Хотя члены законодательного органа в штате Нью-Йорк и по всей стране ужесточили наказание за аборты, мадам Рестелл продолжала свою деятельность именно потому, что она пользовалась большим спросом. Однако дома дела обстояли не лучшим образом. Рестелл несколько отдалилась от дочери Кэролайн после того, как та вышла замуж за нью-йоркского полицейского Уильяма Фаррелла. Бо́льшую часть 1870-х годов они не общались. Тем не менее внуки Рестелл жили с ней в особняке на Пятой авеню. По сути, она стала их главным опекуном. Также там поселился брат акушерки, Джозеф Троу. Рестелл полагалась на него с тех пор, как три десятилетия назад он приехал в Нью-Йорк. Он руководил большей частью повседневных дел в кабинетах супругов. А сестра, в свою очередь, во всем помогала ему и всегда обеспечивала его жильем и питанием, а ее муж время от времени выдавал ему деньги. В какой-то момент Рестелл оплатила его пребывание в нью-йоркской больнице, как выразился Троу, «чтобы он бросил пить». В конце 1850-х годов он провел некоторое время в Европе, также за счет сестры. В знак признания всего, что он для нее сделал, часто без непосредственной оплаты, кроме проживания и питания, в 1870-м Рестелл подарила ему сберегательные облигации на сумму 10 000 долларов, которые хранились в кабинете в доме на Пятой авеню. Как рассказал один из свидетелей, Рестелл говорила, что «брат не может работать, а папа [Чарльз Ломан] платит ему очень мало в кабинете, но я выдала ему облигации на сумму 10 000 долларов, поскольку считаю своим долгом обеспечивать его, пока жива». Когда Рестелл описывала неспособность Троу работать, то имела в виду его деревянную ногу – она верила, что его никто бы не нанял, кроме нее, а может, это был пренебрежительный комментарий, отражающий растущее напряжение, возникшее между ней и Троу[356].

Отношения между братом и сестрой оставались доверительными, пока в 1872 году 51-летний Джозеф не объявил, что собирается жениться на некоей Мэри Шервуд Кларк, 25-летней вдове, уроженке Нью-Йорка и дочери парикмахера. Влюбленные поженились 24 сентября 1872 года. Несомненно, Рестелл возражала против брака брата. Причины, по-видимому, были двоякими. К этому моменту Рестелл полагалась на него в течение трех десятилетий с тех пор, как он приехал в Нью-Йорк в 1841 году. Теперь ей грозила опасность потерять того, кого акушерка называла «своей правой рукой», хотя в других случаях она преуменьшала его значимость. Хотя Троу, конечно, мог бы продолжать помогать сестре после женитьбы, вполне вероятно, что он захотел бы пересмотреть условия работы, если бы жил с супругой за пределами особняка на Пятой авеню. Брак означал, что Джозеф больше не мог постоянно заботиться о нуждах Рестелл. Также Рестелл была настроена против родных невесты: один из друзей рассказал, что Рестелл «не желала, чтобы кто-либо из этого семейства получил хоть часть тех денег, что она заработала». В какой-то момент, либо примерно в дни свадьбы, либо чуть позже, Джозеф Троу и его жена переехали из роскошного дома. В итоге они поселились в Гринпорт на Лонг-Айленде. Большинство свидетельств указывало на то, что Троу продолжал заниматься семейным делом[357].

В жизни Чарльза и Рестелл происходили и другие перемены. В начале 1870-х годов они стали жить в разных спальнях. Хотя мнения о том, почему они так поступили, расходились – и хотя ночевать в отельных комнатах, особенно для тех, кто достаточно богат для подобного, не было чем-то необычным, – это сильно отличалось от прежнего уклада. Возможно, супруги не ладили или, как позже заявила их внучка, «между ними не возникало ссор». В любом случае обитатели особняка на углу 52-й улицы и Пятой авеню переживали перемены. Эти семейные разногласия оказались наименьшими из бед мадам Рестелл. У нее появились новые враги. Поскольку ей удалось избежать проблем во время кампании борьбы с абортами, участники которой хотели лишить ее работы и объявить вне закона большую часть деятельности, она, возможно, верила, что худшее осталось позади. Ее надеждам не суждено было сбыться. В 1870 году тот, кто принесет ей погибель, Энтони Комсток, только взялся за дело[358].

