В июле 1855 года бедная немка по имени Фредерика Вильгельмина Найдлингер постучала в дверь мадам Рестелл на Чеймберс-стрит, 162. Мина, как ее звали, рассказала, что беременна и должна родить через нескольких недель, но ей некуда идти и у нее нет денег. Она сообщила акушерке, что не замужем и в настоящее время работает прислугой, и спросила, можно ли ей остаться в роддоме в обмен на помощь по хозяйству. Женщине больше нечего было предложить и некуда обратиться. Через несколько дней она приехала с чемоданами и начала работать в доме Рестелл. 30 августа у Найдлингер начались схватки в спальне на третьем этаже дома, и она родила сына под наблюдением мадам Рестелл. Фредерика назвала его Джорджем Мейерсом, дав ему, как она утверждала, фамилию двоюродного брата. Женщина продолжала работать там же еще несколько месяцев, чтобы оплатить расходы на роды, проживание и питание[293].

Рестелл и Найдлингер описывали основные части истории одинаково, но во всем остальном, связанном с этим делом, расходились во мнениях. Спустя почти целый год после родов пациентки и ее ухода из дома акушерки Найдлингер подала аффидевит, утверждая, что женщина-врач украла ее ребенка и отдала его неизвестным лицам. Найдлингер потребовала, чтобы Рестелл назвала имя человека, забравшего мальчика, и чтобы ей вернули ребенка. Рестелл утверждала, что она и правда нашла новый дом для младенца, но только по просьбе Найдлингер, которая якобы сказала, что хотела для сына лучшей жизни, чем та, которую она могла бы ему дать. Борьба между женщинами продолжалась в судах почти шесть лет, и каждая утверждала, что другая лгала. Это дело выглядело более сложным и спорным, чем случай Мэри Эпплгейт и ее пропавшего ребенка, произошедший десятилетием ранее. Во-первых, к середине 1850-х годов мадам Рестелл стала еще более богатой и знаменитой. После ее тюремного заключения на острове Блэквелл, которое, по мнению некоторых, продлилось слишком мало, многие жители Нью-Йорка хотели, чтобы ее снова привлекли к ответственности. Кроме того, в отличие от случая с Эпплгейт, чей ребенок, по общему мнению, был передан кормилице с разрешения матери, Рестелл утверждала, что младенец Найдлингер был усыновлен. Свидетельские показания по этому делу обнажили скрытую и растущую практику нерегулируемого усыновления в середине XIX века. Также со слов участников процесса можно предположить, что на самом деле стоит за обвинениями Найдлингер. Если, как утверждала Рестелл, она отдала ребенка на усыновление только потому, что ее попросила об этом Найдлингер, то почему же акушерка похитила мальчика? И почему судебные власти Нью-Йорка так серьезно отнеслись к этим заявлениям, продолжая пересматривать и расследовать это дело вплоть до 1862 года?

* * *

20 августа 1856 года почти все нью-йоркские газеты сообщили о «повторном задержании мадам Рестелл – попытке аборта и похищении». В последующие дни издания по всему Восточному побережью и даже в Сакраменто освещали это дело. В заголовке говорилось «повторное задержание», поскольку Рестелл только недавно была освобождена под залог после того, как другая немка, Элизабет Кайзер, обвинила Рестелл в проведении аборта против ее воли, одновременно обвинив жениха в нарушении обещания. Кайзер утверждала, что она работала экономкой у некоего мистера Шульца, вдовца, и он пообещал жениться на ней, когда пройдет год после смерти супруги. Когда девушка забеременела, он отвез ее к мадам Рестелл, где, по словам свидетельницы, та вызвала выкидыш, не сказав ей об этом, и такая версия позволяла Кайзер самой избежать обвинения. С тех пор у нее испортилось здоровье, а Шульц так и не женился на ней. Экономка написала заявление в полицейский суд, чтобы заставить Шульца наконец это сделать[294].

Однако случай Мины Найдлингер резко отличался от случая Элизабет Кайзер именно потому, что Найдлингер родила сына под наблюдением Рестелл. Газета The Herald сообщила, что в аффидевите, написанном свидетельницей (чья фамилия иногда ошибочно пишется как Медингер), утверждалось, что «27 июля 1855 года она была вынуждена поселиться в доме обвиняемой на Чеймберс-стрит, 162, полагая, что это респектабельный частный пансион, в котором намеревалась оставаться до рождения ребенка, которого тогда носила под сердцем». Такое утверждение уже наводит на определенные размышления. Даже если Найдлингер плохо владела английским или была неграмотной, она от кого-то узнала о Рестелл. Маловероятно, что пациентка знала ее только как акушерку, а не как врача, делающего аборты, потому что большинство людей сильно удивлялись, когда узнавали, что она занималась чем-то, кроме прерывания беременности. Как написала The Herald, экономка поняла, что Рестелл вызывала выкидыши, только после двух недель пребывания в доме, и тогда оставалось совсем немного времени до родов, так что было поздно уходить. Вскоре Рестелл «убедила пациентку принять шесть таблеток, которые, по ее словам, принесли бы ей большую пользу; она выпила их и родила живого младенца». В заголовке от 20 августа эти таблетки были названы «попыткой аборта». По словам Найдлингер, ребенок оставался с ней в течение нескольких часов, после чего Рестелл забрала его, и больше мать его никогда не видела. Она утверждала, что впоследствии Рестелл сказала ей, что отправила мальчика в Филадельфию «по указанию мужчины, который поместил ее туда», то есть в заведение Рестелл. Найдлингер, по ее словам, отправилась в Филадельфию на поиски сына, и когда она не смогла его найти, Рестелл сообщила ей, что он умер. На основании этих показаний полицейский суд выдал ордер на арест акушерки, и она была взята под стражу по обвинению в похищении ребенка Фредерики Вильгельмины Найдлингер. Некий мистер Леви выступил поручителем Рестелл, после чего она вышла на свободу под залог в тысячу долларов[295].

