Ранним утром 1 апреля Маргарет Макграт, домработница в доме женщины-врача, спустилась из своей комнаты на верхнем этаже и, проходя мимо спальни хозяйки по пути вниз, заметила, что «ее одежда лежала на стуле в ванной на втором этаже», и дверь была слегка приоткрыта. Служанка удивилась, поскольку миссис Ломан имела привычку принимать ванну по вечерам. Но домашние дела и завтрак не ждали, поэтому Макграт прошла мимо. Примерно через час, когда она возвращалась к себе, женщина увидела, что одежда лежала точно на том же месте, поэтому постучала и позвала хозяйку по имени. Не услышав ответа, домработница вошла в комнату. Она никого там не увидела, но двери, окружающие ванну, были частично закрыты. Макграт открыла их и увидела мертвое тело Энн Ломан. Служанка закричала, выбежала из комнаты и рассказала другим жильцам об увиденном. Ломан лежала в воде «с зияющей раной на шее от уха до уха». Краны были открыты, и проточная вода смыла большую часть крови, «но на шее виднелась темно-красная полоска, а на бортике ванны осталось несколько алых капель». Рядом с телом, на дне ванны, нашелся большой разделочный нож, которым мадам Рестелл перерезала себе горло[402].
В то время в доме Ломанов, помимо прислуги, жили внуки, Чарльз Пёрди и Кэрри Шеннон, а также ее муж, Уильям. Когда они пришли в себя после шокирующей вести, то вызвали адвоката покойной, Орландо Стюарта. По прибытии он также осмотрел тело и почти сразу же поспешил на поиски коронера. Из его кабинета юрист отправил окружному прокурору Фелпсу записку следующего содержания: «Миссис Ломан мертва. Я нахожусь у коронера, готовлюсь к расследованию». Слух быстро распространился по Нью-Йорку, хотя поначалу новость была «встречена скептическими [sic] покачиваниями головой и пожатием плеч теми, кто увидел в этом большую первоапрельскую “шутку”». Однако вскоре люди поняли, что это правда. В комиссии, назначенной для заслушания и решения дела, которая в то утро должна была судить Рестелл, помощник окружного прокурора Херринг поначалу, казалось, не хотел верить слухам. Но когда пришло сообщение от коронера и представителей полиции, то он, судья Дэниелс и вызванные свидетели, включая Энтони Комстока, отказались от участия в процессе. Вскоре после описанных событий мужчина сделал запись о Рестелл в учетном журнале Нью-Йоркского общества борьбы с пороком: «Утром в день судебного заседания она покончила с собой, перерезав горло. Кровавый конец кровожадной жизни»[403].
Коронер Уолтман и его заместитель Кушман осмотрели тело и провели дознание. Внук Рестелл рассказал о ее душевном состоянии в дни, предшествовавшие смерти, о том, что она постоянно заламывала руки и считала, что ее пытаются затравить. Несколько раз он слышал, как она говорила: «Если бы я только заболела и умерла! Я бы хотела умереть, тогда бы все закончилось». Его воспоминания о том, как накануне вечером она боялась двух часов ночи, теперь обрели больше смысла, поскольку коронер определил, что женщина умерла глубокой ночью. Должно быть, она уже планировала покончить с собой, когда разговаривала с Уильямом и Кэрри. Генри Карран, слуга в особняке Ломан, засвидетельствовал, что он запер «все двери на ночь как обычно», следовательно, никто посторонний не мог нести ответственность за смерть женщины-врача. Присяжные коронера пришли к выводу, что Энн Ломан умерла в результате «самоубийства, перерезав горло ножом». В свидетельстве о смерти было указано, что ее точной причиной был «шок от кровотечения из резаной раны на горле, повредившей сонную артерию (снаружи) справа и яремные вены с обеих сторон». Женщина скончалась почти мгновенно. В свидетельстве она значилась как Энн Ломан, вдова, прожившая в Соединенных Штатах 35 лет. В графе «род деятельности» значилось «портниха», затем слово зачеркнули и заменили на «акушерка». На момент смерти Рестелл не работала портнихой уже более трех десятилетий[404].
