применение абортивного средства «совершением сделки» – практика распространилась настолько, что приобрела сленговое обозначение. Впервые закон касательно абортов появился в Коннектикуте в 1821 году; ранее английское общее право регулировало все, что не было перечислено в статутном. Закон разрешал проводить аборт до первых признаков шевеления плода, обычно до четвертого или пятого месяца беременности, хотя все зависело от конкретной женщины. Любое действие, предпринятое для вызывания выкидыша, не считалось преступлением, если оно происходило до обозначенного срока. Отчасти это объяснялось практическими соображениями: не было надежного способа подтвердить, что женщина беременна до первых признаков движения ребенка, а прекращение менструации объяснялось другими факторами. Также теория имела философские или теологические корни: некоторые считали, что именно в этот момент плод становился «одушевленным» и превращался из массы клеток в потенциального человека. Согласно общему праву, даже аборт после обозначенного срока считался мелким правонарушением, поскольку зародыш еще не был полноценной личностью[37].
Такой закон действовал в стране до 1821 года, пока в Коннектикуте, а затем еще в девяти штатах и на одной федеральной территории в 1820-х и 1830-х не криминализировали некоторые виды абортов. Большинство этих законодательных изменений были внесены либо в результате нашумевших случаев неудачных вмешательств, либо в качестве попытки защитить женщин от лекарств, которые порой оказывались ядовитыми. Например, Коннектикут принял этот закон после жуткого случая, когда священник заставил девушку, которая от него забеременела, принять абортивное средство, а затем похитил ее с сестрой. Однако ранние законодательные акты не полностью отходили от общего права, поскольку в большинстве из них проводилось разграничение между абортом до и после появлений первых признаков движения плода, даже если вводилась уголовная ответственность за первый вариант. Многие положения напрямую касались абортивных средств наряду с другими ядами, которые продавались или назначались женщинам, желающим прервать беременность. По словам историка Джеймса К. Мора, многие из этих законов принимались как «меры по борьбе с отравлениями». Тем же самым лекарством, что прерывало беременность, при неправильной дозировке женщина могла отравиться, что случилось с Сарой Таттл в Нью-Йорке в 1839 году. Закон штата Коннектикут никоим образом не изменил общее право; он лишь ужесточил его, особенно касательно абортивных средств[38].
Следуя примеру Коннектикута и нескольких других штатов, законодатели Нью-Йорка в 1829 году приняли положение, которое вступило в силу в 1830-м и действовало, когда спустя девять лет мадам Рестелл открыла свое дело. Изменение было частью полного пересмотра нормативных актов Нью-Йорка, поэтому никто не голосовал за конкретную поправку. Закон подготовил специальный комитет и включил в огромный перечень, который был принят целиком. Законодательство касалось абортов в трех статьях «Свода пересмотренных законов» (Revised Statutes). Во втором томе давалось несколько определений непредумышленного убийства, среди которых были следующие:
Статья 9. Каждое лицо, которое назначает женщине, чей плод шевелится, какое-либо лекарство, препарат или субстанцию, или использует какой-либо инструмент или иные средства с намерением убить ребенка, за исключением случаев, когда необходимо сохранить жизнь матери либо когда два врача советуют прибегнуть к данному способу с той же целью, будет признано виновным в непредумышленном убийстве второй степени.
В отличие от закона штата Коннектикут, этот нормативный акт распространялся как на медикаментозное прерывание беременности, так и на хирургический аборт. В положении изменилась только мера ответственности: искусственный выкидыш на ранних сроках теперь считался непредумышленным убийством, а не мелким правонарушением. Наказание за непредумышленное убийство второй степени составляло от четырех до десяти лет лишения свободы в тюрьме штата, что значительно отличалось от периода, когда аборт после первых признаков шевеления плода считался всего лишь мелким правонарушением[39].
Спустя 30 страниц другой закон дополнял вышеупомянутые положения и не делал исключений для срока беременности, когда плод еще не шевелился. Статья 21 раздела VI «Правонарушения, наказуемые заключением в окружной тюрьме и штрафами» гласила:
Каждое лицо, которое назначает любой беременной женщине какое-либо лекарство, препарат или субстанцию или использует какой-либо инструмент или иные средства с намерением убить ребенка, за исключением случаев, когда необходимо сохранить жизни матери либо два врача советуют прибегнуть к данному способу с той же целью, в случае вынесения обвинительного приговора подлежит наказанию в виде заключения в окружной тюрьме на срок не более одного года, или штрафа в размере не более пятисот долларов, или штрафа и заключения.
Теперь даже аборты на ранних стадиях предусматривали уголовную ответственность, хотя очевидно, что вид наказания – за мелкий проступок, а не за тяжкое преступление – указывал на то, что законодатели рассматривали это как менее серьезное преступление. Впервые в Соединенных Штатах законодательно появилась уголовная ответственность за аборты на ранних сроках и прописывалось «терапевтическое исключение» – возможность врача одобрить аборт, – хотя последнее практиковалось и ранее[40].
