В 1860 году мадам Костелло опубликовала книгу. Она назвала ее «Женский врач для жительниц Соединенных Штатов: простое и практичное руководство по вопросам, имеющим первостепенное значение для женщин» (A Female Physician to the Ladies of the United States: Being a Familiar and Practical Treatise on Matters of Utmost Importance Peculiar to Women.). Она опубликовала его под фамилией, взятой после замужества, миссис У. Х. Максвелл, к которой акушерка добавила «врач», хотя нет никаких свидетельств того, что она когда-либо получала высшее образование. В 1860 году в институты поступила лишь горстка женщин. На титульном листе книги говорилось, что автор был «врачом с 30-летним стажем», и размещался ценный афоризм: «Опыт – лучший учитель». В предисловии к книге Костелло подробно описывала свой опыт: «После шести десятков лет в теле женщины и тридцати лет медицинской практики женщина, несомненно, может претендовать на владение знаниями, превосходящими те, что обычно доступны представительницам ее пола или другим врачам. <…> Только женщина поймет, что испытала или чем мучается женщина». Автор добавила:

«Женщина-врач наверняка обладает источниками знаний, недоступными мужчине даже с лучшим образованием. <…> Облегчение, не в последнюю очередь душевное, которое женщина может дать пациентке во время болезни, когда существует безоговорочное доверие, настолько велико, что заслуживает тщательного обсуждения, а важность такого рода помощи во всех случаях послужит установлению (по крайней мере, для автора) очевидной истины, что при большинстве заболеваний, свойственных дамам, никакой врач не подойдет лучше, чем женщина, получившая медицинское образование»[328].

Максвелл самостоятельно опубликовала эту заурядную книгу, которая по содержанию ничем не отличалась от множества других, доступных в тот период. Маловероятно, что она разошлась на широкую аудиторию. Самое примечательное в этой книге то, что в ней изложено почти все, против чего возражали специалисты с высшим образованием в отношении женщин-врачей. Максвелл не только лгала о квалификации (называла себя врачом, которым по сути не являлась), но и на каждом шагу заявляла, что ее опыт и принадлежность к женскому полу лучше любого диплома, который получал врач-мужчина, независимо от того, насколько исключительным и обширным было его образование. К 1860 году, когда Максвелл опубликовала эту книгу, война между «правильными» врачами – людьми, окончившими медицинский институт, – и такими, как Максвелл, мадам Рестелл и бесчисленным множеством других, вступивших в ряды так называемых «неправильных», достигла апогея. Борьба с абортами была одним из способов, с помощью которого врачи пытались вытеснить со своего поля деятельности шарлатанов. В некотором смысле законные аборты стали жертвой борьбы, которая на самом деле велась из-за денег, престижа и профессионального признания. Продолжая криминализировать прерывание беременности, врачи могли бы избавиться от конкурентов и претендовать как на медицинский рынок, так и на профессиональный статус, который, по их мнению, они заслужили благодаря полученному образованию. Можно было предположить, что в итоге это выльется в кампанию, в ходе которой врачи-мужчины будут пытаться убрать неугодных специалистов, чтобы иметь свободу самим делать аборты и оказывать любую другую медицинскую помощь. Конечно, такая практика была очень доходной, на что указывали состояния таких женщин-врачей, как мадам Рестелл.

Специалисты с высшим образованием не пошли по этому пути. Почему-то аборты приводили их в ярость настолько, что они стали настаивать на дальнейшей криминализации процедуры, которую власти и так объявили незаконной и которая веками, вплоть до 1820-х годов, почти не привлекала внимания. Одно из возражений заключалось в том, что женщины страдали от рук неквалифицированных врачей, поскольку за дело бралось все больше людей без высшего образования. Но это еще не все. Сегодня большинство доводов против абортов сосредоточены на состоянии плода и дебатах о зарождении жизни – и некоторые врачи выдвигали подобные аргументы и до начала Гражданской войны, – но в то время общество волновало по большей части другое. Врачей явно возмущали такие люди, как Рестелл и Максвелл: их считали незваными гостями в области, которая, как обещалось, должна была быть под полным контролем подготовленных специалистов. Успешные женщины-врачи представляли угрозу как в символическом, так и в денежном плане, особенно для тех мужчин, которые прошли обучение в относительно новой области акушерства и гинекологии.

Однако еще более важно, как общество воспринимало женщин, которые решали прервать беременность, целенаправленно ограничивали семьи и имели достаточно средств, чтобы получать желаемые медицинские услуги, даже если врачи-мужчины рекомендовали отказаться от подобных вмешательств. В период с 1850-х по 1870-е годы в ответ на предполагаемую угрозу со стороны специалистов без образования и дам из среднего и высшего класса, которые обращались к ним, образованные врачи объединились, чтобы сделать аборты незаконными по всей стране, независимо от срока беременности или потребностей женщин. Всю ответственность за этот законодательный переворот взял на себя врач Горацио Робинсон Сторер и Американская медицинская ассоциация[329].

* * *

Когда в 1847 году была основана Американская медицинская ассоциация (AMA), ее участники представляли интересы врачей с формальным образованием и подчеркивали, что научная медицина превосходит множество других традиций, включая эклектику, томсонианство, водолечение, гомеопатию и повивальное искусство. Для членства требовался диплом о высшем образовании, и АМА, по сути, сплачивала ряды против тех, кто претендовал на звание врача или терапевта. Ассоциацию заботил далеко не только регулирование прерывания беременности, но аборты уже по меньшей мере десять лет ассоциировались в общественном сознании с теми, кто практиковал медицину без формального образования, в значительной степени из-за коммерциализации акушерства, родильных домов и других услуг, предлагаемых женщинами-врачами, которые не имели доступа к медицинским учебным заведениям[330].