Многие фрагменты этого рассказа казались ложью для любого, кто знал, как Рестелл вела дела или как они с Найдлингер познакомились. Сама Рестелл ответила на следующий же день длинным письмом в The Herald, в котором назвала обвинения «необоснованными и неправдоподобными», а обвинительницу «злой, беспринципной и лживой». Сначала акушерка пожаловалась на то, что газета (и другие издания, многие из которых просто перепечатали статью из нее) опубликовала все обвинения, содержащиеся в аффидевите Найдлингер, но никто не счел нужным дополнить их опровержением, которое сделала сама Рестелл; таким образом, читатели имели представление только об одной стороне истории. Что касалось самих обвинений, Рестелл поинтересовалась, почему никто не спросил свидетельницу, зачем она оставалась в роддоме в течение четырех месяцев после родов и предполагаемого похищения ребенка, «факт, который нельзя отрицать, а в противном случае можно доказать». Слова Рестелл буквально сочились сарказмом, когда она отметила, что, «хотя женщина была глубоко беременна, она требовала так или иначе провести “аборт”; а также с помощью каких-то чудесных “шести таблеток”, от воздействия которых, конечно же, можно было просто умереть». Этот «простой прием лекарства» Фредерикой, которой оставалось всего две недели до родов, превращался в «принуждение» ее сделать аборт. Рестелл была совершенно права. У нее не было лекарства, которое могло бы вызвать выкидыш на исходе девятого месяца, по крайней мере, если целью была смерть плода, как предполагали газеты[296].

Затем акушерка указала на подробность, которая, возможно, вызывала больше всего сомнений. Почему, если похищение произошло в августе 1855 года, Найдлингер выступила с этим обвинением только спустя год, в августе 1856-го? «Если у человека из кармана “похитили” кошелек, он вряд ли тратит год на то, чтобы обнаружить кражу, и молчит об этом обстоятельстве до истечения обозначенного срока. Напротив, он сообщает об этом всем знакомым». Рестелл утверждала, что экономка постоянно общалась с другими слугами, но никто из них не сказал, что она когда-либо упоминала о похищении. Рестелл полагала, что «аффидевит “составил на заказ” некий “член коллегии адвокатов без дела”, чья практика ограничена самыми узкими рамками и чья репутация и положение в обществе соответствовало его деятельности». По сути, Рестелл обвиняла адвоката бывшей пациентки, мистера Р. Джонсона, в попытке вымогательства. По мнению акушерки, его намерения доказывало то, что в показаниях не упоминался соблазнитель женщины, поэтому «козлом отпущения» выступала только мадам Рестелл. Также она намекнула, что Найдлингер демонстративно обвиняла ее для того, чтобы манипулировать отцом ребенка. Рестелл утверждала, что Найдлингер соврала соблазнителю, что оставила сына в доме подруги, чтобы мужчина дал денег. Наконец Рестелл заявила, что однажды правда выйдет наружу. Другие газеты по всему Восточному побережью сообщили о публикации письма, отметив, что Рестелл «сказала, что мать пропавшего ребенка добровольно отдала его для усыновления»[297].

В течение следующих нескольких месяцев власти вызывали ряд свидетелей для дачи показаний, и газеты опубликовали некоторые из них. Одни принадлежали замужней женщине из Порт-Ричмонда, штат Нью-Йорк, по имени Хелен Бейкер. Она показала, что сама жила в пансионе мадам Рестелл в августе 1855 года и родила там ребенка 22 числа. Она познакомилась с Найдлингер 27 августа, когда та приехала на собственные роды. Бейкер подтвердила, что сын Найдлингер появился на свет 30 августа. Затем свидетельница рассказала, что на следующий день экономка сказала, что «отдала ребенка». Вскоре Бейкер уехала из роддома со новорожденной дочерью и вернулась домой. В ноябре того же года бывшая пациентка навестила Рестелл и снова встретилась с Найдлингер, которая сообщила, что получила известие от женщины, которая усыновила ее младенца, и что он, будучи слабым здоровьем с рождения, умер примерно через месяц. Найдлингер сообщила Бейкер эту новость с большой скорбью «и заплакала, когда заговорила о смерти сына». Бейкер не только опровергла большинство фактов из рассказа Найдлингер, но и подтвердила, что никогда не слышала ни об одном ребенке, о котором бы не заботились в родильном доме Рестелл, и заявила, что она знала о других детях, которые нашли новых родителей через акушерку и что до прошлой недели Найдлингер представляла намерение отдать ребенка как свое собственное. В конечном счете Бейкер засвидетельствовала, что не помнила, чтобы Найдлингер когда-то хотела найти сына, но часто слышала, как она «говорила о том, чтобы подать в суд на соблазнителя и получить деньги»[298].

Дача показаний продолжалась до осени 1856 года, и 16 декабря Рестелл и Найдлингер предстали перед специальным заседанием Верховного суда Нью-Йорка на основании приказа хабеас корпус. Рестелл было предписано предъявить сына бывшей пациентки. В ходе этого слушания Рестелл категорически отрицала, что младенец когда-либо находился на ее попечении, и объяснила, что теперь она не могла предъявить его. Также Рестелл более подробно рассказала об обстоятельствах, которые привели к усыновлению ребенка Найдлингер. За несколько дней до родов к Рестелл «обратилась женщина, которая хотела усыновить младенца, на что истец [Найдлингер] обрадовалась и попросила ответчика [Рестелл] предоставить ей такую возможность». Обвиняемая объяснила, что после рождения сына мать добровольно отдала его «некой миссис Райт, с просьбой о том, чтобы [мальчик] попал в руки дамы, которая искренне желала завести ребенка». По словам Рестелл, Найдлингер больше никогда не спрашивала о ребенке и работала у Рестелл еще четыре месяца, пока ее не уволили за «недостойное поведение»[299].