На следующий день сообщение о смерти Рестелл попало на первые полосы нью-йоркских газет. «Конец преступной жизни» (End of a Criminal Life), – гласил заголовок The Times, в то время как The Tribune назвала свою статью «Конец бесславной жизни: мадам Рестелл перерезала себе горло» (End of an Infamous Life: Mme. Restell Cuts Her Throat). Издание The Brooklyn Daily Eagle написало: «Сенсационные подробности этого дела, скандальная слава этой женщины, ужасающая испорченность, о которой свидетельствовало ее огромное богатство, способ ее разоблачения, различные случаи в ее карьере, поведение в полицейском суде и умышленная и ужасная смерть в совокупности привлекли к ней необычайное внимание общественности». Пока газеты по всей стране перепечатывали статьи с подробным описанием ее гибели, дочь и внуки готовились к похоронам. В десять часов утра 2 апреля «красивая упряжка и одна карета» подъехали к дому Ломанов по адресу Пятая авеню, 657 и забрали тело. «Плотные занавески в гостиной были задернуты, и толпа на улице не видела прощания родных с умершей женщиной». Тело мадам Рестелл лежало в гробу из розового дерева с посеребренными ручками, обитом белым атласом, «на крышке находилась маленькая серебряная табличка с именем и датами рождения и смерти покойной». Слуги Ломан, а также ее дочь и внуки простились с покойной, после чего Чарльз Пёрди, Уильям Шеннон, Уильям Фаррелл и гробовщик отвезли тело на центральный вокзал в 11:03 утра на поезд в Тарритаун[405].
Надгробие Энн Ломан на кладбище Слипи-Холлоу. Ее дочь, внуки и несколько правнуков похоронены неподалеку. Фото автора
По прибытии гроб уже ждал катафалк, который отвез тело Рестелл на кладбище Слипи-Холлоу примерно в 3 км от деревни. Газета The New York Times отметила, что «принимались все возможные меры предосторожности, чтобы никто не узнал время и место похорон», поэтому, даже когда прохожие видели, как катафалк проезжал через Тарритаун и кладбище, то, возможно, не подозревали, кто ехал внутри. Габриэль Пёрди из Тарритауна, отец Исаака, первого мужа Кэролайн Фаррелл, вырыл могилу для мадам Рестелл рядом с ее мужем, который был похоронен там совсем недавно, «в тени большой ивы». «Гроб был поспешно, но с уважением опущен в могилу, близкие бросили несколько горстей земли, а затем удалились». Надпись на обелиске гласила, что Рестелл – «Энн, жена Чарльза Р. Ломана», как будто дочь и внуки пытались задним числом восстановить в их браке некое подобие привычного распределения гендерных ролей, которого не случилось при жизни супругов[406].
4 апреля завещание Энн Ломан было представлено для утверждения в кабинете судьи по делам о наследстве и опеке на Манхэттене. 28 апреля 1877 года покойная написала этот новый вариант после смерти мужа. Ее внуки, Кэрри Пёрди Шеннон и Чарльз Роберт Пёрди, были двумя основными наследниками и также были назначены исполнителями завещания, хотя последний не мог нести обязанности, поскольку еще не достиг совершеннолетия – 21 года. В тексте сначала говорилось о распределении наследства, оставленного покойным мужем, который решил, что после смерти Энн Ломан половина его состояния должна перейти к Кэрри Шеннон. Супруга заявила, что вторая половина состояния Чарльза Ломана должна перейти к Чарльзу Пёрди, что делало двух внуков равными наследниками состояния дедушки. Затем женщина завещала внучке значительную часть ювелирных украшений. Среди прочего они включали бриллиантовые колье и браслет, один дорогой золотой браслет, украшенный опалами и бриллиантами, и пару жемчужных сережек. Также покойная оставила Кэрри орган и фортепиано компании Steinway, которыми она «пользовалась», а также Библии и подставку для них. Рестелл завещала внучке весь свой «гардероб, платья и кружева всех видов». А также «лошадей, кареты, сбруи, снаряжение, мантии, одеяла и другое имущество конюшни, принадлежащее ей». Чарльз и Кэрри получили равные доли в остальном имуществе, включая всю недвижимость, «мебель, картины, серебро и столовые приборы из серебра и все другие <…> предметы домашнего обихода и имущество»[407].
