28 января 1878 года, примерно без четверти одиннадцать утра, в дверь кабинета мадам Рестелл позвонили. Акушерка открыла и увидела перед собой крупного мужчину. На его макушке росли редкие волосы, а у лицо украшали пышные бакенбарды, которые переходили в усы над губами. Он спросил, дома ли «доктор или мадам Рестелл». Рестелл уточнила, нужна ли ему профессиональная помощь, и когда он ответил «да», то провела его в комнату в глубине особняка. Хозяйка поинтересовалась, что случилось, и незнакомец рассказал, что «увидел ее объявление и пришел узнать, нет ли у нее какого-нибудь средства для предотвращения зачатия». Она ответила, что, конечно, да, но они не помогут, если у женщины уже прекратились месячные, то есть наступила беременность. Акушерка добавила, что у нее, однако, найдется лекарство, которое пациентка может принимать, если цикл не возобновляется. Рестелл спросила, замужем ли женщина, о которой шла речь, или нет. Мужчина, который не назвал своего имени, ответил, что это очень деликатный вопрос, но он хотел убедиться, что средство сработает. Ломан сказала, что неслучайно интересуется семейным статусом пациентки. В зависимости от срока беременности лекарство вызывает «такое сильное кровотечение, что ситуация станет заметной». Другими словами, если этот незнакомец был женат на той, о ком шла речь, то скрывать было нечего. В противном случае и если дело касается одинокой женщины, у которой мало личного пространства, найдется иное решение. Рестелл не стала бы выписывать одинокой девушке, которая опасается огласки, такое средство «по истечении 60 дней» с начала последней менструации[381].

Рестелл ненадолго вышла из комнаты и вернулась с пакетом, объяснив: «Есть два лекарства, и инструкции по применению находятся внутри». Согласно им, одно средство требовалось принимать «по чайной ложке каждые два часа в течение дня, по две таблетки утром и вечером». Рестелл еще раз подчеркнула, насколько быстро клиентка должна начать курс лечения. Если беременность продолжалась уже более шестидесяти дней, «девушка будет настолько истощена, что ей нужен будет человек рядом, иначе она испачкает постельное белье и, скорее всего, выдаст свою тайну». Когда мужчина спросил, действительно ли препарат вызывает выкидыш, Рестелл ответила: «Случаются погрешности, ни одно лекарство не дает верный результат, но в девяти случаях из десяти оно помогает». Затем мужчина уточнил, когда он поймет, что все получилось, и хозяйка особняка пообещала, что средство сработает к вечеру четверга, через три дня. Она добавила, что, если к тому времени ничего не случится, «следует привести девушку прямо ко ней, или в случае необходимости она может прийти к пациентке сама [?]». Рестелл и незнакомец обсуждали возможность того, что беременная могла бы прийти к ней в кабинет для проведения операции, если потребуется – клиент утверждал, что та жила за городом, – и Рестелл сказала, что процедура стоит 200 долларов. Пока они разговаривали, снова раздался звонок, и Рестелл вышла в коридор к другому посетителю. Вернувшись, она рассказала: «Бедняжка; ее муж уехал на два месяца, и она проявила неосторожность, попалась [забеременела] и пришла за помощью». Хозяйка сказала, что постоянно оказывает услуги женщинам, которые боялись, что «попались». Затем Рестелл добавила, что в следующий раз, когда мужчина приедет в город, она могла бы дать средство, которое полностью предотвратило бы зачатие, но теперь явно было слишком поздно. Незнакомец поинтересовался безопасностью приобретаемого лекарства, и Ломан сказала, что «использует его в течение многих лет» и что «нет никакой опасности, если пациентка принимает его до истечения 60 дней». Она добавила: «Если использовать его в соответствии с инструкциями, то наступают месячные». Мужчина заплатил Рестелл десять долларов за средство и покинул кабинет[382].