Некоторые участники ассоциации с 1830-х по начало 1850-х годов уже выступали против абортов и даже смогли повлиять на законодателей, принимавших все больше ограничительных мер в ряде штатов, включая Нью-Йорк. Но до создания ассоциации не существовало единого медицинского мнения об этой практике, никакой другой организации, которая выступала бы от имени ученых-медиков. Горацио Робинсон Сторер возглавил борьбу объединения с абортами. Он родился в Бостоне 27 февраля 1830 года и был сыном доктора Д. Хамфрис Сторера, который читал лекции по акушерству и медицинской юриспруденции в Гарвардском университете. Там же в 1853-м Горацио получил диплом о высшем образовании и вскоре обратил внимание на проблему абортов. Одним из его первых шагов стало написание в 1857 году письма влиятельным врачам по всей территории Соединенных Штатов, в котором он спрашивал о правовом статусе абортов на местах, по сути, прощупывая почву среди коллег и одновременно настраивая их на борьбу. Доктор Томас Блэтчфорд из Троя, штат Нью-Йорк, ответил Стореру:

Я рад, очень рад, что вы затронули тему противозаконных абортов – преступления, которое 40 лет назад, когда я был молодым врачом, считалось редким и тайным, а теперь стало повсеместным и открытым. Давно пора взяться за это дело всерьез, но вы обнаружите, что его корни глубоки, а ветви очень раскидисты. Так оно и есть, несмотря на наши законодательные акты, утверждающие обратное. <…> Не сдавайтесь до тех пор, пока ваши усилия не скажутся на сообществе.

Блэтчфорд был в числе многих врачей, откликнувшихся на заявление Сторера о его неприятии практики абортов. Благодаря этим ответам он хотел собрать достаточное количество доказательств из разных штатов, чтобы ассоциация заняла официальную позицию в отношении этой практики, после чего можно было надавить на правительства штатов и заставить провести правовую реформу, еще больше криминализирующую аборты[331].

В мае 1857 года Сторер обратился с резолюцией к Бостонскому медицинскому обществу округа Саффолк, в которой просил коллег «создать комитет для рассмотрения вопроса о необходимости каких-либо законодательных инициатив в этом штате [Массачусетс] по вопросу о противозаконных абортах и сообщить обществу о любых других средствах, которые могли быть использованы для пресечения этого отвратительного, противоестественного и в то же время распространенного преступления». По предложению другого участника, Сторер внес поправки в резолюцию, оговорив, что любой доклад, подготовленный комитетом, затем направлялся в Массачусетское медицинское общество «в качестве основы для дальнейших действий». Отчет, который комитет Сторера подготовил с некоторой поспешностью к концу мая, встретил сопротивление, поскольку некоторые врачи утверждали, что в нем, помимо прочего, не учитывалась необходимость аборта для спасения жизней некоторых потенциальных матерей. Как объяснил Boston Medical and Surgical Journal: «Автор статьи, похоже, не принимает во внимание жизнь матери, придавая гораздо большее значение будущему ребенку, даже если у женщины есть куча детей, которые зависят от нее». В этом споре врачей с самого начала существовали разногласия по поводу аборта и его необходимости не только для спасения жизни матери, но и при таких обстоятельствах, как регулирование рождаемости в семье. И, конечно, некоторые врачи сами регулярно проводили аборты. Такие врачи явно не были согласны с такими, как Сторер, хотя и находились в меньшинстве[332].

Бостонское сообщество раскритиковало первый доклад, что даже пошло на пользу Стореру, потому что различные медицинские журналы по всему Восточному побережью выступили в защиту его работы. Сторер поступил правильно, заранее опросив коллег и точно оценив их неприятие абортов. В Массачусетском медицинском обществе появился комитет для рассмотрения этого вопроса, но Горацио обратился в организацию, на которую все это время нацеливался, – в Американскую медицинскую ассоциацию (AMA). В мае 1857 года на заседании специального комитета «касательно противозаконных абортов, с целью их полного запрета», который возглавлял Сторер, его члены проголосовали за создание еще одной группы для подготовки доклада по этому вопросу. Горацио возглавил и ее. Также он начал заручаться поддержкой известных врачей и медицинских обществ по всей стране[333].

Горацио Робинсон Сторер возглавлял кампанию по запрету абортов от имени Американской медицинской ассоциации. Это изображение, сделанное в более поздний период его жизни, было включено в биографический очерк доктора Горацио Р. Сторера. Любезно предоставлено Национальной медицинской библиотекой