Дочери Кэролайн полагалось «три тысячи долларов в год на протяжении всей жизни», в тексте уточнялось, что выплаты производились «в ее единоличное и раздельное пользование, свободное от контроля какого-либо мужа». Двенадцатый пункт, на тот случай, если из ее предыдущих указаний кто-то не понял, гласил, что «любое завещание или распоряжение, сделанное в интересах любой женщины, предназначено для собственного единоличного пользования, свободного от контроля какого-либо мужа и ни в коем случае не зависящего от его сделок, долгов или обязательств». Даже после смерти Энн Ломан хотела быть уверена в том, что ее внучка ни от кого не будет зависеть[408].
Ломан ясно дала понять, что Чарльз и Кэрри имели право сдавать в аренду, продавать или инвестировать средства, полученные от их наследства, которое включало особняк на Пятой авеню, прилегающий многоквартирный дом, бывшее жилье на Чеймберс-стрит и государственные ценные бумаги, любым способом, который посчитали бы нужным. Газеты оценивали общее состояние где-то от 600 000 до более чем одного миллиона долларов, что сегодня составило бы от 15 до 30 миллионов. Независимо от точной стоимости недвижимости, нет никаких сомнений в том, что Энн Ломан была очень богатой женщиной, а теперь стали богаты и ее внуки[409].
После смерти сестры Джозеф Троу, все еще намеревавшийся вернуть сберегательные облигации на сумму 10 000 долларов, которые, как он полагал, обещала ему Ломан, возобновил иск в суде общей юрисдикции, теперь уже против внучатой племянницы Кэрри Пёрди Шеннон, которая значилась единственной исполнительницей завещания бабушки. Девушка решила бороться с двоюродным дедушкой в суде, продолжая настаивать на том, что он не имел права на ценные бумаги. Это дело привлекло новое внимание к мадам Рестелл, поскольку многочисленные свидетели дали показания о внутренней жизни семьи Ломан и ссоре между отдалившимися братом и сестрой. В декабре 1878 года газета The Herald написала: «Даже проливной дождь и свирепый ветер, завывавший вчера над зданием суда, не смогли отогнать зевак, толпившихся у входа в здание суда на слушание с председателем Дж. Ф. Дейли». 11 декабря присяжные встали на сторону Троу и вынесли вердикт в его пользу на сумму 15 127,45 долларов, включая проценты, которые набежали бы по облигациям. Не удовлетворившись решением суда, Шеннон подала апелляцию и проиграла дело в Верховном суде Нью-Йорка, который в конце 1879-го подтвердил решение нижестоящей инстанции. В следующем году прошла перепись населения США, где Троу значился как «розничный производитель лекарств», и объявления о различных средствах под именем А. М. Морисо, работавшего на Либерти-стрит, 129, продолжали появляться в местных газетах по крайней мере до 1884-го. Троу умер в 1889 году, спустя одиннадцать лет после смерти сестры, и похоронен рядом с женой в Гринпорте, на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Супруги так и не завели детей[410].
Кэролайн Саммерс Пёрди Фаррелл прожила всего на три года дольше матери, скончавшись в возрасте пятидесяти семи лет 16 декабря 1881 года. На момент смерти она жила на Восточной 116-й улице в пригороде. Фаррелл завещала все драгоценности дочери Кэрри Шеннон; фотоальбом и свой портрет в детстве – сыну Чарльзу Пёрди; а остальное имущество – мужу Уильяму Б. Фарреллу[411].
После смерти бабушки, по крайней мере поначалу, Кэрри, Уильям Шеннон и Чарльз Пёрди продолжали жить в доме 657 по Пятой авеню вместе со штатом из пяти слуг. В 1883 году, через пять лет после кончины Энн Ломан, Шенноны и Пёрди переоборудовали особняк на Пятой авеню и соседний дом «Осборн», который также унаследовали от Рестелл, в большой отель под названием «Лэнгхэм» и управляли им вместе с другими сотрудниками. Родственники продолжали жить в номерах, а остальные комнаты сдавали постояльцам, которые платили за проживание. У Кэрри и ее мужа родилось пятеро детей. Из них только двое дожили до взрослого возраста. Сама Кэрри умерла в 1891 году, когда ее старшему ребенку исполнилось всего двенадцать лет. Ее похоронили рядом с бабушкой на кладбище Слипи-Холлоу[412].