Кроме того, Рестелл прокомментировала слухи о том, что пациентка использовала пропавшего ребенка для вымогательства денег у его отца. Найдлингер представила другого ребенка как собственного, утверждая, что ей требовались деньги на его содержание в Бруклине. Но когда друг предполагаемого отца обратился к женщине, которая держала мальчика на руках, она призналась, что это был ее сын, а не Найдлингер. Ранее осенью судья Коннолли отклонил обвинения против Рестелл как «необоснованные и недоказанные». Тем не менее бывшая пациентка подала еще два иска о применении акта хабеас корпус, оба из которых власти отклонили за недостаточностью доказательств. В ходе этого слушания Рестелл рассказала, что, по ее мнению, Найдлингер хотела получить от нее деньги и что она «молилась, чтобы указанный иск был отклонен, а с заявителем поступили в соответствии с законом»[300].

Но мечтам Рестелл пока не суждено было сбыться. Вместо того чтобы отклонить иск, как случалось ранее, судья Кларк распорядился передать дело некоему мистеру Чарльзу Эдвардсу, которому предстояло выступить в качестве рефери, расследовать иск по существу и вынести рекомендации, основанные на доказательствах. Практика привлечения рефери давно применяется в английских канцлерских судах. В большинстве случаев судьи могут сами заслушивать показания и выносить по ним решения; рефери обычно привлекались, когда свидетельства были особенно запутанными. Хотя в этом иске подобного не встречалось, возможно, судья Кларк потребовал дальнейшего расследования только потому, что Найдлингер продолжала возвращаться с теми же жалобами и тем же иском. Ее настойчивость сама по себе могла бы быть убедительной, даже несмотря на то что в доказательствах, которые она представила суду, встречались большие расхождения, и они сильно отличались от показаний Рестелл и некоторых других свидетелей. Вместе с тем вероятно, что Кларка интересовали точные обстоятельства усыновления, и он хотел выяснить, почему Рестелл утверждала, что ничего не знала о том, где жил ребенок, что представлялось маловероятным. Кем, например, была таинственная «миссис Райт», которая выступала посредником между Рестелл и приемными родителями мальчика? В то время усыновление никак не регулировалось, но судья вполне мог полюбопытствовать, как младенец перешел из рук в руки без какого-либо участия закона. Задача Эдвардса как рефери состояла в том, что он должен был «сообщить бы как можно быстрее, находился ли указанный младенец когда-либо во владении или под контролем указанного ответчика [Рестелл] и передала ли она право опеки над этим мальчиком, и если да, то кому и на основании каких прав распорядилась им и знала ли или располагала ли каким-либо способом выяснить, под чьей опекой находился сын Найдлингер»[301].

Неясно, почему рефери потребовалось так много времени, чтобы провести расследование, но в октябре 1857 года Эдвардс подал отчет в суд. Он полагал, что Рестелл на самом деле держала ребенка у себя в августе 1855 года, по крайней мере, непродолжительное время:

Я сообщаю в соответствии со всеми целями этого судебного разбирательства, что она, упомянутая Мэри [sic] Ломан, она же мадам Рестелл, не расставалась с указанным ребенком и что за это она несет ответственность перед судом. Также я подтверждаю, что у нее есть возможность узнать, на чьем попечении находится упомянутый младенец.

Нет никаких свидетельств того, что Рестелл забрала мальчика себе, но она, вероятно, располагала сведениями о его местоположении и отказалась сообщить Эдвардсу этот адрес. Возможно, тот, кто взял младенца, представлял его как собственного биологического ребенка, и в эпоху, когда усыновление не было широко распространено и социально приемлемо, Рестелл не хотела разглашать информацию о личности этой женщины. Бизнес Рестелл держался на том, что она соблюдала конфиденциальность. Газеты постоянно писали, что светские дамы посещают ее для назначения контрацептивов и проведения абортов, но она никогда не раскрывала имена пациентов. Даже при условии, что приемная мать сына Найдлингера не была известным лицом – ничего не говорило об этом, – если бы Рестелл указала на нее, то стала бы человеком, который предавал огласке имя любого клиента, чего она ни в коем случае не могла допустить[302].

Тем не менее жители Нью-Йорка, включая некоторых представителей судебной власти, относились к Рестелл с предубеждением, и даже несмотря на то, что это дело вообще не касалось абортов, передача опеки над младенцем от его биологической матери другому неизвестному лицу заслуживала расследования, особенно если она теперь заявляла, что все произошло против ее воли. Если бы Рестелл просто назвала имена новых родителей, то они, возможно, смогли бы подтвердить, что общались с Найдлингер, и сообщить, жив ли еще ребенок. Эти подробности могли бы довольно быстро разрешить юридические проблемы Рестелл. Ее нежелание содействовать следствию означало, что дело продолжили рассматривать. И чем дольше все продолжалось, тем больше суд узнавал об обстоятельствах усыновления, по крайней мере, в том виде, в каком Рестелл их представляла.

Отчет рефери за октябрь 1857 года побудил суд вернуться к рассмотрению дела зимой и весной 1858-го. По сути, суд считал, что либо ребенок оставался у женщины-врача, либо она знала, где он находился, либо она смогла избавиться от него незаконным образом. Даже предположение о том, что Рестелл просто помогла Найдлингер отдать мальчика на усыновление, не понравилось судьям:

Ибо можно с некоторой долей вероятности утверждать, что мать, которая была готова и даже стремилась расстаться с младенцем сразу после его рождения, должна быть лишена той привязанности, без которой ни один человек не способен должным образом воспитать ребенка. Что касается ответчицы [Рестелл], то она не может ссылаться на такое утверждение. Ребенком нельзя распоряжаться или отдавать как движимое имущество. Даже отец не может заключить договор об отказе от опеки над своими законными детьми.