Возможно, Рестелл и не ожидала увидеть его снова, хотя, учитывая ее указания относительно того, что ему следовало делать, если лекарство не сработает, возможно, его появление на следующей неделе не стало такой уж неожиданностью. 7 февраля между 14:00 и 15:00 этот клиент снова позвонил в дверь. Открыв ее, Рестелл узнала его и сказала: «Вы приходили на прошлой неделе». В этот раз хозяйка провела его в комнату рядом с дверью, где он вручил ей записку. Прочитав ее, акушерка сказала: «Она незамужняя девушка и хочет – я поняла, что ей требуется, – противозачаточное средство». Мужчина подтвердил, что так оно и было, объяснив, что, когда он вернулся домой с абортивным средством, которое купил в прошлый раз, менструация уже возобновилась. Он пошутил: «Оно дало желаемый эффект даже без приема; должно быть, это очень мощный препарат». В этот момент Рестелл подошла к шкафчику в комнате и вернулась с двумя коробками. Она спросила его, у кого они собирались хранить порошки, и он сказал, что пока не решил. Акушерка посоветовала положить их куда-нибудь в сундук или сейф «и пометить как зубные порошки. <…> На них нет названия; и нельзя писать его или инструкции, потому что продавать это средство очень опасно»[383].

Затем Энн Ломан показала, как следовало разводить порошки в воде и набирать жидкость в большой шприц, и добавила, что нужно «впрыскивать ее снизу вверх – женщине лучше встать, потому что иначе она может не попасть под то место, где находился мужчина, и эта жидкость убивает семя». Мадам Рестелл объясняла, как проводится вагинальное спринцевание, который следует выполнять сразу после полового акта. Она подняла правую ногу и показала, как принять нужное положение, чтобы у клиентов точно все получилось. Затем она рассказала мужчине о том, как другие клиенты хранят порошки при себе и используют их даже в не самых идеальных условиях, например, «в кабинете, когда любовники не могут подняться наверх, или если у девушки строгие родители, то флакон передается ей, и она использует его сама». Средство всегда следовало использовать в течение 10–15 минут после полового акта; в противном случае возникала угроза, но девушка ни в коем случае не должна сразу ложиться, потому что процедура проводится непосредственно после секса». Этот человек задал еще пару вопросов о надежности метода, и Рестелл заверила клиента, что все получится. Он заплатил 20 долларов и узнал, что порошков хватит на три года. После покупки незнакомец снова ушел[384].

Четыре дня спустя он вернулся, на этот раз в сопровождении четырех других мужчин. Наступил понедельник, 11 февраля. Мадам Рестелл пригласила их в кабинет, заметив: «Вы привели с собой целую компанию. Это ваш друг?» В этот момент бывший клиент сказал ей, что у него есть ордер на арест и обыск, «чтобы изъять средства, вызывающие выкидыш и препятствующие зачатию». Один из мужчин, полицейский, сообщил, что теперь она находится под стражей и он «будет вести себя с ней цивилизованно». В этот момент мадам Рестелл поступила так же, как и многие на ее месте: она солгала, заявив, что в помещении нет таких средств. Полицейские предъявили удостоверения и зачитали Рестелл вслух ордер на арест. Мужчина, который приходил к ней раньше, объяснил, что ей «нужно принести любое лекарство для той цели, о которой она упомянула в день его визита». Теперь Рестелл, должно быть, наконец поняла, кто этот человек. «Вы мистер Комсток?» – спросила она. Это действительно был он. До этого момента она явно не узнавала его, и все же очевидно, что она знала, кто он такой. По крайней мере, в области секса и непристойностей только Рестелл добилась большей известности, чем Энтони Комсток. Рестелл призналась: «Я много слышала и читала о вас». Она спросила, получил ли о он «серьезную рану на лице из-за столкновения с кем-то», Комсток подтвердил, что разъяренный порнограф порезал его охотничьим ножом. Фирменные усы прикрывали рану. В ту секунду Рестелл, должно быть, осознала, в какую большую беду она попала. Она дважды продавала мужчине абортивное средство и контрацептивное средство для спринцевания и, вероятно, хорошо представляла, сколько незаконных вещей хранила. Начался обыск. В общей сложности Комсток и полицейские обнаружили «сто презервативов, 15 бутылок со средствами для прерывания беременности, 3 шприца, 4 кг таблеток для прерывания беременности или около 100 упаковок, 250 рекламных проспектов, 500 противозачаточных порошков». В заметках в журнале, который он вел для Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, Комсток написал: «Во время ареста жена известного человека, мать четверых детей, была там, чтобы эта женщина проконсультировала ее в своей области. Клиентка очень волновалась и умоляла меня не выдавать ее, говоря, что “она скорее покончит с собой”. Я пообещал свято хранить ее тайну, но наказал ей больше не грешить»[385].