* * *

Человек, которому суждено было оставить неизгладимый след в американском законодательстве о пороке, непристойностях и так называемой морали, родился в бедной семье. Комсток появился на свет 7 марта 1844 года в Нью-Канаане, штат Коннектикут, одним из десяти детей (в живых осталось семеро). Томас, его отец, владел фермой и лесопилками, и каждый ребенок помогал по хозяйству. Мать умерла, когда мальчику исполнилось всего десять лет, но сильно повлияла на него, особенно в том, что касалось религии. Комстоки были потомками поселенцев-пуритан Новой Англии и посещали конгрегациональную церковь Нового Ханаана. Энтони вырос с твердой верой в добро и зло, осознавая, что в любой момент может испытать искушение совершить грех. В его юношеских дневниках описывались эпизоды мастурбации, за которые он бесконечно каялся и о которых сожалел. Его вера в Бога сочеталась с убеждением в том, что дьявол способен ввести человека в искушение, которому тот должен стремиться противостоять. Когда Комстоку шел третий десяток, он записал в дневнике: «Сегодня сатана жестоко испытал меня; однако, по милости Божьей, ничего не произошло». «Сегодня утром дьявол подверг меня великому искушению, и вскоре я потерпел неудачу из-за собственной слабости». Кроме того, религиозное воспитание в сочетании с уважением к покойной матери наложило отпечаток на его представления о женственности. Как и многие христиане середины XIX века, Энтони верил, что ценность одинокой девушки заключалась в целомудрии, а замужней – в верности, а также в якобы естественной склонности к браку и материнству и способности содержать дом для родных. Его взгляды вряд ли отличались от взглядов многих других американцев того времени, но поскольку Комсток яро придерживался этих убеждений, то его ждало неприятное открытие, когда он в итоге переехал в быстро индустриализирующийся – и открытый к сексу – Нью-Йорк[359].

До переезда, с 1863 по 1865 год, Комсток участвовал в Гражданской войне в качестве рядового в 17-м Коннектикутском пехотном полку. За все время службы в вооруженных силах Союза он старался как можно чаще посещать церковь, даже когда в полку не было капеллана. Он находил сквернословие и пьянство товарищей крайне омерзительным, и из дневника, который он вел во время службы, ясно, что солдаты находили его таким же раздражающим, каким он считал их греховными. Например, в марте 1864 года он написал: «Слышал, как некоторые люди выступали против меня. Не понимаю, что на них нашло. Я изо всех сил старался исполнить долг. Не присоединюсь к ним в грехе и нечестии, хотя потеряю [sic] их дружбу». Кто-то посчитал бы его слова выдумкой, но в одном из рассказов говорилось, что, когда солдаты получили свою обычную порцию виски, Комсток тут же вылил ее на землю. Этот поступок определенно подтверждал его отношение к греху и пьянству[360].

После окончания службы в 1865 году он был демобилизован и вернулся в Нью-Ханаан, где один из его братьев пытался свести концы с концами на ныне разорившейся семейной ферме. Энтони недолго проработал продавцом в лавке в соседнем Нью-Хейвене, прежде чем, наконец, не накопил достаточно средств, чтобы переехать в Нью-Йорк, где в 1867-м снова нанялся в галантерейный магазин. В течение трех лет он работал носильщиком или экспедитором в разных организациях, жил в пансионах на Манхэттене и в Бруклине, пока ему не удалось собрать достаточно денег и купить небольшой дом в Бруклине, который тогда все еще считался независимым городом. В 1871 году он женился на Мэгги Гамильтон, которая была на десять лет старше его. Вскоре она родила дочь Лилли, которая умерла в младенчестве. Хотя Мэгги больше не имела детей, Комстоки удочерили девочку, годовалую сироту по имени Адель, которую Энтони обнаружил во время рейда по непристойным местам. Ее мать и брат умерли, а отец попал в тюрьму[361].

С 1867 года, когда он приехал в Нью-Йорк, Комсток был членом Ассоциации молодых христиан (YMCA), которая ставила своей целью обеспечение здорового досуга и укрепление дружбы между такими, как Комсток, молодыми людьми, которые недавно прибыли в город и рисковали начать вести жизнь, полную греха и разврата. Организация, открывшая новое здание в 1869-м, предлагала лекционный и спортивный залы и библиотеку, а также другие удобства, призванные способствовать формированию хороших христианских привычек у сторонников движения. В Нью-Йорке 1860-х годов такой образ жизни воспринимался как находящийся под угрозой, причем не только потому, что проституция была широко распространена, средства контрацепции продавались на черном рынке, а законы против абортов в основном не приводились в действие. Город был родиной национальной издательской индустрии, значительная часть которой производила непристойную литературу и изображения. Галантерейный магазин на Уоррен-стрит, где работал Энтони, находился примерно в квартале от такого издательства. В 1868 году он посетил это предприятие, а затем вернулся с полицейскими в попытке закрыть его. В течение следующих четырех лет Комсток совместно с властями проводил облавы на поставщиков непристойных материалов, за распространение которых следовала уголовная ответственность, как постановило законодательное собрание штата Нью-Йорк в 1868 году. Хотя за свою долгую карьеру Комсток столкнулся со многими видами незаконной деятельности, его, пожалуй, больше всего раздражали «непристойные публикации», которые, по его мнению, развращали юные умы страны:

Влияние этого проклятого дела на нашу молодежь и общество невозможно описать никакими словами. Оно порождает похоть. Она оскверняет тело, развращает воображение, притупляет волю, разрушает память, опаляет совесть, ожесточает сердце и обрекает душу на проклятие. Она лишает руку твердости и тело пружинистой походки. Она отнимает у души мужские достоинства и запечатлевает в юном сознании видения, которые на всю жизнь становятся проклятием для мужчины или женщины. Подобно панораме, воображение, кажется, удерживает эту ненавистную картину перед мысленным взором, пока она не проникает все глубже и глубже, вовлекая жертву в действия, которые она ненавидит.

Комсток не просто считал порнографические картины плохими сами по себе. Проблема, по его мнению, заключалась в том, что они фактически лишали молодых людей возможности заниматься тем, что он подразумевал под нормальной сексуальной жизнью: браком и семьей[362].

Следует отметить, что Энтони начал кампанию против подобных издательств по собственной инициативе. Он не работал ни на какую конкретную организацию, занимающуюся расследованием преступлений против нравственности; он просто взял на себя задачу выявить их, а затем привлечь полицейских и искоренить окончательно. Кроме того, Комсток возмущался тем, что бары в его районе в Бруклине отказывались подчиняться законам, которые предписывали закрывать их в день отдохновения. Трудность для него заключалась в том, что авторов непристойностей, в частности, было крайне сложно найти. Из-за незаконного характера деятельности литература печаталась в одном месте, хранилась в другом, а отправлялась в третье и продавалась там. Энтони верил и, вероятно, оказывался прав, что издатели подкупали полицейских, и его злило, что преступники, по-видимому, избегали наказания. Не успевал добропорядочный гражданин сообщить в органы правопорядка об одном месте, как поблизости появлялось другое. По его мнению, требовалось гораздо более систематическое преследование и наказание правонарушителей[363].

В то время как Комсток пытался довольно безрезультатно сократить, как он считал, переизбыток американской порнографии, члены Ассоциации молодых христиан старались подойти к изучению проблемы и поиску системного решения. После тщательного исследования, проведенного в 1865 году, организация выделила средства на принятие нью-йоркского закона 1868-го, касающегося непристойной литературы и предметов непристойного характера. Но даже после вступления в силу нового акта ассоциация обнаружила, что полицейские и окружные прокуроры неохотно задерживают и преследуют преступников в судебном порядке. В 1872 году Комсток написал письмо руководству организации, которое попало в руки Морриса Кетчума Джесупа, председателя правления YMCA. Он настолько впечатлился предприимчивостью гражданина, когда дело дошло до поимки распространителей порнографии, что в апреле 1872-го немедленно пригласил его в гости на Мэдисон-авеню. Там они договорились о сотрудничестве, которое оказало большое влияние на секс и гражданские права в Соединенных Штатах почти на столетие вперед[364].

Начиная с 1872 года Комсток работал под эгидой Ассоциации молодых христиан в комитете по борьбе с непристойной литературой, в основном занимаясь тем же, чем и раньше. Кроме того, в ноябре 1872-го он выступил против пользующихся дурной славой сестер-издательниц, биржевых брокеров и сторонниц избирательных прав Виктории Вудхалл и Теннесси Клафлин за публикацию разоблачительного материала о скандале вокруг супружеской измены Генри Уорда Бичера с Элизабет Тилтон в своей газете Woodhull and Claflin’s Weekly. Комсток пришел в негодование, потому что женщины нацелились на Генри Уорда Бичера, одного из самых знаменитых священников того времени. Энтони удалось добиться ареста сестер, написав из бывшего дома в Коннектикуте письмо с просьбой прислать ему по почте номер Weekly. В соответствии с законом, принятым во время Гражданской войны, регулирующим отправку эротических материалов по почте, федеральные служащие взяли под стражу Вудхалл, ее мужа и Клафлин, хотя никто не предъявил обвинения. Это отчасти подтолкнуло Комстока и его союзников из ассоциации к поиску более строгого федерального закона. Они сосредоточили свое внимание на Конгрессе, стремясь протолкнуть нормативный акт, который не только вводил бы уголовную ответственность за непристойности, но, что, возможно, более важно, запретил бы их распространение по почте. Также этот закон привел бы к появлению новой должности для Комстока – он мог бы осуществлять надзор за его исполнением[365].