Суд проявил снисходительность и посчитал, что обвиняемая просто выполняла волю Найдлингер, но все же решил, что акушерка воспользовалась предполагаемым отсутствием у пациентки привязанности к младенцу после родов. Власти, по-видимому, не смогли представить себе заслуживающих внимания финансовых и логистических обстоятельств, которые заставили бы молодую мать расстаться со своим дитя, и при этом следствие не привело ни одной причины, по которой Рестелл могла извлечь выгоду из использования клиентки. Помимо всего прочего, организация усыновления требовала времени; безусловно, просто позволить Найдлингер покинуть дом с младенцем казалось более простым и не столь запутанным решением. Тем не менее суд совершенно верно подметил, что пока не существовало юридического механизма, который позволил бы даже законному родителю или опекуну отказаться от ребенка. Мать или отец могли отдать ребенка в слуги, что иногда использовалось в качестве неофициальной замены усыновления. В решении судьи по этому делу упоминался нью-йоркский закон хабеас корпус, согласно которому лицо, удерживающее другого против воли, обязано было предъявить его. Судья хотел призвать Рестелл ответить, по словам закона, «держит ли он [или она] это лицо под стражей, или в своей власти, или под своим контролем». Также суд наложил бы арест на имущество обвиняемой, если бы в течение десяти дней она не привела мальчика или не сообщила о его местонахождении. С точки зрения закона, арест имущества или средств могли быть использованы для обеспечения выплаты по будущему судебному решению. Хотя в документах не указано, на какую сумму было бы изъятие, если бы Рестелл ослушалась, суд либо готовился к тому, чтобы выплатить Найдлингер компенсацию за потерю ребенка, либо пытался добиться от Рестелл соблюдения требований разбирательства с помощью такой меры принуждения[303].

В результате этого дополнительного постановления Рестелл явилась в суд 3 мая 1858 года, едва уложившись в отведенные десять дней. В показаниях, которые она подписала, обвиняемая сначала «отрицала, что сын Фредерики Найдлингер, предоставившей информацию в упомянутом постановлении о хабеас корпус, или любой другой сын или ребенок упомянутого лица, родившийся в доме ответчика 30 августа 1855 года или в любом другом месте или иное время, когда-либо лишался свободы или незаконно удерживался с каким-либо ограничением прав ответчиком или по его указанию, просьбе или с его согласия». Рестелл никогда держала в доме ребенка, как она утверждала, за одним случаем, который затем описала. Женщина подтвердила, что 30 августа 1855 года Фредерика Найдлингер родила внебрачного сына в доме Рестелл, за которым та ухаживала в качестве акушерки. Тут она не сказала ничего нового. Тем не менее последовавшая речь Рестелл проливает свет на темный мир нерегулируемого усыновления в Америке в довоенную эпоху[304].

Примерно в то же время, когда будущая мать переехала к ней перед родами, мадам Рестелл познакомилась с женщиной, которая хотела ребенка, «если он появится на свет крепким, здоровым, хорошо сформировавшимся, и родительница [Найдлингер] все еще будет согласна отдать его на усыновление». По словам Рестелл, «дама, о которой шла речь, никогда не встречалась ответчику [Рестелл], по-видимому, ей было от 20 до 30 лет, она отличалась благородными и приятными манерами, а судя по ее одежде и украшениям, обладала большим состоянием. Дама указала имя и место жительства, которые свидетельница в то время не сочла подозрительными и в подлинности которых не сомневалась»[305].

Если приведенный выше рассказ еще имеет какой-то смысл, то дальнейшее уже куда запутаннее. После рождения сына Найдлингер Рестелл обратилась за помощью к двум другим женщинам. Одной была кормилица по имени Рэйчел Энн Смит, а другой – миссис Аделина М. Райт, которая выступала в роли посредницы между акушеркой и приемной матерью. Обвиняемая утверждала, что в тот день, когда появился на свет младенец, она пригласила миссис Райт, чтобы они навестили молодую мать в ее спальне и спросили, «по-прежнему ли она желала отдать упомянутого ребенка на усыновление». Также Рестелл сообщила имя и адрес женщины, которая хотела взять себе мальчика, используя Райт в качестве посредницы. По словам Рестелл, затем в своей комнате Найдлингер записала в маленькой книжечке имя и адрес таинственной «дамы», которая хотела усыновить ее дитя, и отдала сына Аделине Райт, согласившись со всеми условиями[306].

Затем, как рассказала Рестелл, она договорилась о том, чтобы младенца отвезли к кормилице, которая сама недавно потеряла грудного ребенка и теперь могла помогать чужим детям. Сын Найдлингер должен был оставаться с ней, «чтобы она за ним ухаживала до тех пор, пока вышеупомянутая женщина не заберет его как собственного ребенка после усыновления». На следующий день Рестелл встретилась с «дамой» в доме миссис Смит «около 11 или 12 часов дня», где приемная мать «бережно и нежно взяла мальчика в руки от упомянутой кормилицы». Опять же нет ничего необычного в том, что ребенок жил у кормилицы, если мать не могла или не желала кормить грудью. Вероятно, Рестелл обращалась к нескольким кормилицам именно для этой цели, и некоторые из них могли согласиться или отказаться в зависимости от того, кормили ли они грудью в данный момент. Затем приемная мать осмотрела ребенка и «сказала, что он хорошо сложенный, крепкий, здоровый мальчик, которого она с удовольствием примет как собственного, пообещала прийти на следующее утро и забрать его». Затем между 8 и 9 часами утра все вернулись в дом к миссис Смит, которой и оставили ребенка. По словам Рестелл, они с новой матерью вместе вышли от кормилицы и на улице разошлись в разные стороны, и акушерка больше никогда не видела ту даму и ничего о ней не слышала. Также Рестелл утверждала, что ничего не знала о местонахождении мальчика. Далее она рассказала, что через месяц или два она получила письмо с сообщением о смерти младенца, но отнеслась к нему скептически. Рестелл полагала, что письмо «написано просто для того, чтобы никто не начал расследование», в результате которого выяснилось бы, «кто на самом деле был матерью упомянутого ребенка»[307].