Полицейские, Комсток и Рестелл отправились в карете в центр города, в полицейский суд Второго округа Нью-Йорка, Энтони дал показания под присягой перед судьей Джеймсом Килбретом и опознал в задержанной женщине Энн Ломан, также известную как мадам Рестелл. В полицейском суде Джефферсон Маркет судья Килбрет установил залог для акушерки в размере 5000 долларов за каждое из двух преступлений, в совершении которых она обвинялась, – продажу абортивного средства и контрацептивов. Женщина-врач предложила внести сумму наличными, но Килбрет отказал ей и отправил в тюрьму «Гробницы». На следующий день, 12 февраля, адвокат Рестелл, Эдвард Маккинли, ходатайствовал об освобождении под залог и представил двух человек, которые могли бы выступить в качестве поручителей. Судья Килбрет вновь отказал и постановил, что «мадам Рестелл останется под стражей до 10 часов утра пятницы». Согласно The New York Times, это решение «поразило адвоката Рестелл», а также всех собравшихся в «ожидании решения по делу». Вполне возможно, что дурная слава обвиняемой заставила Килбрета нарушить прецедент и отказаться рассматривать вопрос об освобождении под залог, хотя обычно это положено было делать. Также газета предположила, что адвокат Рестелл собирался вызвать в качестве свидетелей различных «людей, которые прибегнут ко всем средствам и пойдут на любые расходы, чтобы ничего подобного не произошло и никто не узнал бы об их связи с Рестелл». После возвращения в «Гробницы» Рестелл «долго беседовала с адвокатом, после чего ее перевели в камеру у входа на второй этаж женской тюрьмы», предназначенный для более состоятельных заключенных[386].

23 февраля 1878 года The New York Illustrated Times опубликовала картину ареста Рестелл. Обратите внимание на женщину на заднем плане, которая пытается скрыть свою личность

Комсток был в восторге и почти сразу же написал начальнику в почтовое отделение США о своем успехе:

Несколько месяцев назад я обнаружил, что она отправляет свое мерзкое средство по почте. Я не задержал ее тогда, так как у меня не было по-настоящему веских доводов, и я не считал разумным действовать, пока не доведу дело до ума. Я неоднократно пытался подловить ее, но безуспешно, и поэтому поступил в соответствии с законами штата. <…> В течение многих лет она занималась абортами и продажей лекарств для этой цели и предотвращения зачатия. Ее состояние оценивается в 1 500 000 долларов, и оно целиком нажито на этой торговле.

Он добавил: «Я считаю, что у меня есть веские основания для обвинения. В этом меня уверили мой адвокат и окружной прокурор, которому я передал дело перед задержанием»[387].

13 февраля адвокат Рестелл обратился в Верховный суд Нью-Йорка с ходатайством о применении акта хабеас корпус, по сути, утверждая, что Рестелл содержится под стражей незаконно, поскольку Килбрет не пожелал выпустить ее под залог, хотя нашлись поручители, готовые внести нужную сумму, и у обвиняемой хватало наличных для выплаты требуемых 10 000 долларов. Председатель Верховного суда Донохью провел слушание по этому ходатайству и пришел к выводу, что он не может отменить решение, по которому Рестелл осталась в тюрьме. Однако, очевидно, судья Килбрет прислушался к адвокату и изъявил желание показать снисходительность к женщинам-заключенным, поэтому объявил в тот же день, что готов отпустить Рестелл под залог. Эдвард Маккинли указал, что в зале присутствовали несколько человек, которых он позвал, и они были готовы выступить поручителями обвиняемой, но при одном условии: запрещалось когда-либо раскрывать их имена общественности «из опасения, что связь с Рестелл скомпрометирует этих горожан». Председатель с сомнением отнесся к затее, тогда адвокат спросил, можно ли просто вывести прессу из зала суда на время, пока поручителей расспрашивают об имуществе. Килбрет отказал в просьбе, объяснив, что даже если бы он разрешил подобное, ему все равно пришлось бы составить протокол со всеми именами, к которому журналисты имели бы доступ[388].