Совместными усилиями Комсток и его коллеги из Ассоциации молодых христиан, несколько сенаторов и судья Верховного суда Уильям Стронг разработали законопроект, основанный на нью-йоркском правовом акте, но на самом деле более строгий, включающий некоторые категории непристойных материалов, с которыми Энтони сталкивался во время поиска такого рода заведений. 3 марта 1873 года Конгресс принял закон «О противодействии торговле и распространению непристойной литературы и предметов аморального назначения». Закон предусматривал уголовную ответственность за предоставление, продажу, одалживание, демонстрацию, рекламу, публикацию или хранение «любой непристойной книги, брошюры, бумаги, письменного обращения, объявления, циркуляра, печати, картины, наброска или иного изображения на бумаге или другом материале, или любой вещи, инструмента или другого предмета аморального характера, или любого лекарства, препарата, или средства вообще, для предотвращения зачатия или для совершения незаконного аборта» в Вашингтоне, округ Колумбия, и на любой федеральной территории, которая подчинялась законам Конгресса. Вместе с тем закон предусматривал уголовную ответственность за использование почты, также находящейся под государственным контролем, для отправки любых подобных предметов или литературы. Нью-йоркский нормативный акт о непристойностях 1868 года не включал абортивные средства и таблетки для контрацепции, но Комсток считал, что они неразрывно связаны с другими материалами, используемыми для возбуждения, и убедился в том, что они тоже упоминаются в законопроекте. Также положение распространялось на секс-игрушки и любую информацию, описывающую половую жизнь, аборты или контрацепцию, следовательно, власти могли изъять даже некоторую медицинскую литературу и брошюры для врачей, если подозревали их в непристойности. Кроме того, закон увеличил минимальные и максимальные сроки наказания, установленные на этой территории для лиц, привлеченных к ответственности: каторжные работы на срок от шести месяцев до пяти лет или штраф от 100 до 2000 долларов. Хотя положение не регулировало хранение или продажу непристойностей по почте на государственном уровне, большинство штатов приняли законы, аналогичные тому, что вступил в силу в Нью-Йорке[366].

Энтони Комсток. Фирменные усы скрывали шрам, полученный им при задержании порнографа, который полоснул его охотничьим ножом. Фотография из книги Чарльза Галлодета Трамбулла «Энтони Комсток, боец: воспоминания о жизни, полной приключений, в сражении со злом» (Anthony Comstock, Fighter: Some Impressions of a Lifetime of Adventure in Conflict with the Powers of Evil. New York: Fleming H. Revell, 1913)

Этот акт позволял любому лицу обращаться с заявлением к судье или судебному приставу, если человек считал, что кто-то нарушил установленные нормы; после выдачи ордера в дело вступал судебный пристав. Все, что он обнаруживал, сохранялось в качестве доказательства в суде. После успешного принятия закона главный почтмейстер США, впечатленный стремлением Комстока искоренить пересылку непристойностей, назначил его специальным представителем в ведомстве. Энтони принципиально отказывался от зарплаты, но эта работа позволяла ему бесплатно ездить на поездах по всей стране, поскольку он выполнял обязанности по избавлению государства от непотребств. Наконец, в мае 1873 года Комсток и его коллеги из YMCA основали Нью-Йоркское общество борьбы с пороком (New York Society for the Suppression of Vice, NYSSV). Оно должно было взять на себя деятельность, которой Комсток ранее занимался под эгидой ассоциации. Затем общество обратилось к законодательному собранию штата с просьбой получить официальной статус. Этот акт об учреждении отличался от прочих в том смысле, что власти обеспечили обществу полное содействие полиции Нью-Йорка (и любого другого города, где в штате существовали подобные силы). По требованию общества сотрудники правопорядка обязывались помогать им в обеспечении соблюдения всех законов, регулирующих непристойное поведение, аборты или контрацепцию. По новым правилам, половина всех штрафов, собранных в результате деятельности организации, возвращалась самому ведомству. 1873 год стал переломным для Комстока. Как почтовый инспектор и руководитель недавно созданного Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, Комсток обладал теперь двойной властью: выискивать порок практически в любых доступных местах, а также помещать под стражу и преследовать в судебном порядке тех, кто торговал непристойными материалами.

Комсток занимался своей деятельностью с 1868 года и к 1873-му получил более широкие полномочия в отношении почты, которую мадам Рестелл часто использовала для отправки абортивных средств и «женских таблеток для месячных», – и непонятно, почему теперь, когда силы полиции Нью-Йорка оказались на его стороне, Энтони не попытался сразу же арестовать Рестелл. Любой ответ, конечно, будет умозрительным, но есть несколько предположений. Прежде всего, инспектор и без того был чрезвычайно занят. По его мнению, страна кишела пороками и непристойностями, требующими расследования. Его руководство 1880 года «Разоблаченные мошенники, или Как обманывают и грабят людей и развращают молодежь» (Frauds Exposed: Or, How the People Are Deceived and Robbed, and Young Corrupted) включало в себя 33 главы, в которых подробно описывалось все то, что Энтони разоблачил или помог искоренить с 1873 года, в том числе банкиры и брокеры, фиктивные горнодобывающие компании и лотереи (он был несколько одержим ими), а также мошенники, торгующие драгоценностями и часами, разного рода шарлатаны, непристойные публикации, супружеская неверность и многое другое[367].