В 1888 году внук мадам Рестелл, Чарльз Пёрди, женился на Эбби Уилкинсон в пресвитерианской церкви в Бергене, штат Нью-Джерси. Молодые люди решили переехать из «Лэнгхэма» вместе с маленьким сыном и поселились в городке на южном побережье Лонг-Айленда. Состояние Рестелл помогало Шеннонам и Пёрди, хотя никто из них, похоже, не работал. В переписи населения 1920-го род занятий Чарльза указан как «джентльмен». Он умер 29 января 1922 года в своем доме в Бейпорте. Его похоронили в большом склепе на кладбище Слипи-Холлоу, за углом от сестры и ее детей. Внутри явно нашлось бы пространство как минимум для пяти других гробов, но Чарльз – единственный, кто лежит там[413].
Еще в 1901 году в городском справочнике Нью-Йорка значился отель «Лэнгхэм» на Пятой авеню, 657, которым владел Чарльз Пёрди, имевший дом в Бейпорте, Лонг-Айленд. В 1902-м некоторые из оставшихся наследников продали здание американской компании по недвижимости и строительству за 1,3 миллиона долларов, хотя, по другим данным, цена не превышала 600 000 долларов. Последняя ниточка, связывавшая семью Ломанов и Пёрди с большим особняком на углу 42-й улицы и Пятой авеню, оборвалась. В то время ходили слухи, что под компанией-покупателем скрывалась семья Вандербильт, которая уже владела домами в том же квартале. В июне 1903 года за четыре дня имущество отеля было продано с аукциона. Несомненно, некоторые из «брюссельских ковров» и «мебели для спальни из массива красного дерева, клена “птичий глаз” и дуба» принадлежали изначальным обитателям особняка. В последующие годы на угловом участке сменилось несколько жильцов, а дом мадам Рестелл пошел под снос. Сегодня это нью-йоркский флагманский магазин итальянского люксового бренда по производству обуви и других изделий из кожи Ferragamo[414].
Через два года после смерти мадам Рестелл штат Нью-Йорк в очередной раз пересмотрел раздел закона об абортах, в котором теперь говорилось, что преступлением считалось «советовать любой женщине или принуждать ее, чтобы та согласилась на использование какого-либо инструмента или иных средств с намерением таким образом вызвать» выкидыш. Предыдущий закон, принятый в 1872 году, уже предусматривал уголовную ответственность за продажу, производство и назначение абортивных средств, а также за рекомендации беременным принимать их, но законодатели не включили в проект консультации тех, кто хотел избавиться от плода с помощью инструментов. В 1880-м эту лазейку закрыли. В течение следующих девяноста лет благодаря врачам-мужчинам и законодателям аборты оставались незаконными в штате Нью-Йорк, как и на всей территории Соединенных Штатах[415].
Энтони Комсток также бросил длинную тень на весь XX век, особенно в области контроля над рождаемостью и борьбы с непристойностями. Именно в рамках правовой системы, созданной благодаря борцу с пороком, защитники контроля над рождаемостью, такие как Маргарет Сэнгер, подвергались судебному преследованию, что на десятилетия ограничило доступ женщин к возможности контролировать свою репродуктивную функцию. Только в 1965 году Верховный суд США постановил, что супружеские пары имели конституционное право на использование средств контрацепции. Одинокие люди не обладали такой привилегией еще семь лет, до 1972-го. Другая главная цель Комстока – искоренить все, что он считал непристойным, – была пересмотрена высшей судебной инстанцией страны только в 1957 году. В деле «Рот против Соединенных Штатов» власти расширили действие Первой поправки о защите материалов, которые могли быть сочтены оскорбительными в сексуальном отношении. В 1973 году в деле «Миллер против Калифорнии» суд еще больше сократил список того, что подвергалось цензуре со стороны правительства. По крайней мере часть Закона Комстока (или различных аналогичных) действовала в течение целых ста лет. Его влияние сохраняется в призывах использовать Закон Комстока, чтобы запретить почтовой службе Соединенных Штатов доставлять лекарства, предназначенные для прерывания беременности[416].
Среди других долгосрочных последствий кампании девятнадцатого века по борьбе с абортами, особенно той, что вели врачи, выделялось полное обесценивание знаний женщин о собственном теле и способности принимать решения касательно него. Процедура, которая когда-то считалась безопасной и рутинной и на которую соглашалась женщина, стала неподвластна представительницам этого пола. В 1857 году Американская медицинская ассоциация выступила с заявлением: «Мы физически охраняем женщин; пока что только на наших плечах лежит забота о потомстве в утробе матери». Даже когда решение по делу «Роу против Уэйда» было принят в 1973 году и дало женщине право прервать беременность на ранних сроках на основании «медицинского заключения лечащего врача пациентки». Точно так же, как в течение XIX века естественный процесс родов стал восприниматься как медицинская проблема и был выведен из-под контроля повитух и акушерок, так и аборты перешли в руки врачей[417].