Затем Рестелл повторила свой рассказ, добавив, что вскоре после визита миссис Райт она вошла в комнату, занимаемую Найдлингер, и пациентка показала записную книжку, в которой она указала имя и адрес приемной матери. Акушерка утверждала, что видела пометки, но не поняла их, потому что они были на немецком языке, что маловероятно, ведь в нем используется тот же алфавит, что и в английском. Поскольку теперь Найдлингер располагала именем и адресом новой матери своего сына, Рестелл позволила этой информации «вылететь у нее из головы без каких-либо усилий сохранить в памяти подробности». Хотя Рестелл утверждала, что не знала ни имени, ни адреса, она смутно припоминала, что незнакомку звали необычно, возможно, на французский манер, и она жила не в Нью-Йорке, а в одном из соседних штатов. Затем обвиняемая повторила, что Найдлингер больше никогда не упоминала о ребенке или его приемной матери ни пока она работала у Рестелл, ни в течение почти целого года после рождения сына, только выразила «удовлетворение тем, что упомянутого ребенка отдали». Рестелл не только повторила один из главных доводов – непонятно, почему Найдлингер так долго ждала, прежде чем подала жалобу, – но и тщательно подчеркивала, что не помнила имени приемной матери, а пациентка всегда знала ее имя и адрес и зафиксировала их в записной книжке, что делало иск хабеас корпус против Рестелл особенно абсурдным. Использование посредника, миссис Райт, – единственная настоящая загадка во всем этом деле, особенно потому, что Рестелл сама нашла женщину, которая хотела усыновить младенца, и ей не нужно было полагаться на кого бы то ни было. Возможно, Рестелл обратилась к третьему лицу для того, чтобы тот подтвердил готовность Найдлингер расстаться с сыном, но в таком случае непонятно, почему Райт не давала показания во время разбирательства[308].

В заключение Рестелл еще раз подчеркнула, что всего лишь исполняла волю Найдлингер, и добавила, что уже находилась под стражей и предстала перед судом и что судья Коннолли отклонил обвинения как «необоснованные и бездоказательные». Затем она напомнила председателю, что два предыдущих приказа о применении акта хабеас корпус, аналогичные этому, были отменены за недостаточностью свидетельств. Поскольку новый случай не отличался от предыдущих, она попросила отменить предписание о ее задержании. С этими словами Рестелл подписалась как Энн Ломан. Как и его коллеги ранее, судья, похоже, поверил заверениям акушерки, потому что в течение следующих двух с половиной лет обвиняемая и свидетельница не появлялись в суде. Какое-то время казалось, что Мина Найдлингер сдалась[309].

Однако тем временем слава Рестелл только росла, как и ее богатство. К началу 1860 года газеты по всей стране публиковали истории, которые имели единственную цель – показать, сколько у акушерки денег. В конце февраля того же года несколько изданий утверждали, что Рестелл недавно прибыла на корабле в Филадельфию из Гаваны. Статья, в которой Рестелл называлась «миссис Ирод Америки» (The Mrs. Herod of America), что отсылало к убийце детей – царю Иудеи, известному «избиением младенцев», в основном посвящалась ее благосостоянию: «К слову, она богата. Она владеет кварталами, гектарами земельных участков и всевозможными акциями. Ее доход от книг и других источников составляет 21 000 долларов в год». Далее автор текста ошибочно указал, что у нее трое детей (некоторые говорили, что внуков, но тоже врали), которые унаследовали бы около 400 000 долларов, «когда мадам Рестелл протянет ноги». Статья заканчивалась пожеланиями, чтобы женщина-врач просто «отошла от дел и жила в своем великолепном доме». The Boston Investigator перепечатала ту же статью под простым заголовком «Богачка» (Rich)[310].

Хотя различные газетные публикации, возможно, и преувеличивали состояние акушерки, журналисты были бы шокированы, узнав, что семейство действительно намеревалось приобрести собственность, которая превзошла бы в роскоши дом на Чеймберс-стрит, 162. В 1857 году Чарльз Ломан купил десять земельных участков на углу Пятой авеню и 52-й улицы, на которых он хотел построить впечатляющий особняк. В то время на Пятой авеню еще находились пустые территории, но уже планировалось строительство Центрального парка, южная граница которого проходила по 59-й улице. Кроме того, другие состоятельные жители Манхэттена переезжали в центр города, избегая более коммерческих районов ниже Хьюстон-стрит. Нью-Йоркская епархия католической церкви получила в собственность квартал на Пятой авеню между 50-й и 51-й улицами незадолго до покупки земель Ломаном. В 1858 году начались работы по возведению собора Святого Патрика, и ходили слухи, что на участок родных мадам Рестелл претендовал агент архиепископа Джона Хьюза, который, как говорили, хотел использовать этот уголок для официальной резиденции. Ломаны перебили его цену. Когда владельцы близлежащих домов узнали, кто совершил покупку, то попытались выкупить землю, не желая, чтобы скандальная мадам Рестелл жила по соседству. Ломан отказался от предложений. Хотя широкая общественность еще не подозревала о будущем доме женщины-врача, информация о ее состоянии делала ее более уязвимой для таких мошенников, как Найдлингер, которые надеялись выманить у нее деньги.

В разгар описываемых событий, где-то, как казалось, за тридевять земель, южные штаты образовали в Конфедеративные Штаты Америки и отделились. Гражданская война началась 12 апреля 1861 года с нападения конфедератов на форт Самтер в Южной Каролине. Примерно неделю спустя в Нью-Йорке собрались толпы в поддержку Союза, и новоизбранный президент Авраам Линкольн призвал добровольцев с Севера вернуть захваченный форт. По мере того, как военные действия набирали обороты, большинство дел в Нью-Йорке, расположенном далеко от мест сражений, шло своим чередом. Поэтому нет оснований предполагать, что для мадам Рестелл что-то изменилось, по крайней мере, поначалу. В конечном счете женщины продолжали беременеть. Буквально на следующий день после начала Гражданской войны Рестелл, вероятно, поняла, что случай с Найдлингер остался в прошлом, и поместила объявление в The New York Herald: «Если какая-либо женщина желает усыновить новорожденного младенца, то примерно в начале месяца может узнать о такой возможности, обратившись к мадам Рестелл на Чеймберс-стрит, 162». Очевидно, Ломан ожидала, что одна из ее пациенток родит приблизительно первого мая[311].