В мае 1859 года когда АМА собралась в Луисвилле на двенадцатое ежегодное собрание, то поддержала доклад Сторера, в котором излагались взгляды врача и его коллег по комитету на аборты. Специалисты утверждали, что аборты получили широкое распространение из-за общей деморализации общества, особенно отметив три причины. Во-первых, врачи сослались на «распространенное даже среди матерей убеждение, что плод не считается живым, пока не начал шевелиться». Во-вторых, они полагали, что некоторые из их коллег ничего не знали о том, как развивается плод, что они могли «не соблюдать меры предосторожности, которые предотвратили бы столь печальное событие». В-третьих, врачи обвиняли законы, которые, по их утверждению, основывались «на ошибочных и опровергнутых медицинских догмах». Здесь они косвенно ссылались на теорию о первых признаках движения плода, в соответствии с которой большинство законов штатов (а также общее право) всегда проводили различие между беременностью, прерванной до или после того момента, когда женщина впервые почувствовала шевеление ребенка. Сторонники Сторера пообещали сделать все, что в их силах, чтобы аборты стали незаконными. Врачи говорили: «Мы являемся физическими опекунами женщин; на данный момент мы единственные, кто заботится о детях в утробе матери. Здесь речь идет о жизни и смерти – касается тысяч душ – и все почти полностью зависит от нас самих. Все доктора осуждают это преступление. Поэтому ограничиваться обещаниями по этому вопросу мы считаем бесполезным, уклончивым и бесчеловечным». Примечательна формулировка, использованная в тексте: подписавшиеся утверждали, что только врачи с формальным образованием, к которым в ту эпоху относились почти исключительно мужчины, знали, что лучше для женщин[334].

Поскольку «обещаний» было недостаточно, Американская медицинская ассоциация пообещала сотрудничать с законодательными органами штатов, чтобы власти приняли более строгие нормативные акты, запрещающие эту процедуру. Сообщество, в частности, отметило, что требовалось признать аборт уголовно наказуемым деянием «в первую очередь по медицинским причинам». Профессия врача обязывала членов ассоциации опровергнуть любую медицинскую теорию, которая поощряла аборты. Специалисты решили «представить этот вопрос вниманию нескольких законодательных собраний страны, и молить о том, чтобы законы, с помощью которых власти пытались бороться с преступлением, связанным с совершением абортов, претерпели изменения». Также противники прерывания беременности предложили «тесное сотрудничество различных государственных медицинских обществ» в лоббировании соответствующих законодательных актов в штате[335].

Так началась скоординированная работа врачей по запрету абортов по всей стране, в том числе и в штате Нью-Йорк, где мадам Рестелл и многие ее коллеги продолжали свою работу. Американская медицинская ассоциация ясно дала понять, почему аборты следовало запретить: жизнь начиналась с момента зачатия, а не с первых толчков в утробе матери. Организация утверждала, что широко распространенные аборты «убивали бесчисленное количество детей», и стирала тем самым границу между ребенком и плодом. Конечно, возможно, что американские врачи целые века не обращали внимания на аборты, но внезапно пришли в себя и приобрели новые знания в области медицины, которые позволили переосмыслить эту процедуру. Вот только никаких новых открытий не случилось. Как если бы врачи вдруг узнали, что беременность длилась девять месяцев, а не шесть, как считалось раньше. Новых знаний почти не появилось, но появились новые врачи.

Члены ассоциации, наиболее ответственные за кампанию против абортов, были специалистами в слабоизученной области акушерства и гинекологии. Всем руководили мужчины, у которых были все основания полагать, что только они разбирались в беременности и женском организме. Гинекология по-прежнему во многом ассоциировалась с женщинами, и не только по той очевидной причине, что пациентки были женщинами, но и потому, что на протяжении веков в роли врачей тоже были женщины – повитухи. Один из способов заявить о компетентности в новой области – отказаться от предшествующих знаний, таких как теория о первых признаках шевеления плода, которую врачи сочли невежественной и заменили более специализированным подходом. Это не значит, что любая из медицинских интерпретаций была правильной или ошибочной, но отказ от тысячелетних медицинских представлений именно в этот момент обретал смысл в контексте развития гинекологии как специальности в рамках формального медицинского образования[336].

Также трансформация отношения к абортам в определенной степени связана с изменением гендерных ролей, института брака и рождения детей в городах довоенной эпохи, на что также ссылался доклад, и мнение общества о мадам Рестелл и ее коллегах это явно демонстрировало. В отчете Сторер впервые отметил, что беременность прерывали «все классы общества, богатые и бедные, одинокие и замужние». Это утверждение было очевидным, поскольку «темпы роста», или рождаемости, снижались. Сторер верно подметил тенденцию; в течение XIX века уровень рождаемости среди белого среднего класса Северо-Востока сократился практически вдвое. Аборты, контрацепция, позднее вступление в первый брак и воздержание служили теми средствами, с помощью которых американские женщины регулировали вопрос деторождения. Иногда им в этом помогали мужья, на которых лежала ответственность за содержание всех детей, которых производила на свет семья. По мере того, как в XIX веке все больше и больше американцев переезжали в большие и не очень города, оставляя позади сельскую жизнь, они предпочитали заводить меньше детей, потому что в городе возрастала финансовая ответственность за каждого ребенка. Формировался средний класс развивался, и семьи могли позволить себе вести соответствующий образ жизни, если им приходилось кормить, одевать и порой обучать меньшее количество детей. В отличие от более обеспеченных людей, бедняки и иммигранты не контролировали вопрос деторождения не только потому, что многие из них не могли позволить себе аборты или контрацепцию, но и потому, что они продолжали использовать детский труд как дома, так и за его пределами. Почти все американские семьи в среднем уменьшались в размерах к XX веку, но изначально, в XIX веке, сокращение происходило только в среднем и высшем классах[337].