Адвокату Рестелл потребовалось два дня, чтобы найти двух мужчин, которые могли бы стать поручителями – то есть обладали достаточным количеством недвижимости и соответствовали требованиям суда, – и соглашались раскрыть свои имена. Одним из них был Джеймс Гонуд, которому принадлежали дома и участки на северо-западном углу Второй авеню и 80-й улицы. Даже Гонуд попросил газетчиков печатать его имя с ошибками, чтобы его никто не узнал. Вторым поручителем был Джейкоб Шварц, пекарь, владевший недвижимостью на углу Третьей авеню и 113-й улицы. Энн Ломан полностью возместила ущерб обоим мужчинам, поэтому они рисковали не финансами, а своей репутацией. Как только все подписали поручительство, Рестелл вышла на свободу. Она покинула зал суда «в сопровождении внука, красивого молодого человека, который терпеливо и старательно боролся за освобождение бабушки, каждый день приходя в суд первым и уходя последним», как сообщала газета The Times[389].

Председатель Килбрет назначил на пятницу, 16 февраля, допрос Рестелл, который требовалось провести, прежде чем большое жюри приняло бы решение о предъявлении ей обвинения, что само по себе было необходимо для начала судебного разбирательства. Чуть позже 10 часов утра «простая темно-зеленая карета, запряженная парой ухоженных гнедых лошадей, управляемая упитанным краснолицым кучером», прибыла к полицейскому суду Джефферсон-Маркет. Внутри находились мадам Рестелл, ее внук и один из адвокатов, Эдвард Маккинли. В зале суда ее ждали другой адвокат, Эмброуз Пёрди, и Сэмюэл Колгейт, председатель Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, а также судья Килбрет, помощник окружного прокурора Лири и все зрители, которые пришли понаблюдать за ходом рассмотрения дела. Сначала Лири сказал, что адвокаты хотят отложить рассмотрение дела, потому что Комсток не смог прийти в тот день и не появится еще неделю. Сторона защиты не возражала, хотя у нее были свои соображения. Джеймс Гонуд, который только вчера согласился выступить в качестве поручителя, теперь отказывался от новой роли. Судья Килбрет приказал Рестелл подождать в другой комнате, пока ее адвокат и внук ищут другого поручителя. Тем временем у здания суда собралась большая толпа, которая пришла поглазеть на экипаж и кучера мадам Рестелл[390].

К полудню адвокат Рестелл нашел еще двух потенциальных поручителей. Первым из них был Сэмюэл Джей Блейкли, который владел значительной недвижимостью, унаследованной им от бабушки и отца. Вторым был Джон Лауриц, бывший бакалейщик, ставший владельцем винного магазина и обладавшей собственностью достаточной стоимости для выполнения условий суда. Вновь появился Джейкоб Шварц, который накануне выступал в качестве поручителя. Он рассказал, что, хотя он не был знаком с Рестелл и собирался отказаться от обязанностей, она перевела на банковский счет государственные облигации на сумму 10 000 долларов. Мужчина добавил: «Я не верю, что она так же ужасна, как некоторые люди в этом мире. Она поступила честно по отношению ко мне в этом деле, и, по-моему, ей нужно дать шанс». Суд решил оставить Шварца и Лаурица в качестве поручителей. Рестелл вернулась из соседней комнаты, и ей сказали, что она свободна до дня дачи показаний. В 16:30 они с внуком ушли и вернулись домой. The Times написала, что Рестелл уже потратила около 3000 долларов, пытаясь удержать поручителей, и это не считая облигаций на сумму 20 000 долларов, размещенных на банковских счетах двух лиц, которые теперь согласились внести за нее залог[391].

Все эти перестановки освещались газетами по всей стране, и некоторые с восторгом сообщали о поручителях, которые постеснялись связывать свою личность с акушеркой. К 1878 году имя мадам Рестелл стало нарицательным. В конце февраля Христианский союз рассыпался в похвалах Комстоку, которого, по словам организации, «следовало бы поставить во главе сыскной полиции города», потому что ему удалось проникнуть в дом Рестелл, а также получить «полное представление о ее методах и лекарствах, с конкретными рецептами и средствами». Общество отметило, что Рестелл была «женщиной с дурной славой, прекрасно известной полицейским, но до сих пор успешно оказывавшей им сопротивление». Благодаря Комстоку, который «подробно описал опасности ее преступного ремесла», она, возможно, наконец-то могла получить по заслугам[392].