Если Рестелл полагала, что молчание Найдлингер в 1859 и 1860 годах означало, что та оставила ее в покое, то, должно быть, расстроилась, когда 21 октября 1861-го Найдлингер снова обратилась в суд, на этот раз с ходатайством о наложении ареста на имущество, утверждая, что ранее Рестелл не реагировала должным образом на просьбы о сотрудничестве и ее следует обвинить в неуважении к власти. По сути, адвокат Найдлингер утверждал, что Рестелл все еще не выполнила предписания суда. Судья Леонард из Верховного суда штата Нью-Йорк, который заседал на Манхэттене, «постановил, что мадам Рестелл следовало лично явиться в суд, принести присягу и дать показания на предмет ее осведомленности о местонахождении ребенка». 9 декабря 1861 года он сказал, чтобы она предстала перед судом 21 декабря, примерно через две недели. В предыдущих судебных разбирательствах касательно сына Найдлингер о нем почти всегда говорилось как о младенце; если ребенок выжил, на тот момент ему бы уже исполнилось шесть лет, что отлично демонстрировало, как долго тянулось это дело[312].

Во время последующего выступления в суде Рестелл не изложила свою версию событий лета 1855 года и не подтвердила их правдивость, вместо этого ее допросил сначала адвокат Найдлингер, а затем и собственный юрист. От показаний обвиняемой зависело, одобрят ли власти ходатайство о наложении ареста. По каким-то причинам Рестелл не предстала перед судьей до 31 декабря, но допрос состоялся. На просьбу представиться она ответила: «Я акушерка и женский врач». Большая часть информации, услышанной в тот день в суде, была не особенно новой, но случились и некоторые откровения. Рестелл рассказала, как познакомилась с женщиной по имени Мина Найдлингер: «Когда я увидела ее в первый раз, она сказала мне, что через несколько недель собиралась рожать, девушка была бедной и уязвимой и работала служанкой. Человек, который поставил ее в такое положение, – кузен, работавший на каретном заводе в Гарлеме, но сейчас уехавший в Калифорнию». Впервые кто-то публично раскрыл, кто, по словам Мины, был отцом ребенка[313].

Вместе с тем Рестелл поделилась, как познакомилась с приемной матерью, которую в показаниях неизменно называла «дама»: «Впервые я увидела эту даму, как мне показалось, примерно через неделю или 10 дней после того, как Мина обратилась ко мне. Та женщина пришла ко мне домой. Она спросила, нашелся ли у меня ребенок, которого она могла бы усыновить, и я ответила, что скоро ожидаю появления младенца, а его мать оказалась в сложных обстоятельствах и хотела, чтобы кто-нибудь усыновил его». По словам Рестелл, «дама была замужем семь или восемь лет и не завела собственных детей. Она сказала, что предпочла бы мальчика, но согласилась бы на кого угодно». Рестелл добавила, что не интересовалась «работой ее мужа»: «Я не расспрашивала других людей касательно этой дамы. Я не знала никого, кто был бы с ней знаком. Всю информацию, которой я располагала, получила от самой дамы. Она не дала мне никаких рекомендаций»[314].

Также Рестелл пролила свет на душевное состояние Найдлингер в первые дни после родов. Акушерка рассказала: «Я предупредила: “Мина, у тебя есть выбор. Ты можешь приложить младенца к груди и кормить его, или поручить заботу о нем кормилице, или отдать на усыновление, как я предлагала”. Пациентка ответила так: “Ради блага ребенка я хочу отправить его приемным родителям”». Под этим она подразумевала, что согласилась на его усыновление. Затем появилась миссис Аделина Райт и пошла к спальне Найдлингер. Рестелл подслушала, как Найдлингер сказала Райт, что «хотела бы, чтобы мальчика назвали Джорджем, если дама не возражает». Миссис Райт заметила, что приемная мать не против[315].

На следующее утро Рестелл встретилась с будущей родительницей в доме кормилицы миссис Смит, в котором, как она объяснила, также находилась лавка. В тот период никого не удивляло, что кормилица еще и держала лавку; многие представители рабочего класса Нью-Йорка подрабатывали где угодно, чтобы сводить концы с концами. Смит сказала, что «младенец спал в колыбели в гостиной, она сходит и принесет его». Она добавила, что мистер Смит, который был полицейским, «отдыхает в комнате, где ребенок, поэтому она не повела гостей туда». Мужчина, вероятно, хорошо понимал, для кого его жена кормила грудью детей и что эти дети – незаконнорожденные, и все же он не видел ничего плохого ни в одном из этих обстоятельств и не собирался задерживать Рестелл или мешать жене зарабатывать деньги на таких клиентах. Все стороны договорились, что приемной матери следует вернуться, как только она найдет няню и купить одежду для младенца[316].

На следующий день миссис Смит отдала мальчика «даме». Рестелл «оставила женщину с ребенком на руках на улице Канал-стрит». Одним из последних ответов Рестелл на вопросы юристов был следующий: «Я изложила все, что мне известно. Я совершенно точно не могу предоставить какие-либо дополнительные сведения об этом ребенке, кроме тех, что я уже рассказала»[317].

Окончательный приговор появился только 21 июля следующего года; в судебных документах эта задержка никак не объяснялась. Однако в тот день достопочтенный Дж. У. Кларк, председатель Верховного суда штата Нью-Йорк, вынес свое решение по делу «Фредерика Найдлингер против Энн Ломан»: «Вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении ответчика и об удовлетворении ранее поданного иска о применении хабеас корпус». Наконец, спустя шесть лет дело было закрыто. Несомненно, мадам Рестелл и ее муж вздохнули спокойно. Если верить Рестелл – а доказательства и логика убеждали в ее словах, – то этот случай показал, насколько уязвимой она стала. Ее дурная слава и общественное неприятие означали, что недовольный бывший пациент мог подать на нее в суд и ограничивать свободу в течение шести лет. Может быть, Найдлингер надеялась, что Рестелл попытается избежать повторного судебного разбирательства, просто откупившись от нее, как она, возможно, поступила с Корделией Грант. Если неудавшаяся шантажистка и надеялась на деньги, то ее мечтам не суждено было сбыться. В итоге Рестелл одержала верх, после чего Фредерика «Мина» Найдлингер исчезла из исторических записей[318].