Проблема беспокоила многих коренных белых американцев, причем некоторые из них были теми самыми врачами, которые выступали за прекращение абортов. Они переживали из-за того, что почтенные белые замужние дамы, те, кто должен был произвести на свет следующее поколение добропорядочных американских граждан, отказывались от своих обязанностей в пользу ограничения размеров семьи. Если бы такие женщины рожали меньше детей, в то время как бедняки и иммигранты продолжали бы активно производить потомство, не оказалось бы старое поколение в конечном счете в меньшинстве, а то и вовсе прекратило бы существование? И как бы сложилась судьба республики, если бы такое случилось? Таким образом, для некоторых споры об абортах сводились к дискуссии об англо-национализме. Этот нативистский довод получил наиболее широкое распространите в 1860–1870-е годы, когда иммиграция в Соединенные Штаты из Южной Европы также возросла. Во время лекции в Американской академии искусств и наук в 1858 году сам Сторер отметил, что «увеличение численности населения, или превышение рождаемости над смертностью, было вызвано исключительно недавним наплывом иностранцев». Кроме того, про родной штат Массачусетс он сказал, что «огромная доля рождений среди эмигрантов по сравнению с местным и протестантским населением <…> объяснялась тем, как тщательно католическая церковь оберегала жизнь плода». В книге «Великое преступление женщины!» (Woman’s Great Crime!) Дж. Т. Кук призвал слабый пол «прекратить убивать детей и каким-либо способом пытаться победить природу, чтобы американские дома снова наполнились маленькими гражданами и избирателями, а также их молодыми матерями, и чтобы семья в этой стране не превратилась в вымирающий институт». В 1867 году Сторер получил премию AMA за «Почему нет? Книга для каждой женщины» (Why Not? A Book for Every Woman), которая призывала не прерывать беременность, и в ней автор размышлял о судьбе нации, особенно о землях, открытых на Юге и Западе после Гражданской войны:

Вся плодотворность нынешнего поколения, приложившего максимум усилий, вряд ли сможет заполнить пробелы, которые в последнее время возникают из-за болезней и сражений, в то время как огромные территории дальнего Запада, только открывающиеся для цивилизации, и плодородные саванны Юга, ныне освобожденные от рабства [sic] и впервые населенные свободными людьми, предлагают дома для бесчисленных миллионов еще не родившихся людей. Будут ли они заполнены детьми наших женщин или иностранок? На этот вопрос должны ответить наши женщины; от их чресл зависит будущее нации.

Цивилизация и будущее белокожего населения Соединенных Штатов Америки зависели от англосаксонских женщин, которым запрещалось прерывать беременность и следовало выполнять свой долг перед нацией[338].

Если расовое вырождение и государство, состоящее из детей иммигрантов предположительно объяснялись слишком большим количеством абортов, то почему, по мнению критиков, они пользовались такой популярностью? Врачи, а также многие другие обозреватели винили во всем лень замужних женщин. Раньше американцы в целом терпимо относились к абортам отчасти потому, что считали, что к ним прибегали одинокие девушки, чтобы никто не узнал про грех – секс вне брака. Когда-то один врач объяснил происходящее так: «Раньше люди прерывали беременность почти исключительно для того, чтобы избавиться от обузы и стыда, связанных с неправедными половыми сношениями; это считалось естественным результатом потворства плотским желаниям». Автор высказывания не одобрял аборты, но объяснял, почему к ним можно было относиться терпимо. Напротив, к 1850-м годам как снижение рождаемости, так и опыт врачей с замужними дамами ясно показали, что не только одинокие девушки прерывали беременность. Несомненно, жены считали аборт проверенным способом контроля вопроса деторождения; критики осуждали их предполагаемые мотивы, побудившие ограничить размеры семьи[339].

Доктор Хью Ходж, например, объяснял студентам-медикам, что «замужние женщины боятся рожать, не желают заботиться о детях, избегают расходов на них и проблем, связанных с ними, или приводят другие столь же маловажные и ничтожные причины, чтобы врач уничтожил эмбрион». Ходж сбросил со счетов реальные опасности, связанные с вынашиванием ребенка, и назвал другие причины, по которым женщины решали прервать беременность, легкомысленными или «маловажными». В редакционной статье, опубликованной в 1866 году в филадельфийском журнале The Medical and Surgical Reporter, объяснялось, что причиной были «неудобства, связанные с рождением детей»: «Никто не оправдывает нежелание заводить детей в бедности, но в подавляющем большинстве случаев женщины просто не хотят выполнять свое предназначение, не хотят, чтобы младенцы им мешали гулять по городу, навещать друзей, наряжаться, посещать вечеринки, театры, балы и тому подобное, только поэтому дамы совершают эти отвратительные поступки. Безусловно, стремление к удобству заходит настолько далеко, насколько того пожелает дьявол». Хотя преподобный Джон Тодд и не был врачом, в книге «Модное убийство» (Fashionable Murder) 1867 года он ясно дал понять, что писал ее по настоянию таких врачей, как Горацио Сторер. Он осудил тенденцию среди протестантов прерывать беременность, а затем отметил, что «происходящее доказывало, что по мере того, как люди склоняются к праздному, или светскому, образу жизни, искушение сделать аборт возрастает; что во многих кругах люди хвалились и гордились количеством таких преступлений, которые совершили они сами или их друзья». Пожалуй, нет более женоненавистнического объяснения росту числа абортов, чем это заявление. Врачи, которые отмахивались от опасностей, связанных с беременностью и родами, как от пустяка, также не принимали в расчет материнские обязанности, которые, очевидно, возрастали с увеличением числа детей[340].