Долгожданный допрос свидетелей начался в субботу, 23 февраля. Мадам Рестелл прибыла в то утро в сопровождении внука в карете, «запряженной парой великолепных лошадей гнедо-саврасой масти». Акушерка надела черное шелковое платье, «того же цвета бархатную мантию, украшенную бисером, и бархатную шляпку, отороченную темно-красной каймой. Женщина шла довольно медленно и казалась очень измученной», – написала газета The Brooklyn Daily Eagle в статье под названием «Возмездие за грех» (The Wages of Sin). The New York Times сообщила, что, «казалось, Рестелл раздражало любопытство зрителей». Без сомнения, этот арест и возможный судебный процесс и правда давили на нее. Власти не задерживали ее более 20 лет, и закон изменился настолько, что вероятность ее осуждения была намного выше, чем в прошлом, особенно из-за улик против нее и известности человека, предоставивших их, Комстока. Сейчас ей было 66 лет, а ее муж и давний партнер умер всего за год до этого случая[393].

Первым свидетелем вышел Комсток, который дал показания по первому из двух пунктов обвинения – продаже лекарств с целью прерывания беременности. Мужчина засвидетельствовал посещение кабинета обвиняемой и проданное средство: два флакона с жидкостью темного цвета и две упаковки с таблетками и инструкциями к ним. Некоторые газеты также с удовольствием пересказывали историю о замужней женщине, которая завела роман, пока ее муж уехал из города, и теперь боялась, что правда выйдет наружу. Адвокат Рестелл, Эмброуз Пёрди, выступал против различных частей показаний, но судья отклонил большинство возражений, и Комсток продолжил свой рассказ. Также суд вызвал полицейского Чарльза Шелдона, который свидетельствовал о событиях дня ареста Рестелл. Его показания «в основном подтверждали слова Комстока относительно найденных лекарств». После выступлений Комстока и Шелдона слушание перенесли на среду[394].

В тот день Пёрди еще раз попросил судью разрешить Рестелл дать показания в частном порядке, чтобы их не «перепечатали в газетах». Помощник окружного прокурора Херринг возразил и заявил, что «в самом прекрасном районе города эта женщина открыла дело настолько гнусное и позорное, что все, кто заходил в тень здания, в котором она жила, ощущали на себе отпечаток ее преступления». Рестелл сама, как утверждал Херринг, являла Нью-Йорку свои преступления; теперь не было необходимости ограждать ее от прессы. Судья Килбрет постановил, что в данном случае не собирался делать никаких исключений из правил; допрос оставался публичным. Затем Пёрди сказал, что в таком случае он отказывался вызывать свидетелей, и ходатайствовал о прекращении дела на том основании, что «не было доказано никакого правонарушения». Килбрет ответил, что если сам Пёрди не будет задавать вопросы обвиняемой, то судья справится сам. Беседа оказалась короткой. Рестелл представилась Энн Ломан и указала свой адрес. Когда ее спросили о роде деятельности, она сказала, что работает акушеркой. На этом завершилось расследование по первому из двух обвинений, связанному с распространением абортивного средства. Затем адвокаты перешли к обвинению в продаже предметов преступного назначения – влагалищного спринцевания. Комсток снова дал показания, но на этот раз о втором посещении кабинета Рестелл. Также он пояснил, что в день ареста, пока они ехали в экипаже из особняка в полицейский суд, Ломан призналась ему, что «предметы, изъятые [Комстоком], были похожи на те, что он купил во время двух предыдущих визитов». Слова Рестелл имели ключевое значение для установления не только того, что такие средства имелись у нее в день задержания, но и того, что она продавала их ранее. И снова полицейский Шелдон подтвердил показания Комстока. Ближе к концу дня Пёрди попросил, чтобы «рассмотрение дела отложили по крайней мере на один день, чтобы появилось время вызвать свидетелей» и подвести итоги защиты, после чего суд объявил перерыв до утра[395].

1 марта Рестелл предстала перед полицейским судом в платье из «тяжелого черного бархата и шелка», как и в первый день допроса. Газета The Herald утверждала, что Рестелл «сохраняла то же самообладание и холодное безразличие к окружающим». Ее адвокат, Пёрди, сказал суду, что, хотя ранее обещал представить краткое изложение доводов в защиту клиентки, он полагал, что его слова не пойдут на пользу делу, и вместо этого предпочел «вести себя как можно тише». Он просто подал ходатайство об отклонении жалобы. Судья Килбрет не принял его, о чем Пёрди и Рестелл наверняка знали. Рестелл заявила, что отрицает вину[396].