В 1875 году Ломаны построили многоквартирный дом «Осборн», расположенный рядом с их особняком и оборудованный двумя паровыми лифтами, что считалось роскошью для того времени. Фотография датирована примерно 1880 годом. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

В отчете Ассоциации молодых христиан о работе их комитета до 1873 года отмечалось, что Комстоку удалось собрать 60 000 кг книг, 194 000 фотографий, 60 300 резиновых изделий и еще тысячи писем, газет и рекламных объявлений. И это было до образования Нью-Йоркского общества борьбы с пороком. Комсток тщательно вел записи, и когда работал имени комитета по борьбе с пороком YMCA, и позднее, во время работы на Нью-Йоркское общество. В первые годы существования этой организации случилось много задержаний за «рассылку непристойных книг, рекламу средств для аборта и контрацепции», но были и другие случаи. В сентябре 1874 года Комсток написал об аресте 15-летнего мальчика за то, что он обнажился перед женщинами. Два года спустя борец с пороками взял под стражу Уильяма А. Ван Вагнера за «непристойное выставление себя полностью обнаженным у окна в течение часа». Подавляющее большинство задержанных составляли мужчины, по крайней мере в первые годы, хотя иногда женщин арестовывали вместе с мужьями. Также женщины иногда фигурировали в протоколах поодиночке. В 1875 году Комсток заставил полицию взять под стражу Сару Харт за домогательство и Джейн Биб за то, что она «раздавали молодым людям на улице фотографии своей персоны в обнаженном виде». В том же году он арестовал Сару Э. Сойер за «рассылку непристойных циркуляров, упоминающих средства для аборта, предотвращения зачатия, непристойного и аморального использования». Как обычно, он сделал подробные заметки, где написал: «Когда ее задержали, на ней было нарядное шелковое платье, отделанное кружевами, и шаль из верблюжьей шерсти, которая, как считают, стоила от тысячи до полутора тысяч долларов. Старая злодейка». В его дневниках говорилось, что она провела один год на каторжных работах в тюрьме Дедхэм в Массачусетсе. Подробные заметки, которые оставил Комсток, свидетельствуют о том, что борьба с пороком была делом всей его жизни[368].

Дурная слава мадам Рестелл была так велика, что Комсток не мог не знать о той, кого некоторые называли самой безнравственной женщиной Нью-Йорка. Возможно, поначалу он не пытался арестовать ее, потому что думал, что она слишком могущественна. Считалось, что она действовала безнаказанно, потому что платила полицейским и прокурорам. Такая версия была не далека от истины. В любом случае на бо́льшую часть 1870-х годов Комсток предоставил Рестелл самой себе.

* * *

В семье Ломанов снова были перемены. За внучкой Рестелл, Кэролайн Пёрди, которую звали Кэрри, начал ухаживать молодой человек по имени Уильям П. Шеннон. Вскоре состоялась помолвка. Кроме того, Ломаны стали землевладельцами. В течение многих лет они владели участками на Пятой авеню к северу от дома и пытались их продать, но никто не хотел жить по соседству с Рестелл, по крайней мере, никто из тех, кто мог позволить себе купить такой участок. В 1875 году супруги построили там многоквартирный дом, начали сдавать квартиры в аренду и получать доход от того, что в противном случае осталось бы пустой землей. Здание получило название «Осборн» (the Osborne)[369].

5 января 1877 года семейство постигла трагедия – Чарльз Р. Ломан скончался. Он болел полгода и в итоге впал в кому, вызванную уремией, которая указывала на почечную недостаточность. Хотя газеты того времени, по-видимому, не обратили особого внимания на кончину, что вполне согласовывалось с его анонимностью по сравнению со славой жены, семья погрузилась в траур. На момент смерти Ломану было 67 лет. Энн и Чарльз прожили вместе более сорока лет, и, по сути, именно вместе они стали самими собой. Они состояли не просто в браке, а в партнерстве, о котором общественность мало что знала, потому что мадам Рестелл уделялось гораздо больше внимания, чем ее мужу. Чарльз был похоронен под высоким обелиском на кладбище Слипи-Холлоу, на берегу реки Гудзон. Ломаны приобрели участок и сам мемориальный памятник после смерти внучки, чья могила была там же, чтобы следующий член семьи покоился рядом. Они выбрали это кладбище, потому что на нем находились все умершие родственники их зятя Исаака Пёрди и их дочь и зять когда-то жили неподалеку. Памятник над могилой Чарльза украшает мраморная фигурка спящего младенца. Надпись гласит: «Посвящен памяти Фрэнсис Энни. Дочери Исаака и Кэролайн С. Пёрди. Родилась 7 мая 1856 года. Умерла 1 февраля 1859 года». На обратной стороне размещались четыре стихотворные строки:

В завещании Ломана, которое было подписано и датировано 1862 годом, основная часть его имущества передавалась жене Энн. Кроме того, он сделал несколько отдельных подарков. Джозефу Троу он оставил ежегодные 7 % от капитала в размере 10 000 долларов, пока была жива Энн Ломан, и сумма переходила к Троу после ее смерти. Также он завещал Кэролайн Пёрди (она все еще носила фамилию покойного мужа на момент составления завещания) ежегодную выплату в размере тысячи долларов. Он отдельно завещал Кэрри Саммерс Пёрди, внучке-падчерице, полторы тысячи долларов в год, а также половину своего состояния после смерти Энн Ломан. Он выплачивал 40 фунтов стерлингов в год Джону Троу, тестю, который все еще проживал в Пейнсвике, графство Глостершир. Наконец, он написал, что исполнителями завещания назначал Джозефа Троу и Энн Ломан. Последняя воля покойного была относительно простой, почти все переходило к супруге, но с выделением наследства тем, кем он дорожил: Джозефу и Джону Троу, Кэролайн Фаррелл и Кэрри Пёрди. В завещании, в котором, помимо отдельных пунктов, не назывались никакие суммы, особняк и многоквартирное здание на Пятой авеню, дом, которым они все еще владели на Чеймберс-стрит, все личное имущество и богатство передавались Энн Ломан[371].

В апреле 1877 года Джозеф Троу подал заявление, в котором отказывался от обязанностей исполнителя завещания, и судья удовлетворил просьбу. Троу собирался начать изнуряющий процесс предъявления иска сестре за облигации на 10 000 долларов, которые, как он утверждал, она передала ему в 1870 году и по-прежнему хранила в особняке на Пятой авеню. Он утверждал, что сестра вручила ценные бумаги своему банкиру, затем отказалась отдать их брату, когда он в 1873 году потребовал их, и впоследствии 1 января 1874 продала их за 11 500 долларов. Троу считал, что имел право на ценные бумаги и проценты, которые начислялись по ним с тех пор, как он получил их. Новый статус вдовы в сочетании с возросшей неприязнью к брату побудили ее полностью вычеркнуть его из завещания. В новой версии бо́льшая часть ее имущества отходила двум внукам, Кэрри и Чарльзу, и значилось денежное содержание для дочери Кэролайн, жившей отдельно от матери. В то же время Троу продолжал работать в кабинете на Либерти-стрит как доктор А. М. Морисо. Как ни в чем не бывало он продолжал размещать объявления в местных газетах[372].

* * *

Газеты уделили мало внимания кончине Чарльза Ломана, однако такие темы, как аборты и контрацепция в Нью-Йорке, освещались очень широко. В 1870-е годы эта сфера только выросла. К постоянным арестам, смертям и судебным процессам добавились две новые тенденции. Прежде всего возросло число врачей с высшим образованием, которых обвиняли в практике абортов или в консультировании женщин по вопросам контроля рождаемости, что противоречило требованиям АМА, специалисты вели такую практику либо из принципа, либо в погоне за прибылью. Доктор Дж. Сара Блейксли Чейз, представительница нового поколения женщин-врачей, окончившая медицинский институт, приехала в Нью-Йорк из Огайо в начале 1870-х годов и сразу же начала рекламировать свои услуги в газетах. Она принимала пациентов и выступала перед женщинами на тему «Как лучше всего сохранить здоровье». Она читала соответствующие лекции для мужской аудитории, одна из которых называлась «Мужчина в роли отца» или «Жизнь мужчины». Параллельно Чейз продавала средства контрацепции и шприцы для промывания, которые использовались после полового акта для предотвращения беременности[373].