Еще одна проблема, которая беспокоила врачей, заключалась в том, что некоторые замужние пациентки из среднего класса, которые приходили к ним и просили прервать беременность, как будто просили о незначительной услуге, а услышав отказ, не слушали советы докторов и обращались в другие заведения. Женщины, которые сами не имели медицинского образования, просто-напросто отворачивались от образованных специалистов и шли либо к другому врачу, придерживающемуся иной позиции в отношении абортов, либо, что более вероятно, к женщине-врачу или другому человеку без образования, который с радостью соглашался сделать аборт. В 1860 году доктор Эндрю Небингер подробно рассказал коллегам, как следовало поступить, когда к ним приходили «замужние дамы и просили вызвать месячные, потому что их цикл сбился». Он считал, что врачи обязаны объяснять женщинам истинную природу эмбриона: «Если, получив надлежащие разъяснения, они все еще продолжают донимать нас, должны ли мы сообщить им, что они не только приглашают нас сойти с нашего высокого положения в роли врачей, но и унижают мужское достоинство?» Небингер считал, что аборт угрожал его мужественности. Как объяснил доктор Монтроуз Паллен коллегам из Медицинской ассоциации штата Миссури (и позже обращение было перепечатано в Medical Archives):

Замужние женщины <…> настаивают на том, чтобы врач уничтожил эмбрион, и когда им сообщают о об истинной природе дела, то на лицах пациенток появляется выражение настоящего или притворного удивления, будто они не знают, что совершают неподобающий или даже преступный поступок; да, несмотря на серьезное предупреждение врача, они прибегнут к помощи подлого и кровожадного шарлатана, который за сребреник уничтожит плод и подвергнет опасности даже жизнь его невежественной и преступной матери.

Здесь Паллен, безусловно, обвиняет тех, кто производит аборты, но кажется, что его особенно оскорбляет пренебрежение, с которым беременные женщины отвергают советы опытного врача и обращаются к тому, кто согласится провести процедуру, если специалист с дипломом отказывается[341].

Вместе с тем врачи выдвигали множество доводов о предполагаемом вреде абортов, начиная от заведомо ложных и заканчивая глубоко патерналистскими. Конечно, верно, что операция, сделанная неквалифицированным специалистом, могла привести к летальному исходу, но врачи пошли гораздо дальше, сильно преувеличив опасность абортов, особенно по сравнению с родами. Горацио Сторер сказал, что аборт «часто в тысячу раз опаснее», чем вынашивание ребенка. Это было не просто ложью, а чистым абсурдом. Некоторые даже утверждали, что аборт почти всегда заканчивался смертью матери. Считалось, что после прерывания беременности женщины неизменно получали психологические травмы или в будущем сталкивались с таким заболеванием, как рак: «Очень большая часть пациенток становится инвалидами, возможно, на всю жизнь». Сторер сказал, что некоторые из этих заболеваний оставались «скрытыми в течение многих лет, иногда не проявлялись до так называемого перелома жизни [менопаузы], а затем приводили к неконтролируемым и смертельным кровотечениям, или к развитию рака, или к другим неизлечимым болезням». По мнению врачей, еще одним вероятным исходом было безумие. Один из руководителей психиатрической лечебницы штата утверждал, что он «лечил пациенток, чье безумие напрямую объяснялось этим преступлением, его моральными и физическими последствиями». Врачи совершенно откровенно говорили, почему, по их мнению, несчастья постигали женщин: они отказались от главного предназначения в жизни – материнства. Прерывая беременность, они шли вразрез с тем, что уготовили для них Бог и природа. Последствия были делом времени. В книге «Почему нет?» (Why Not?) Сторер резюмировал это мнение так: «рожать детей – священный долг представительниц ее пола». Любая женщина, которая отказалась от этой обязанности, рисковала вообще перестать быть женщиной[342].

Если американцы в середине XIX века и находили эти аргументы убедительными, то их вера во многом объяснялась тем, что возросло внимание к женщинам из среднего класса в роли матерей и формировалось представление о личности белых детей из среднего класса. Конечно, немалая ирония заключалась в том, что благодаря абортам американским семьям удавалось рожать меньше детей, что заставляло их по-другому относиться к ним, что, в свою очередь, делало угрозу «детоубийства» таким убедительным аргументом против прерывания беременности. То есть сама процедура частично привела к тому, что появились доводы против нее[343].

Все эти изменения происходили на скрытом уровне и стали очевидными в ретроспективе, однако для жителей США XIX века они, возможно, оставались загадкой. Но бросались в глаза формулировки, которые врачи, и особенно Американская медицинская ассоциация, использовали для описания женщин-врачей, и многие из них не сильно отличались от того, что использовали такие газетчики, как Джордж Вашингтон Диксон в 1830–1840-е годы. В целом все противники абортов подчеркивали, какими злыми были женщины-врачи, как явно они использовали пациенток в своих интересах и как, помогая прерывать беременность, они также убивали собственную природную сущность. Один медицинский журнал назвал подобных специалистов «теми исчадиями ада в человеческом обличье, которые широко практикуют свое нечестивое ремесло в нашем городе»[344].