Одновременно Килбрет постановил, что дело мадам Рестелл следует рассматривать в суде общей юрисдикции, следовательно, обвиняемая снова отправилась под стражу, а залог, как и прежде, составлял 10 000 долларов. Однако один из ее поручителей, Джон Лауриц, присутствовал на допросе и решил отказаться от своей роли. Килбрет освободил его от ответственности, но теперь Рестелл снова понадобился второй человек. Тем временем один из ее адвокатов, Маккинли, обратился в Верховный суд и в очередной раз добился судебного приказа о хабеас корпус, вновь заявив, что председатель удерживает Рестелл незаконно. Юрист пытался спасти ее от попадания в «Гробницы» и добивался того, чтобы ее доставили в Верховный суд. Рестелл вышла из одного здания суда, чтобы ее отвезли в другое. Репортеры и любопытные зрители последовали за ней. Выступая перед судьей Донохью из Верховного суда Нью-Йорка, Пёрди говорил, что «желал освобождения заключенной, против которой, как он утверждал, не было предъявлено никаких доказательств, подтверждающих нарушение ею закона». Председатель сказал, что устал после долгого рабочего дня и не собирается выслушивать заявление касательно хабеас корпус. Судья назначил слушание по делу на следующий вторник, через четыре дня. До него Энн Ломан следовало находиться под стражей у заместителя шерифа Макгонигала. Согласно The New York Sun, затем акушерка поехала с ним в собственном экипаже к себе домой, где они с шерифом оставались под домашним арестом до вторника. Пёрди удалось спасти женщину-врача от «Гробниц», но с трудом. Газета The Sun отметила, что Пёрди еще предстояло обозначить юридическую стратегию защиты, и предположила, что они намеревались утверждать, что лекарства были «безвредными и неэффективными»[397].

Во вторник в зале судьи Лоуренса собралась большая толпа, которой больше всего хотелось увидеть мадам Рестелл. «Как обычно, она нарядилась, и ее быстро окружили несколько мужчин, с которыми она поддерживала непрерывную беседу, пока ее дело не было вынесено на обсуждение», – написала New York Herald. Пёрди привел судье Лоуренсу свои доводы о том, что Рестелл не совершила никакого преступления и не заслуживает обвинения. Адвокат утверждал, что никто не принимал ни одно из так называемых лекарств, которые Комсток купил у Ломан, и поэтому нельзя с уверенностью сказать, что средства обладали тем действием, о котором утверждал борец с непристойностями. По словам Пёрди, сторона обвинения обязана предоставить доказательства. Помощник окружного прокурора указал на инструкции, которые Рестелл сама предоставила в качестве подтверждения эффективности лекарства. Лоуренс сказал, что собирается огласить решение через два дня, в четверг. Рестелл оставалась в собственном доме под присмотром шерифа[398].

Мадам Рестелл и «целый круг близких друзей» вернулись в четверг. Согласно The Herald, «она оделась с таким же вкусом, как и во время недавнего выступления перед тем же судом». Председатель Лоуренс постановил, что он счел доказательства достаточно убедительными, чтобы власти начали разбирательство; он отклонил постановление и отправил женщину-врача под стражу. Затем адвокат, Маккинли, попросил снизить сумму залога с 10 000 долларов (по 5000 за каждое правонарушение) до 5000 в общей сложности. Лоуренс принял это к сведению. Тем временем Рестелл, ее внук и два адвоката обратились к другому судье с ходатайством о снижении требуемой суммы. Тот объяснил, что, не зная обстоятельств дела, не мог изменить размер залога, установленный Килбретом. Помощник окружного прокурора Лайон сказал, что рассмотрит возможность принятия Рестелл в качестве второго поручителя. Акушерке также требовалось внести дополнительные 10 000 долларов «окружному прокурору в качестве дополнительного обеспечения присутствия на процессе». Затем шериф передал женщину-врача под стражу суда. В конечном счете она сама стала поручителем по обоим пунктам обвинения, «предоставив в качестве гарантии дом и участок на Пятой авеню, которые она оценивала в 25 000 долларов». Джон Лауриц, ранее выступавший в качестве поручителя, снова помог Рестелл. После визита в кабинет окружного прокурора, где обвиняемая передала облигации на сумму 10 000 долларов, она направилась домой, а «толпа зевак» с любопытством смотрела ей вслед, пока карета направлялась на север. Адвокатам удалось освободить клиентку под залог – она временно оказалась на свободе, – но война была еще впереди. Ни у кого не осталось сомнений в том, что дело дойдет до суда[399].