Законодатели работали над статьей 21 одновременно с обсуждением ряда других нормативных актов, призванных урегулировать деятельность врачей. Статьи 22 и 23 касались наказаний для врачей, которые выписывали назначения в состоянии алкогольного опьянения, и аптекарей, которые продавали вредные лекарства без пометки о ядовитых веществах, соответственно. Другими словами, законодатели гораздо меньше занимались защитой будущих детей, чем контролем за врачами и сохранением жизней женщин. При рассмотрении другого нормативного акта (который законодательный орган отказался принимать), регулирующего различные виды медицинских операций, его создатели включили следующее пояснение: «Опрометчивость многих молодых практикующих врачей при проведении очень важных хирургических операций только с целью отличиться вызывает массовое недовольство, старые и опытные хирурги сообщают, что число смертей из-за подобной практики внушает тревогу». По мнению инициаторов законопроекта, некоторые недавно завершившие обучение врачи оперировали пациентов способами, которые ставили под угрозу их жизни, как и те, кто использовал щипцы во время родов, хотя многие повитухи считали их ненужными. Отчасти именно так специалисты с высшим образованием выделялись и подчеркивали профессиональный статус: они применяли методы лечения, недоступные для тех, кто не окончил медицинский институт. Неважно, что двигало законодателями, но к 1830 году в штате Нью-Йорк аборт в любой форме был признан уголовно наказуемым деянием, хотя и с разной мерой ответственности, в зависимости от срока беременности, на котором проводилась процедура[41].
Однако на практике этот закон почти не применялся. Как правило, власти обращались к нему, когда женщина умирала в результате аборта, но в таком случае их больше заботила ее смерть. В прочих случаях, если процедура заканчивалась успешно, женщины не собирались обвинять человека, который им помог. Что еще более важно, даже если удавалось найти и пациентку, и врача, который выписал абортивное средство, не оставалось шансов определить, начал ли плод шевелиться. Если только окружающие не замечали беременность женщины – что само по себе было труднее понять в эпоху, когда одежда гораздо больше скрывала фигуру, чем в настоящее время, – только будущая мать знала, чувствовала ли она характерное шевеление в утробе. Поскольку средства, вызывающие месячные, оставались абсолютно законными, и пациентка, и врач могли с легкостью утверждать, что принимаемые лекарства восстанавливали здоровье, а не прерывали беременность. И кто мог доказать обратное?
Хотя в объявлениях мадам Рестелл ничего не говорилось напрямую, она продавала как средства, вызывающие аборт или менструацию, так и лекарства, которые она позиционировала как противозачаточные. Препарат для восстановления менструального цикла вполне мог прервать беременность. Такие врачи, как Рестелл и Эванс, использовали расплывчатые формулировки, когда размещали объявления, и преподносили препараты как средства, вызывающие месячные, хотя, в зависимости от того, кто их принимал, они также могли привести к выкидышу. На практике Рестелл действительно пыталась разграничивать беременных, женщин, у которых по неизвестным причинам прекратились менструации, и тех, кто хотел сделать аборт. Но она хотела поддерживать свое дело на плаву, поэтому всегда учитывала размытые границы между этими тремя категориями, а также осведомленность пациенток о «серой зоне». По сути, понимание работы своего тела, а также опыт таких женщин-врачей, как мадам Рестелл, стали ключевыми факторами в борьбе за права, связанные с беременностью и абортами.
В 1839 году, когда Энн Троу Саммерс Ломан разместила первое объявление, она переехала в новый дом на Гринвич-стрит, 160, между Кортлендт-стрит и Либерти-стрит. Семейство перебралось из восточной части Манхэттена к парку Сити-Холл, в дом на западной стороне, всего в двух кварталах от реки Гудзон. Они попали в другой мир. Спустя год прошла перепись населения США, которая записала Чарльза как главу семьи, но не назвала имен родственников, как это было принято в 1840-м. В записи о доме Ломана указаны двое мужчин в возрасте от 30 до 40 лет – Чарльз и, скорее всего, слуга, одна девочка в возрасте до десяти лет (Кэролайн) и три женщины в возрасте от 20 до 30 лет: Энн и еще две женщины, вероятно, служанки. В 1839 году Энн Ломан жила в Нью-Йорке уже восемь лет, и столько же прошло с кончины ее бывшего мужа. Она состояла в браке с Чарльзом Ломаном шесть лет, а ее дочери Кэролайн исполнилось девять. Женщине было всего 27. Когда объявление впервые появилось в The New York Sun, она, должно быть, гадала, придет ли кто-нибудь. Она хотела помочь будущим пациенткам, но постучатся ли они в ее дверь? Конечно, она не могла предвидеть последующие события и скандальную известность. Сама того не ведая, разместив объявление, Энн Ломан сделала первый шаг к тому, чтобы стать самой известной женщиной Нью-Йорка[42].