В работе 1860 года «О противозаконных абортах в Америке» (On Criminal Abortion in America) Сторер обнаружил, что медсестры, акушерки и женщины-врачи, вероятно, несут ответственность за большинство случаев подобных процедур, хотя он обвинял и матерей, а также их подруг в том, что они склоняют к такому решению. Говоря об акушерках и женщинах-врачах, автор книги жаловался: «В соперничестве с врачами-мужчинами они заявляли, что тоже учились и практиковались за рубежом, особенно часто упоминая Париж». В данном случае он вполне мог бы писать о мадам Рестелл и ее вымышленной бабушке-акушерке. Другой сотрудник журнала The Medical and Surgical Reporter назвал женщин-врачей «бездельницами» и «гнусными самозванками». Монтроз Паллен особенно возмущался тем, что «специалисты по абортам» говорили о своем несуществующем медицинском образовании. Он призвал коллег объединиться и «быстро действовать, чтобы сформировать общественное мнение», взять под стражу тех, кто прерывал беременность, и «пристыдить всех порядочных редакторов, заставив их навсегда отказаться от публикации вульгарных, непристойных и криминальных объявлений, которые постоянно печатаются под названием «МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ» заглавными буквами в большинстве светских и некоторых религиозных газет». Неудивительно, что докторов медицины раздражало, что некоторые женщины-врачи заявляли о своей компетентности, в то время как мужчины-медики настаивали на важности собственного образования[345].

Лоббистская деятельность Американской медицинской ассоциации принесла свои плоды по всей стране, и в штате Нью-Йорк в частности. Там в 1869 году законодательный орган принял новый закон об абортах, который отменил и заменил положение 1845-го. Также годом ранее власти приняли отдельный нормативно-правовой акт, который вводил уголовную ответственность за продажу или раздачу «непристойных» предметов, включая любые «изделия или лекарства для предотвращения зачатия или совершения аборта». Наказание составляло до года тюремного заключения в окружной тюрьме и штраф в размере до тысячи долларов, треть из которых получал тот, кто сообщил о предполагаемом преступнике. За этим последовало федеральное положение, которое было принято пять лет спустя при Энтони Комстоке[346].

Закон 1869 года, напротив, касался непосредственно практики абортов. Принятый 6 мая, этот акт применялся ко всем, кто прописывал, приобретал или применял что-либо для прерывания беременности. Если случался выкидыш – что, в частности, описывалось как «смерть ребенка» – или если пациентка умирала, то это лицо считалось виновным в непредумышленном убийстве второй степени; эта часть не изменилась с 1845-го. Далее в тексте говорилось, что любой, кто приобретал «лекарство, препарат, субстанцию или любую другую вещь», которая должна была вызвать выкидыш «у всякой женщины, независимо от того, беременна она или нет», виновен в мелком правонарушении, наказуемом тюремным заключением на срок от трех месяцев до года и штрафом в размере до тысячи долларов. Другими словами, в то время как положение 1868 года предусматривало уголовную ответственность за продажу абортивных средств, этот закон объявил, что даже приобретение такого рода лекарства теперь расценивалось как преступление, независимо от того, использовалось ли оно и была ли вообще беременна женщина, которая его принимала. Далее в документе оговаривалось, что лицо, нарушающее любую из частей этого закона, обязывалось дать показания против соучастника в несоблюдении акта, и его слова не будут использованы против него же в суде. Власти одновременно расширяли круг лиц, которые, по их мнению, были причастны к преступлению, связанному с абортами, и в то же время признавали, с каким трудом приходилось расследовать эти дела, поскольку все стороны, участвующие в продаже, покупке, приобретении, применении и получении абортивных средств или самой процедуре, не желали сознаваться в преступлении[347].

Начиная с 1850-х годов мадам Рестелл и ее коллеги работали в обстановке растущей враждебности, под угрозой оказались средства к существованию и свобода, поскольку врачи с формальным образованием стремились вытеснить конкурентов и посадить их за решетку. Тем не менее, хотя те, кто проводил аборты, обычно тут же реагировали, когда чувствовали, что их преследуют, в этом вопросе женщины-врачи в основном хранили молчание. Из-за своего пола они не имели официального представительства в законодательном процессе; их голос не учитывался. Что еще более важно, опасность представляли выступление и публичная защита своей деятельности, которая уже была незаконной, независимо от срока беременности, потому что общество восприняло бы их поступок как признание того, что они постоянно нарушали закон. Женщины, обратившиеся за репродуктивными услугами к врачам своего пола, также хранили молчание по этому вопросу, по крайней мере, в публичной сфере, не желая признавать важность аборта для их права самостоятельно распоряжаться собственным телом.

Если такие врачи, как мадам Рестелл и мадам Костелло, полагали, что закон 1869-го стал последним словом в их практике, то наверняка были бы разочарованы. В конце 1860-х и начале 1870-х годов серия скандалов вновь привлекла внимание к незаконному проведению абортов. Эти события прекрасно вписывались в программу Американской медицинской ассоциации по криминализации абортов, которая приравнивала аборты к опасности и смерти, хотя о подавляющем большинстве подобных процедур так никто и не узнал именно потому, что они завершились успешно[348].

