Нравственный кризис нашего времени – это кризис разлада, или, точнее, кажущегося разлада. Противоречивые дуплеты-обещания свободы и равенства, данные нам современным обществом, так и не выполнены. Возникшие вследствие этого разочарование и возмущение высвободили энергию древних инстинктов, которые заставили нас вновь разделить мир на Мы и Они. Если мы хотим преодолеть этот кризис, нам необходимо понять, какие механизмы привели к этому социальному разладу. Борьба идентичностей, определяющая наше настоящее, движима теми же силами, которые всегда подстегивали биологическую, культурную и социальную эволюцию человечества.
Эволюция сотрудничества объясняет, почему наша мораль группоориентированная. Коллективные отношения преобладали лишь по той причине и при том условии, что объединяли небольшое число людей (нас) и не допускали других (их). Мы и они появились исключительно потому, что родственные связи, взаимный обмен и сотрудничество в своей, четко очерченной тесной группе создавали условия, при которых выгоды от морального поведения перевешивали его издержки.
Чтобы еще больше упрочить спаянность своей группы и побудить соплеменников к более тесной кооперации, мы стали подстраховывать моральные нормы, гарантирующие социальную спайку, санкциями. Мы научились жить с оглядкой на законы, отслеживать их нарушение и наказывать. Наша групповая моральная психология превратилась в карательную.
Насущная необходимость приспосабливаться к изменчивой окружающей среде инициировала культурную эволюцию, которая сделала нас существами социально обучаемыми. Мы начали творить собственную нишу, внедряя всё более сложные технологии и институты. Наша жизнь в группе стала зависеть от совокупного запаса знаний и навыков, которые мы заимствуем у других людей. Общие ценности и маркеры идентичности породили необходимое социальное доверие. Карательная, ориентированная на группу моральная психология стала ориентированной на идентичность.
В ходе культурной эволюции возникали всё более крупные общества, производившие излишки урожая, которые присваивались в соответствии с иерархией и распределялись неравномерно. Этот порядок был узаконен первыми идеологиями. Наш социальный мир раскололся на крохотную правящую элиту и эксплуатируемое и угнетаемое большинство. Мир стал несправедливым.
Наше отвращение к неравенству и господству никуда не делось. С успехами социально-культурной эволюции вернулась потребность в свободной, равноправной и автономной личности. Появились новые социальные нормы и институты, которые породили «странного» индивидуалиста, всё более настойчиво подвергавшего сомнению родственные отношения в качестве основного организующего начала общества, как и законность произвольно унаследованных привилегий.
С завоеваниями Нового времени существующее неравенство и моральные преступления, такие как войны, геноцид, дискриминация и эксплуатация, воспринимались просвещенным обществом как морально недопустимые. Окончательное исполнение требований свободы и равенства для всех, ускоряемое катастрофическим опытом XX века, стало неотложной задачей.
Удручающе медленная реализация этой задачи привела к моральному перегреву, всё жестче зазвучали эгалитарные требования. Моральные битвы переместились в символическое пространство, где прогресс достигается с той скоростью, которая утоляет наше моральное нетерпение. Социальные медиа разделились на противостоящие друг другу непримиримые вражеские станы, которые либо призывают к еще более яростной схватке за социальную справедливость, либо пытаются эту схватку остановить. Карательная групповая психология схлестнулась с неприятием социального неравенства, отчего стала еще заметней наша моральная идентичность. Культурный поток информации исказился, поскольку социальное доверие оказывается лишь тем, кто принадлежит к своему моральному лагерю.
Нынешний нравственный климат обусловлен неблагоприятным сочетанием именно тех факторов, которые всегда определяли историю нашей морали. Мы видим старый конфликт между группами, дружелюбными и открытыми к своим, а к чужакам – подозрительными, враждебными, готовыми прибегнуть к жестким санкциям, чтобы защитить собственные ценности и нормы, и доверяющими только тем, с кем себя отождествляют. На протяжении веков эти группы строили мир, в котором царило глубокое социальное неравенство, и в то же время они сформулировали индивидуалистические ценности, осуждающие это неравенство. Попытки преодолеть такую несправедливость, последовательно внедряя эгалитарные ценности, например, через перераспределение ресурсов или систему квот, приводят к желаемым результатам очень нескоро (если вообще приводят). Однако попытка достичь социальной справедливости, еще раз перенося внимание на коллективную идентичность и особенно напирая на этническую принадлежность или сексуальную ориентацию, сегодня грозит очередным расколом.
Старые проблемы еще не решены, а наша мораль уже должна адаптироваться к новым вызовам, для которых не была создана. Возможно, это наш последний великий вызов, прежде чем мы покинем – по своей охоте или нас принудят – пределы этой планеты. Мораль всегда играла роль законодателя, устанавливающего правила, которые помогали нам сосуществовать и справляться с насущными проблемами социальной кооперации в небольших группах. Но геополитические проблемы, с которыми мы столкнулись сейчас, нам явно не по зубам. Еще непонятно, способны ли мы выработать глобальные, устойчивые, долговечные ценности и стратегии. Как наладить социальное сотрудничество в масштабах всего человечества, включая далекие будущие поколения? Такая задача впервые стоит перед нами, мы не знаем, по плечу ли она нам, возможно, мы создали мир, в котором уже никогда не будем чувствовать себя как дома.
Решению этой задачи препятствует прежде всего политическая разобщенность. Впрочем, наши политические убеждения более поверхностны и шатки, чем мы думаем. Они не только зависят от случая, вроде нападения акул, но и в принципе куда менее рациональны, надежны и обоснованны, чем нам представляется. Политики привыкли иметь дело с единой групповой идентичностью, а не с фактами или продуманными вариантами решений конкретных проблем. Но это также означает, что политическая поляризация не так уж глубока, как принято считать. Мы не расходимся в образе мыслей – мы просто ненавидим друг друга. Этот разрыв преодолим, нужно только увидеть, что наши политические пристрастия менее прочны, чем мы думаем.
Наши идентичности должны быть похожи на тонкий флёр, который можно сбросить в любую минуту. Но злой рок превратил их в стальной панцирь, из которого мы уже не можем выбраться. Напротив, наши моральные ценности вовсе не так поверхностны и эфемерны, как мы считаем: на самом деле они чрезвычайно стойки и универсальны. Нас уверяют, будто у разных культур фундаментально разные ценности, это совсем не так. Есть недооцененный ресурс для нашего примирения, который трудно разглядеть, но восстановить стоит. Между теми, кто вещает: «Пунктуальность – залог превосходства белой расы» и «Мы должны возродить культурную гегемонию западного христианства», – находится молчаливое здравомыслящее большинство. Мы могли бы быть друзьями и соседями, поддерживающими (или, по крайней мере, не игнорирующими) друг друга, но коллективное «я» пытается внушить нам, что мы враги. И всё же мы сможем преодолеть политические разногласия, если обратимся к общим моральным ценностям и нормам хотя бы ради того, чтобы смотреть вместе в будущее.