Кроме того, в течение нескольких лет после начала судебного процесса Рестелл занимали серьезные перемены внутри семьи. Ее дочь, Кэролайн, уже стала матерью не только Кэрри, но и еще троих детей. Фрэнсис Энн Пёрди родилась 7 мая 1856 года и умерла три года спустя, 1 февраля 1859. Сын Чарльз Роберт Пёрди родился 15 августа того же года. 1 декабря 1860 у Кэролайн появился четвертый ребенок, Флоренс Энни Пёрди. Возможно, еще более знаменательным событием стало то, что 13 августа 1862 года муж Кэролайн, Исаак Лэнт Пёрди, записался в армию Союза. Это произошло до принятия Закона о призыве на военную службу в период Гражданской войны, а это значит, что он добровольно пошел на фронт, оставив жену и троих детей в Тарритауне, штат Нью-Йорк. Пёрди не был образцовым солдатом. Он предстал перед военным судом, получил штраф и провел некоторое время в военной тюрьме за пьянство при исполнении служебных обязанностей и кутежи с заключенными, которых обязывался охранять. Ломаны явно разочаровались в зяте еще до этого случая. В варианте завещания 1862 года, в котором Кэролайн Пёрди выплачивалась ежегодная рента, Чарльз Ломан оговорил, что запрещалось использовать какую-либо сумму «для поддержки ее мужа в праздности и невоздержанности». Из-за долгого пребывания Исаака на войне жена продала дом в Тарритауне в 1863-м и с тремя детьми переехала к матери и отчиму в Нью-Йорк. Затем, в мае того же года, скончалась и маленькая Флоренс Пёрди. Ломаны воздвигли большой мраморный обелиск с изображением спящего младенца в память о Фрэнсис и Флоренс на кладбище Слипи-Холлоу близ Тарритауна, где жили Пёрди и где до сих пор проживала семья Исаака[319].

В мае 1864 года воинскую часть, где служил Исаак Пёрди, отправили на фронт в качестве пехоты, и близ Спотсильвейни, штат Виргиния, она встретилась с армией генерала Улисса С. Гранта. В следующем месяце Седьмой полк был одним из многих, участвовавших в четырехдневной битве при Питерсберге, неудачной попытке Гранта захватить один из ключевых узлов коммуникаций и снабжения конфедерации. 16 июня 1864 года Пёрди пропал без вести. В сражении, длившемся с 15 по 18 июня, участвовало около 104 000 военнослужащих, из них 11 386 человек погибли. Пёрди выжил в битве, но жена и дети несколько месяцев ничего не знали о его судьбе. Он содержался в лагере для военнопленных в Андерсонвилле, штат Джорджия. Там Исаак Лэнт Пёрди умер 15 ноября 1864 года. В его призывной карточке причина смерти указана просто как «болезнь». В Андерсонвилле находилось слишком много людей, в нем размещалось в четыре раза больше солдат, чем следовало. Около 13 000 человек умерли там от диареи, дизентерии и цинги. Отчасти из-за ужасающего уровня смертности, но и из-за личной жестокости по отношению к заключенным Генри Вирц, руководивший лагерем, предстал перед судом, получил приговор и отправился на казнь за военные преступления в ноябре 1865 года. Андерсонвилль был настоящим адом для заключенных, и если бы Пёрди попал куда-то еще, вполне вероятно, что он бы выжил и вернулся к родным в Нью-Йорк. Но вышло так, что Кэролайн Саммерс Пёрди стала вдовой с двумя маленькими детьми[320].

Тем временем в 1861 году здание, расположенное рядом с домом Ломанов и кабинетом Рестелл на Чеймберс-стрит, было выставлено на продажу. Власти Нью-Йорка купили его за 20 000 долларов, чтобы на его месте открылся полицейский участок номер три, который располагался бы непосредственно рядом с работой Рестелл. Уже на следующий год Ломаны приступили к строительству нового дома на Пятой авеню. Хотя неизвестно, появление ли полиции заставило их поторопиться с переездом, очевидно, что теперь на супругов оказывалось определенное давление, чтобы они как можно скорее покинули особняк на Чеймберс-стрит, 162. Деятельность Рестелл в качестве акушерки разрешалась властями, но бо́льшая часть остальной ее деятельности напрямую нарушала законы, за соблюдением которых должны были следить новые соседи. К тому же ее клиенты, скорее всего, куда больше опасались бы посещать кабинет Рестелл, если бы знали, что за ними наблюдают сотрудники правопорядка[321].

Однако еще два года Ломаны жили рядом с полицейским участком, что дало им достаточно времени для общения с новыми соседями. Некоторые из этих отношений, по-видимому, приобрели романтический характер, потому что 11 сентября 1865, менее чем через год после смерти мужа, Кэролайн Саммерс Пёрди вышла замуж за Уильяма Фаррелла, ирландского полицейского из Третьего участка. По общему мнению, их союз не понравился мадам Рестелл, которая упорно трудилась, чтобы вытащить родных из нищеты, с которой она сама впервые столкнулась, будучи матерью-одиночкой в Нижнем Ист-Сайде. Теперь Ломаны планировали переехать в престижный особняк на Пятой авеню, а Кэролайн вышла замуж за ирландского иммигранта, который был на пять лет моложе ее. Он работал полицейским, а у Рестелл, очевидно, были непростые отношения с полицией. Замужество Кэролайн с таким человеком, несомненно, расценивалось как предательство по отношению к матери. Ирландцы в Нью-Йорке 1860-х годов чаще всего жили в бедности. Многие приехали сюда во время картофельного голода 1840-х, а работа Фаррелла не приносила больших денег. Кэролайн выбрала простую трудовую жизнь, в то время как мать предлагала ей гораздо больше. Согласно переписи населения 1870 года, общая стоимость личных вещей Фарреллов составляла полторы тысячи долларов, следовательно, они арендовали квартиру, а не владели ею. Кроме того, полицейский, будучи ирландцем, скорее всего, был католиком – хотя Пёрди и Фаррелл поженились в епископальной церкви Святого Иоанна, – и было бы неудивительно, если бы Рестелл не одобряла его религию[322].