В ноябре 1870 года власти задержали Томаса Лукапа Эванса, иногда известного как доктор Уолтер Пауэр, после смерти некой Мэри Гири. Мужчина управлял родильным домом на Чатем-стрит, 94, и утверждал, что получил образование в Эдинбургском университете, но был подозрительно похож на Уильяма Эванса, у которого мадам Рестелл училась в 1830-е годы. В любом случае Гири умерла от послеродовой горячки, находясь в родильном доме Эванса. Присяжные признали Эванса виновным в халатности, но, безусловно, не в более тяжком преступлении. Однако после этого судебного разбирательства некая Энн О’Нил рассказала, что он продал ей абортивное средство и пытался провести процедуру с целью вызвать выкидыш. Ни то, ни другое не увенчалось успехом, и она родила близнецов в больнице Белвью, которые затем умерли. Весной 1871 года Эванс вновь предстал перед судом, и на этот раз свидетель, подавший жалобу, смог дать показания, поэтому власти признали врача виновным в нападении на О’Нил с намерением совершить непредумышленное убийство второй степени. Во время вынесения приговора судья сказал обвиняемому:

Я считаю вас самым отъявленным негодяем, когда-либо осужденным судом. Вы специалист по абортам. Вы жили, преуспевали в своей порочной деятельности и благодаря греховным поступкам сколотили огромное состояние. Пусть обвинительный приговор станет суровым уроком для многих ваших коллег в этом городе, поскольку теперь они поймут, что ни их неправедно нажитое богатство, ни их предполагаемое большое влияние не помогут при рассмотрении дела в этом зале суда.

Эванс был приговорен к трем годам и шести месяцам заключения в тюрьме штата, что считалось максимально допустимым по закону сроком, поскольку в данном случае попытка сделать аборт фактически не увенчалась успехом. Что странно в описанных двух делах, так это то, что ни одно из них не касалось успешного аборта. Одна пациентка умерла от очень распространенной болезни, которая случалась после родов. Власти намеренно следили за врачом, поскольку все знали, что в своем родильном доме он также делал аборты. Во втором случае доктору Эвансу не удалось прервать беременность, что, возможно, продемонстрировало отсутствие у него нужных навыков. Но в Нью-Йорке разгорались нешуточные споры об абортах и уже действовал новый закон 1869 года, направленный против даже попыток прерывания беременности, поэтому причина для обвинения Эванса нашлась с легкостью[349].

В августе 1871 года газета The New York Times опубликовала серию статей с разоблачением рынка услуг по прерыванию беременности в Нью-Йорке под названием «Зло века» (The Evil of the Age) с подзаголовком «Истребление невинных» (Slaughter of the Innocents). В тот момент эти выпуски вызвали небольшую сенсацию, и другие издания перепечатали некоторые материалы. Автор, Август Сент-Клер, посетил кабинеты нескольких врачей обоих полов, которые проводили аборты и продавали различные формы контрацептивов и абортивных средств. Развивая доводы, выдвинутые Американской медицинской ассоциацией, он отметил, что «мужчины и женщины, вовлеченные в эту возмутительную деятельность, за редким исключением, оказывались наихудшими самозванцами. Очень немногие из них имели подлинные медицинские дипломы». Он упомянул недавнее дело Эванса, а затем рассказал о посещениях различных учреждений, в том числе доктора А. М. Морисо, которого описал как «человека приятной наружности, около пятидесяти лет, с мягкими и обходительными манерами. <…> Больше похож на доброго самаритянина, чем на коварного авантюриста». Морисо сказал журналисту, что, конечно, мог бы «помочь даме, испытывающей физические трудности», но сначала следовало встретиться с ней. Затем Сент-Клер сообщил, что мужчина и женщина обратились к мадам Рестелл в ее кабинет на углу 52-й улицы и Пятой авеню с тем же вопросом: могла ли она помочь даме, испытывающей физические трудности? Сначала акушерка сказала им, что легко это сделает, но, быстро проконсультировавшись с кем-то еще в кабинете, вернулась к паре, добавив: «Я могу продать вам таблетки, но вообще ничем другим мы не занимаемся. Мы так часто попадали в неприятности из-за таких услуг, что решили больше не рисковать». Также в статье подробно описывалось посещение доктора и мадам Гриндл, неких докторов Селдена и Эшера, «он же Розенцвейг», с Южной Пятой авеню, «который утверждал, что он русский, но говорил с акцентом немецкого еврея»[350].

Не прошло и трех дней, как заведующий пассажирским багажом обнаружил тело Элис Боулсби, красивой молодой белой женщины из среднего класса, засунутое в сундук на железнодорожном депо на реке Гудзон. Она умерла от перитонита после аборта. В конце концов сундук был идентифицирован как принадлежащий Джейкобу Розенцвейгу. В доме врача обнаружился носовой платок, принадлежавший Боулсби, и власти взяли мужчину под стражу, он предстал перед судом, был признан виновным в непредумышленном убийстве и приговорен к семи годам каторжных работ. Затем в сентябре и октябре 1871 года суд в Бруклине рассмотрел дело против некой мадам Мэри Ван Баскирк, женщины-врача, и доктора Бенджамина Перри, суд обвинил их в непредумышленном убийстве Эмили Пост и ее нерожденного ребенка. Газеты Нью-Йорка широко освещали судебный процесс. По мере роста спроса на аборты увеличивалось и число желающих оказать эту услугу, в том числе тех, кто не обладал навыками или подготовкой мадам Рестелл[351].

На волне этих скандалов в январе 1872 года Нью-Йоркское медико-юридическое общество опубликовало «Сообщение о противозаконных абортах» (Report on Criminal Abortion) в New York Medical Journal, ежемесячном журнале, посвященном вопросам, интересующим местных врачей. В докладе содержались выводы подкомитета о «практической ценности существующих в этом штате положений, касающихся предотвращения противозаконных абортов». В отчете утверждалось, что практическая ценность отсутствует. Авторы, среди которых значился Ганнинг С. Бедфорд, ранее дававший показания против мадам Рестелл, начали с продолжительного расследования регулирования (или отсутствия такового) абортов. Как и многие другие врачи, члены общества в основном критиковали медицинское понимание зарождения жизни, которая, по их мнению, начиналась с момента зачатия. Они полностью отвергли теорию о первых признаках шевеления ребенка: «Плод жив с момента зачатия, и любое преднамеренное его умерщвление приравнивается к убийству»[352].