Надгробие Чарльза Ломана, Энн Ломан и Фрэнсис Пёрди на кладбище Слипи-Холлоу. Фото автора

Кэтрин Максвелл, когда-то работавшая под псевдонимом мадам Костелло и, возможно, дольше всех конкурировавшая с Рестелл, продолжала заниматься своей деятельностью, но в марте 1875 года власти задержали ее после того, как 20-летняя жительница Бруклина по имени Антуанетта Феннер умерла после прерывания беременности. На тот момент Максвелл было почти 80 лет, и, когда ее вызвали к присяжным, «ее пришлось нести на носилках, вызывая отвращение у зрителей, которые смотрели на наглое лицо в кабинете коронера». Изначально Максвелл привезли для дачи показаний в Бруклин, где жила Феннер. Местный коронер установил, что преступление произошло в другом округе, Манхэттене, и был вынужден освободить подозреваемую. Там трудность заключалась в том, что единственными двумя свидетелями были сама Максвелл и ныне покойная Феннер. Прокурор снял обвинения, и акушерка избежала ответственности. В течение года она снова давала объявления в газетах. 28 апреля 1876 года Кэтрин Максвелл умерла в возрасте 80 лет и была похоронена на кладбище Маунт-Оберн в родном Кембридже, штат Массачусетс[374].

Деталь надгробия Чарльза и Энн Ломан. Изображение спящего младенца, Фрэнсис Энни Пёрди, первоначально было обрамлено зеркальным стеклом. Фото автора

Это были далеко не единственные случаи, поскольку газеты перечисляли имена многих других, наряду с мадам Рестелл, которая оставалась самой известной женщиной-врачом и хрестоматийным примером в своей профессии. Когда в 1872 году Джеймс Маккейб-младший опубликовал книгу «Огни и тени нью-йоркской жизни, или достопримечательности и знаменитости великого города» (Lights and Shadows of New York Life; Or, the Sights and Sensations of the Great City), то включил в нее длинную главу о том, что назвал «детоубийством». О мадам Рестелл он написал:

Говорят, ее состояние оценивается в миллион долларов. Она много лет и с неизменным успехом работает в особой области медицины. Все в курсе, но никто не может привлечь ее к ответственности. Она слишком осторожна и богата. Ее свобода от правосудия полностью обусловлена тем фактом, что она берется только за безопасные случаи, никогда не помогая женщинам, чей срок беременности составляет более четырех месяцев. Она берет 500 долларов за прием. Нужно ли какое-либо более убедительное подтверждение того, что богатые в большей степени поддерживают преступную практику абортов, чем бедные? Тем не менее за каждое преступление полагается наказание. Наказание Мадам ___ – одиночество. Она прилагает отчаянные усилия, чтобы попасть в высшие круги общества.

Эти сборники историй о Нью-Йорке – или других больших городах – не были редкостью в ту эпоху и обычно содержали пикантные истории о сексе, проституции и других видах преступлений. Рестелл фигурировала во многих из них. Маккейб согласился с врачами в том, что «здесь, как и везде, вошло в моду не заводить больше одного, двух или трех детей. <…> Едва ли в городе нашелся бы врач, к которому люди, занимающие высокое положение, не обращались бы почти ежедневно за советом относительно наилучшего средства для предотвращения зачатия». В то время как честные специалисты отказывали в таких просьбах, женщины «искали помощь и покупали лекарства у тварей, промышляющих детоубийством. Зло с каждым годом становилось все больше. Эти мерзавки рассылали препараты по всей стране, и “американская раса вымирала”». Именно Маккейб назвал Рестелл «профессор в науке детоубийства»[375].

В похожей работе под названием «Тридцатилетняя битва с преступностью, или вопиющий позор Нью-Йорка, увиденный в ярком свете фонаря старого детектива» (Thirty Years’ Battle with Crime, Or the Crying Shame of New York, as Seen Under the Broad Glare of an Old Detective’s Lantern) (1874) Джон Х. Уоррен-младший описал «три самых дьявольских ремесла, процветающие в этом городе, а именно: частные родильные дома, больницы, где делается аборт, и новое оскорбление цивилизации – притоны с “детскими фермами”». Последними называлась практика, когда женщина принимала нескольких младенцев и ухаживала за ними за плату, пока родители не могли их забрать. Трудности с детскими фермами заключались в том, что порой никто так и не возвращался, и многие дети умирали от недоедания или голода. Уоррен рассматривал расцвет этих трех «ремесел» как следствие секса вне брака. Более того, он считал, что само их существование поощряло подобные половые связи, потому что те, кто в них участвовал, мог быть уверен, что существовало решение проблемы беременности, которое не предполагало принятие ответственности за ребенка[376].