Возможно, понимая, что Рестелл недолго оставалось находиться на воле, 10 марта ее внучка вышла замуж за жениха Уильяма Пикелла Шеннона. Любимая бабушка смогла присутствовать на церемонии. Невесте и жениху было 23 и 24 года соответственно. Не сохранилось никаких записей о том, где проходило бракосочетание и присутствовала ли на ней дочь Рестелл, мать невесты. По всей вероятности, мероприятие вышло тихим. В тот период над домом Ломанов на Пятой авеню висело слишком много дурных предзнаменований. 12 марта большое жюри приступило к заслушиванию свидетельских показаний по обвинениям, выдвинутым против Рестелл. Уже на следующий день ей вменили в вину продажу противозачаточных и абортивных средств, а также объявления о таблетках и порошках «для защиты от беременности». Обвинительный акт попал в заголовки газет по всей стране. Власти приказали Рестелл явиться для предъявления обвинения 29 марта. В тот день суд зачитал обвинительные акты вслух. Ее новый адвокат Орландо Стюарт, который в предыдущие десятилетия помогал ей в юридических вопросах, утверждал, что заключения были ошибочными, поскольку Рестелл продала эти предметы не женщине, а мужчине, который сам признал, что «не намеревался передавать их для использования кому-либо другому». По сути, если Комсток или любая другая предполагаемая пациентка не намеревались использовать абортивное или контрацептивное средство, то никакого преступления не случилось. Недостаток этого аргумента заключался в том, что закон штата Нью-Йорк предусматривал уголовную ответственность за продажу обоих видов лекарств, независимо от того, использовались ли они когда-либо. Также адвокат считал, что требовалось проанализировать препараты, чтобы суд определил, предназначались ли они для аборта или защиты от беременности. Орландо Стюарт заявил о «невиновности» подзащитной и оставил за собой право еще раз попытаться отменить обвинительные заключения. Затем дело перешло из суда общей юрисдикции в комиссию, назначенную для разрешения этой ситуации, что, по сути, свидетельствовало о серьезности обвинения, и в субботу адвокат Рестелл узнал, что должен быть готов предъявить ходатайство об отмене обвинительного заключения утром 1 апреля[400].

Мадам Рестелл была подавлена. В то воскресенье, за день до начала судебного процесса, можно было увидеть, как она ходила из комнаты в комнату в особняке на Пятой авеню, «заламывая руки и спрашивая, почему ее так преследуют, ведь она никогда в жизни никому не причинила вреда». Ее внучка и зять посетили вечернюю церковную службу, а когда вернулись домой, обнаружили, что она рано легла спать. Они пришли к ней в комнату, чтобы поговорить. Она была «убита горем» и напомнила им, что утром ей нужно встать пораньше и явиться в суд. «Сегодня вечером я чувствую себя лучше, – сказала она, – но о боже! Как я боюсь завтрашнего дня; как я вообще переживу это испытание». Когда внучка и зять выходили из ее комнаты, она беспокойно ворочалась на подушке, бормоча: «Как я страшусь двух часов ночи» – фразу, которую они тогда не поняли. Судебный процесс начинался утром, и слова прозвучали не к месту, но их бабушка находилась под огромным давлением и странно вела себя все выходные. Молодые люди не придали ее заявлению особого значения и отправились спать[401].

Утром 1 апреля большая толпа собралась у здания суда, чтобы увидеть, как власти привлекут мадам Рестелл к ответственности – или просто поглазеть на нее. Комсток, а также полицейские, присутствовавшие при ее задержании, пришли дать показания. Это дело было первым в списке рассматриваемых. Но ни мадам Рестелл, ни ее адвокатов нигде не было видно. Вскоре в зале суда послышался шепот, который с каждый минутой только разрастался, когда среди толпы разнеслась весть: мадам Рестелл умерла.