Поскольку с 1869 года в законодательстве Нью-Йорка первые признаки движения ребенка не играли никакой роли, авторы отчета сосредоточили внимание на других частях нормативно-правового акта, которые, по их мнению, оставались неполными. Действующее положение разрешало аборт, если его одобрял специалист для спасения жизни матери, но члены Нью-Йоркского медико-юридического общества полагали, что требовалось учитывать обстоятельства, при которых, «по мнению опытного врача, следовало вызвать преждевременные роды, когда они абсолютно необходимы для сохранения ребенка». Аборт в глазах врачей считался убийством, поэтому они полагали, что наказание также требовалось изменить. Согласно закону 1869 года, прерывание беременности приравнивалось к непредумышленному убийству второй степени. Авторы доклада верили, что если аборт рассматривается как убийство – по их словам, «хладнокровное, преднамеренное и безжалостное» – то должен караться смертной казнью. Однако они признали, что от присяжных с трудом можно было добиться вынесения приговора лицам, проводящим аборты, даже в соответствии с этим более мягким законом, поэтому врачи рекомендовали изменить наказание, а не название преступления. Хотя они верили, что «смертная казнь намного эффективнее предотвращала последующие преступления», но понимали, что идея не воплотится в действительности. Вместо этого они рекомендовали изменить обязательное минимальное наказание на четыре года лишения свободы в тюрьме штата, а максимальное назначить по усмотрению судьи, выносящего приговор, который мог бы принять во внимание обстоятельства аборта и то, был ли преступник «профессиональным специалистом», «который не признавал никакой высшей власти, кроме собственных интересов, кто давно перестал испытывать гуманные чувства, чьи руки запятнаны кровью невинных детей, ставших жертвами грязной жажды наживы». Наконец, составители доклада выступали за изменение той части положения 1869 года, в которой следовало наказывать любого, кто приобретал абортивное средство для другого человека или инструменты для прерывания беременности[353].

Законодательное собрание штата Нью-Йорк приняло положение, которое во многом следовало рекомендациям медико-юридического комитета, и, возможно, даже развило некоторые его мысли. 6 апреля 1872 года власти расширили один из разделов нормативного акта, введя уголовную ответственность за приобретение инструментов и лекарств для совершения аборта. Законодатели посчитали покупку этих средств тяжким преступлением, которое должно «после вынесения обвинительного приговора наказываться лишением свободы в государственной тюрьме на срок от четырех до 20 лет». Однако власти пошли гораздо дальше. Вторая статья объявляла аборт тяжким преступлением для любой женщины, признанной виновной в прерывании беременности самостоятельно, и предусматривала наказание в виде тюремного заключения сроком от четырех до десяти лет. Мера ответственности стала гораздо суровее, чем в предыдущих версиях положения. Также закон увеличил наказание для тех, кто продавал или приобретал для такой женщины инструмент или средство для прерывания беременности; теперь виновный получал от одного до трех лет лишения свободы в тюрьме штата. Новый акт отменил исключение 1869 года для тех, кто освобождался от наказания, если давал показания против соучастников в совершении аборта. Законодатели действовали решительно. Все стороны, причастные к проведению аборта, включая саму женщину, теперь подлежали аресту и тюремному заключению. Безусловно, никогда в штате Нью-Йорк не принимался настолько суровый закон об абортах, хотя законодательные органы по всей стране двигались в том же направлении[354].

Куда пропала мадам Рестелл, не считая появления в разоблачительной статье Августа Сент-Клера, когда обсуждались и принимались законы, которые еще больше криминализировали ее профессию? Наверняка у Рестелл было свое мнение по этому поводу. Новое положение угрожало ее заработку, а также личной свободе. Рестелл не высказывалась открыто, как поступала раньше, когда пресса делала нападки в ее сторону или обвиняла в преступлениях. На самом деле, в тот период очень немногие публично высказывались об абортах. Даже защитники прав женщин, столь громко заявляющие о «второсортности» гражданских прав женщин, часто уклонялись от обсуждения вопроса об абортах. Активистки, выступавшие открыто, такие как Матильда Джослин Гейдж или Элизабет Кейди Стэнтон, как правило, поддерживали тех, кто проводил аборты, поскольку считали его – наряду с проституцией и детоубийством – побочным продуктом неспособности мужчин контролировать похоть, что приводило к «принудительному материнству». Хотя защитники прав женщин не поддерживали неотъемлемое право на аборт, они верили в телесную автономию и выступали против законов, запрещающих прерывание беременности главным образом потому, что не верили, что введение уголовной ответственности решит проблему. По их мнению, только национальная кампания за права женщин могла бы устранить первопричину необходимости абортов. Несомненно, Рестелл не согласилась бы с ними. Она прекрасно понимала, что многие женщины беременели из-за собственного сексуального желания. В этом отношении взгляд на вещи у Рестелл был немного сложнее, чем у сестер по движению за права женщин, пусть даже их позиции совпадали во многих других вопросах[355].