Тем не менее, как и во времена мадам Рестелл, женщины продолжали прерывать беременность до появления решения по делу Роу. Об этой практике, как правило, становилось известно, когда женщины умирали в результате неудачного аборта. Полицейские и прокуроры часто пытались получить от женщин «предсмертные заявления», которые использовались бы в суде для привлечения к ответственности тех, кто проводил процедуру. Однако на каждый аборт, о котором узнавали из-за трагического исхода, приходились тысячи других, выполненных такими квалифицированными специалистами, как мадам Рестелл. С 1918 по 1968 год Рут Барнетт управляла успешной больницей в Портленде, штат Орегон, за время карьеры предоставив незаконные услуги тысячам пациентов. Инес Браун Бёрнс возглавляла ряд учреждений в Сан-Франциско с 1922 по 1946-й, когда ее в итоге осудили. По оценкам Бёрнс, за эти 24 года она и ее сотрудники сделали более 150 000 абортов. В 1969-м, на закате эры незаконных абортов, воодушевленная второй волной женского движения группа феминисток в Чикаго научилась прерывать беременность и создала коллектив, который они назвали «Джейн», или «Пункт доверия женского союза освобождения по вопросам абортов». Общество из ста человек помогло примерно одиннадцати тысячам женщин прервать беременность[418].
В 2022 году даже после решения Верховного суда по делу «Доббс против Организации женского здоровья Джексона» женщины будут по-прежнему прибегать к абортам. Трудность, в том числе в период, когда процедура считалась вполне законной, заключается в доступности. Богатые и белые женщины, живущие в более демократических (голосующих за демократов) штатах, долгое время имели доступ к абортам и другим услугам в области репродуктивного здоровья, что оставалось недоступным для бедного цветного населения, а также для жительниц штатов, контролируемых республиканцами. В эпоху, когда возможность совершить аборт оставалась конституционно защищенным правом по всей стране, активисты, выступающие против, стремились ограничить доступ к ним либо путем принятия законов – их было более 1100, – которые обременяли больницы или оттягивали момент проведения процедуры, либо с помощью прямого запугивания врачей и пациентов. К 2017 году, за пять лет до решения по делу Доббса, в шести штатах уже осталось только по одной подходящей клинике. В преддверии эпохи, следующей за принятием соответствующего положения, активисты движения за репродуктивный выбор сами неустанно работали в интересах фондов поддержки абортов, которые перевозили женщин в штаты, где разрешено прерывать беременность, и распространяли информацию о самостоятельных абортах, когда принимается мизопростол или комбинация мифепристона и мизопростола, чтобы случился выкидыш. Но, как и ранее, нет никаких сомнений в том, что перед состоятельными женщинами открывается больше возможностей[419].
Жаркие дискуссии об абортах, отягощенные представлениями о жизни и смерти, половой идентичности, сексуальности и детстве, одновременно касаются и избегают темы прерывания беременности. В XIX веке эта процедура, а также такие люди, как мадам Рестелл, которые ее проводили, стали символами изменений в обществе: размера семей, авторитета врачей, этнического состава населения страны и независимости женщин. Хотя вопросы, которые задают тон современным спорам об абортах, в некотором смысле отличаются от тех, что были в XIX веке, по сути они по-прежнему сводятся к тому, считает ли общество, что женщине следует доверить принятие одного из самых важных решений касательно своего тела и существования. В 2019 году в статье для The New York Times акушер-гинеколог Лиза Х. Харрис написала: «Знаю, что каждый раз, проводя аборт, я не даю родиться новому человеку. И я также понимаю, что не могу повернуться спиной к людям, которые просят меня о помощи. И то и другое верно одновременно». Из исторического исследования Turnaway, проведенного в 2020 году, известно, что пациентки, которым отказывают в праве на аборт, спустя десять лет оказываются в худшем положении практически во всех сферах, чем те, кто смог прервать беременность. Первым объявлением в 1839 году мадам Рестелл показала, что тоже предвидела такой сценарий развития событий. Своим успехом она обязана не только мастерству, но и пониманию фундаментальной потребности женщин контролировать свое тело и свою жизнь[420].