Детские фермы, о которых говорил Уоррен, были новым явлением. Первое упоминание о них в американской прессе связано с судебным делом, которое состоялось в Шотландии в 1867 году. Вскоре и в Соединенных Штатах, особенно в крупных городах, их обнаружили нетерпеливые репортеры и борцы за нравственность. К 1873 году в газетах постоянно появлялись истории об американских детских фермах: «Открытие фермы по выращиванию младенцев» (Discovery of a Baby Farming Establishment) (Вашингтон, округ Колумбия, май 1873 года); «Умирающие от голода» (Starving to Death) (Лонг-Айленд, август 1873 года); «Ужасы на детских фермах» (Baby Farming Horrors) (Нью-Йорк, сентябрь 1873 года); «Шокирующий случай на детской ферме» (Shocking Case of Baby Farming) (Нью-Йорк, сентябрь 1873 года). Эта практика, по сути, стала естественным развитием деятельности кормилиц. Новорожденные могли умереть на попечении кормилицы, особенно если она брала сразу несколько заказов, но детские фермы оказались еще хуже. Критика в их адрес была двоякой. Те, кто оставлял ребенка там, иногда не возвращались за ним, обрекая его почти на верную смерть. А самих владельцев таких ферм, ухаживающих за младенцами, часто обвиняли в том, что эти люди морили подопечных голодом и присваивали деньги, на которые следовало купить больше молока. Детские фермы появились, потому что бедные работающие женщины в городах оказались в отчаянном положении, но нет никаких сомнений в том, что находились и те, кто стремился получить прибыль, намеренно обрекая новорожденных на голодную смерть[377].

Уоррен называл такие организации «массовым истреблением невинных»: «проще говоря, уничтожение младенцев с помощью самого мягкого из всех средств, известного как голодание, стало отличительным достоянием нашего века». Мужчина считал, что из 34 000 детей, ежегодно рождающихся в Нью-Йорке (по его подсчетам), 8000 «неучтенные в соответствии с положениями и инструкциями Департамента здравоохранения. Две с половиной тысячи из них являются внебрачными, а около трех тысяч брошены или от них предписано избавиться любыми способами, известными современному искусству уничтожения младенцев. Две с половиной тысячи усыновляются или продаются по цене 25 долларов per capita[378], что для их владельцев оказывается лишь немного выгоднее, чем выращивать телят на продажу. Те, кто попадает (мы имеем в виду детей) в руки акушерки, устраивающей детские фермы, современного мясника нашего избыточного детского населения, никогда не доставляют своим матерям, отцам или кому-либо еще, даже коронеру Уолтману, никаких хлопот».

Мадам Рестелл не занималась детскими фермами – они приносили явно меньше денег, – но в прошлом ее обвиняли в убийстве младенцев. Проблема анализов, подобных проведенному Уорреном, заключается в том, что они приравнивают все три практики к «дьявольским» профессиям, в то время как на самом деле они сильно отличаются друг от друга. Уоррен был готов признать, что некоторые из клиенток Рестелл были «замужними женщинами, вероятно, благопристойными», теми, кто, как правило, больше всего расстраивал врачей, но он в первую очередь сосредоточился на одиноких девушках, забеременевших вне брака. И, сравнивая владельцев детским ферм с женщинами-врачами, которые принимали роды и делали аборты, он полностью игнорировал различия между этими видами деятельности, явно приравнивая аборт к убийству живых детей[379].

Не только Уоррен рассказывал подобное; газеты постоянно писали о том же. В статье Brooklyn Times Union 1873 года об «Отравлении младенцев» (Baby Poisoning) говорилось, что «владельцам детских ферм удается избежать виселицы, в то время как те, кто делает аборты, чувствуют себя в безопасности, ведь представители их профессии постоянно уходят от ответственности». Позднее в том же году журнал Brooklyn Review написал: «Как избавиться от младенцев без каких-либо последствий – вопрос, который всегда вызывал огромный интерес в больших городах». В то время как статья в основном касалась детских ферм, в ней отмечалось, что «это обширное поле для изучения: притоны, где орудуют врачи, производящие аборты, больницы для подкидышей, детские дома и других подобные заведения», по сути, связывая их всех воедино в сознании читателя. В обществе, в котором к 1870-м годам еще больше укоренилось представление об индивидуальности и непорочности каждого ребенка, по крайней мере среди среднего класса, поддерживать аборты стало еще сложнее[380].

* * *

К концу 1870-х годов дела мадам Рестелл шли неважно. Муж умер, брат – по крайней мере, так казалось – бросил ее и теперь судился с ней. Внуки, Кэрри и Чарльз Пёрди, продолжали жить с ней и оставаться ее утешением, но Рестелл так и не удалось преодолеть разногласия с их матерью, своим единственным ребенком, Кэролайн Фаррелл. Законы, регулирующие аборты, были как никогда суровыми, то же относилось и к недавно принятым положениям Энтони Комстока о непристойном поведении, которые касались почти всего, что Рестелл продавала по почте: медицинских консультаций, контрацептивов и абортивных средств. Мадам Рестелл, должно быть, полагала, что хуже уже быть не может. Она ошибалась.