Дом Чарльза Р. Ломана, Пятая авеню, 657, Нью-Йорк, без даты. Окна дома выходили на Пятую авеню, в то время как кабинет Рестелл находился в подвале здания на 52-й улице. Также Ломаны владели прилегающими участками на Пятой авеню и конюшнями на 52-й улице. Цветная литография от Hatch and Company, geographic images file, PR 020, Нью-Йоркское историческое общество, 100059d

Этот брак вызвал трещину в отношениях между Кэролайн и ее матерью, которую так никогда и не склеили. Первые несколько лет после свадьбы Фарреллы жили в разных квартирах в радиусе примерно километра от полицейского участка. В то время как сын Кэролайн, Чарльз, жил с матерью и отчимом, дочь Кэрри переехала с бабушкой и дедушкой в дом на Пятой авеню на окраине города. Ей тогда исполнилось десять лет, и она так и не вернулась к родителям[323].

Еще до того, как Ломаны переехали в новый особняк, он уже привлекал внимание размерами и роскошью. Некоторые газеты оценивали стоимость строительства в 165 000 долларов, что составляет около 2,5 миллионов долларов в пересчете на современные деньги. Как писала газета The New York News, ходило множество слухов о том, кто собирался поселиться в «довольно необычном здании» на углу Пятой авеню и 52-й улицы. «Некоторые полагали, что там хотел жить иностранный граф или, возможно, принц королевской крови». Однако настоящим владельцем был «доктор Ломан, муж мадам Рестелл, известной в этом городе женщины-врача». В статье говорилось, что после завершения строительства, которое, по оценкам газеты, должно было состояться первого июня, «он обещал перещеголять все частные дома в городе». В то время как некоторые заголовки, освещавшие эту историю, не отличались враждебностью, другие напрямую связывали состояние Рестелл с деятельностью, которую осуждали: «Доходы и грешная работа – Роскошная резиденция мадам Рестелл, специалиста по абортам» (The Wages and Work of Sin Palatial Residence of Madame Restell, the Abortionist) и «Дворец крови» (A Palace of Blood). Дому было суждено стать символом того, что многие сочли вопиющим нарушением общественных норм[324].

Пока дом строился и в первые дни пребывания Ломанов в нем, репортеры в основном просто рассматривали его внешний вид. Пятиэтажное здание из коричневого камня занимало около 15 м Пятой авеню. «Портик образован изящными коринфскими колоннами, на которых покоится тяжелый и своеобразно украшенный шпиль, а окна имеют ту необычную форму, внешний вид или (скажем так?) выражение, которое делает их похожими на глубоко посаженные, изящно затененные глаза». Газета The New York Evening Express хвалила здание: «оно в целом построено со вкусом» – и отметило, что «главное достоинство здания – его почти идеальное сочетание красоты, простоты и смелости»[325].

Не все описания были столь лестными. После того, как Ломаны переехали и в дом начали приходить люди, критика в основном касалась вкуса супругов в выборе мебели и декора, который некоторые сочли вычурным, отражающим их статус богатых выскочек. Другими словами, у Ломанов не было вкуса. Может, они и жили на Пятой авеню, но они не были «людьми с Пятой авеню», как их соседи. Критика имела мало шансов на успех, потому что жители Нью-Йорка начали селиться здесь совсем недавно, следовательно, все дома были новыми, и большинство из них отличались вычурностью. Но на самом деле люди, которые насмехались над Ломанами, просто не одобряли путь, с помощью которого семейство разбогатело, в отличие от наследственного богатства некоторых их соседей и другой деятельности, которой они занимались. В книге 1870 года «Женщины Нью-Йорка» (Women of New York), в главе под названием «Самая порочная женщина города», автор Джордж Эллингтон признал, что дом был «одним из лучших на авеню», но также добавил, что «на окнах висели шторы самого яркого, хотя и очень вульгарного рисунка. Ни в одном другом доме на Пятой авеню или во всем Нью-Йорке не найдешь штор такого вида, да, собственно, никакой горожанин и не захотел бы их повесить»[326].

По словам Эллингтона, на втором этаже находились «большой зал из мозаичного мрамора, облицованный зеркалами», три «огромные столовые, отделанные бронзой и золотом, с желтыми атласными драпировками», еще несколько гостиных и приемных, а также буфетная. Этажом выше располагались другие гостиные, комната для гостей, спальни Рестелл, Ломана и Кэрри Пёрди, «комната для чтения» и кабинет. В каждой спальне находился «будуар для переодевания». Третий этаж занимали слуги, а на четвертом этаже располагались «великолепная бильярдная, танцевальный зал с картинами, пианино и т. д., и <…> с прекрасным видом на Пятую авеню». В цокольном этаже, с выходом на 52-ю улицу, находился кабинет мадам Рестелл. Весь дом был «заполнен статуэтками, картинами, редкими изделиями из бронзы, декоративными и ценными часами, канделябрами, серебряными глобусами и предметами роскоши, подобранными с безупречным вкусом». Здравомыслящие люди могли не согласиться с последним, но все видели, что дом был огромным и дорогим. Перепись населения 1870 года оценила стоимость этой недвижимости (семейство также владело участками по соседству) в 200 000 долларов. Рестелл часто можно было увидеть в карете как летом, так и зимой: «Зимой она ездит цугом с большим горностаевым пледом. Летом каждый день после обеда ее можно увидеть катающейся в одиночестве по Центральному парку. Ее повозка чрезвычайно эффектна»[327].

Внимание, которое Рестелл привлекала к себе благодаря профессии и щедрым тратам на особняк на Пятой авеню, в конечном счете привело к ее падению, когда таинственная фигура посетила ее в кабинете на цокольном этаже дома. Но перед этим произошло вот что: Нью-Йорк потрясла череда шокирующих смертей от рук менее умелых конкурентов Рестелл, и городские врачи объединились и попытались раз и навсегда лишить их работы.