Если есть люди и организации, распространяющие ложь из корыстных побуждений или со злым умыслом, то решение напрашивается само собой: нужно отобрать у этих людей микрофон, выгнать их со сцены, а еще лучше вообще не приглашать, создав им соответствующую ауру. Такой категорический отказ носителям определенных воззрений и идей в доступе к публичным форумам, где они могут отстаивать свои дикие, возмутительные или ложные взгляды, называется no platforming.
Но бывает, что уже слишком поздно: у известного человека есть собственная аудитория, он влиятельная публичная личность, и его корабль с меткой no platforming покинул гавань. В этом случае тот, кто впал в немилость, пусть и с запозданием, должен быть лишен возможности влиять и быть на виду, а если нужно, то и уволен с работы. Такие санкции, в результате которых человек утрачивает положение, престиж или аудиторию, называются канселингом, «отменой», а ощущение, что мы живем во времена, когда над нами витает неотвратимость подобных санкций, создающая тонкую, но перманентную угрозу, призванную исключить из публичной сферы спорные мнения и многих склонить к самоцензуре, облеклось в формулу cancel culture.
Понятие «культура отмены» в политическом плане неоднозначно. Нельзя не заметить, что им преимущественно пользуются противники этого метода, усматривающие в нем чрезмерное рвение «полиции нравов», которая с праведным гневом навязывает общественному дискурсу пуританскую мораль, а в действительности создает нездоровую атмосферу самоцензуры и кляузничества, нанося ущерб свободе мысли и слова[496]. Сторонники же этого метода уверяют, будто то, что критики уничижительно именуют «культурой отмены», на самом деле – accountability culture, давно назревшая культура ответственности. Слишком уж долго расистские манифестации и сексистские выпады старых белых старпёров оставались безнаказанными. Теперь, наконец, им дали ясно понять, что в нашем обществе этому больше не бывать и уж точно не стоит ждать аплодисментов.
Случай с Жюстин Сакко – первое, что приходит мне в голову в связи с «отменой»[497]. В 2013 году Сакко лишилась поста руководительницы отдела по коммуникациям в компании InterActiveCorp после того, как написала в Twitter’е: «Лечу в Африку. Надеюсь, не подхвачу СПИД. Шутка, я же белая!». Всё еще непонятно, ее уволили с руководящей должности по моральным соображениям или за явную демонстрацию профессиональной некомпетентности.
Это не более ново, чем политкорректность или фейковые новости. Председателю Бундестага Филиппу Йеннингеру в 1988 году пришлось уйти в отставку из-за того, что в парламентской речи по поводу 50-й годовщины «Хрустальной ночи» он слишком много приводил цитат о «восхищении Гитлером» и его политикой; австралийскому философу Питеру Сингеру неоднократно отказывали в приглашении в Германию, а во время выступлений его прерывали криками, оскорбляли и очерняли, потому что его новая этика, его отношение к жизни и смерти многим напоминало евгеническую программу нацистов.
«Отмену» не стоит путать с более суровыми санкциями. Иногда говорят, что «отменили» Билла Косби и Харви Вайнштейна – это не так, потому что они не исчезли из поля зрения публики на пару месяцев из-за неосторожных высказываний, а были осуждены за тяжкие преступления и получили приличные тюремные сроки. Стендап-комику Луи Си Кею пришлось надолго прервать карьеру после того, как несколько его коллег-комикесс сообщили, что он мастурбировал перед ними, когда говорил по телефону, в гостиничном номере или в гримерной комедийного клуба. Слоган me too («я/меня тоже») придумала правозащитница Тарана Бёрк в 2006 году. Этой емкой фразой она подчеркнула повсеместность сексуальных домогательств; а после того, как в 2017 году актриса Алисса Милано запустила на своей странице в Twitter’е флешмоб с хештегом #metoo, возникло глобальное движение. Необходимость переосмыслить проблему сексуальных домогательств со стороны мужчин – поскольку именно они почти всегда виновники, – и подумать, как дестигматизировать их жертв и пересмотреть социальные нормы в отношениях между полами, осознается обществом всё более остро[498]. Моя знакомая рассказывала мне, что еще несколько лет назад было само собой разумеющимся, когда во время Октоберфеста к самым важным гостям за столом подсаживали миловидных девушек для приятного общения. Это настоящий патриархат, и кто-то, возможно, считает исключение рыцарского флирта из репертуара светских танцев достойным сожаления, однако мир, в котором каждая женщина рано или поздно осваивает арсенал приемов против похотливых рук на ее коленке, соблюдая при этом – парадоксально ожидаемую – деликатность, должен уйти в прошлое.
Но даже #metoo не застраховано от центробежных сил, способных расшатать любое общественное движение. Прогрессивные движения всегда вызывают ответную реакцию; и она усиливается по мере того, как законная критика сексуальных домогательств распространяется всё чаще на неоднозначные, а то и безобидные случаи. Флирт и сексуальные отношения несводимы, как бы этого ни хотелось, к общему знаменателю. Был ли комик Азиз Ансари одним из сонма мужчин, которые совершили сексуальные преступления, уверовав в то, что, имея власть и богатство, могут позволить себе всё? Или у него и его знакомой просто не задалось свидание?[499] Предлагаемые решения часто основываются на недопонимании проблемы. Когда женщины сообщают о сексуальных домогательствах или изнасиловании, им действительно очень часто не верят. Однако лозунг believe all women («верьте всем женщинам») неудачен, потому что женщины тоже иногда лгут, а мужчины, даже сексуальные преступники, заслуживают презумпции невиновности. Кроме того, выдвинувшие этот лозунг не видят подноготную ситуации: проблема не только в том, что женщинам, рассказывавшим о неприятном опыте общения с влиятельными кинопродюсерами, не верили. Все в Голливуде знали, что слухи о Харви Вайнштейне – чистая правда; влиятельных мужчин защищает не столько сексистское недоверие к жертвам, сколько система коллективных действий, в которой крайне рискованно оказаться первым, кто признал себя жертвой. Признаются ли другие жертвы? Или я разрушу свою карьеру, так ничего и не добившись?
«Отмен», вызывающих недоумение, немало. Дональд Макнил-младший был репортером-ветераном в New York Times, он блестяще освещал пандемию COVID-19, но в том же 2019 году потерял работу после того, как во время поездки в Перу в разговоре со старшеклассниками употребил слово на букву «н». Заметим, он отвечал на вопрос школьника, допустимо ли в рэпе произносить это слово, если оно есть в тексте. Джеймса Деймора уволили из Google за нарушение корпоративной этики. В меморандуме «Идеологическая эхо-камера Google» он раскритиковал компанию за политику, направленную на разнообразие и инклюзивность, приведя эмпирические исследования, согласно которым женщины недопредставлены в технологическом секторе, поскольку больше интересуются людьми, чем предметами, и поэтому чаще становятся психотерапевтами, а не инженерами-программистами[500]. Сегодня есть сайты, где можно найти целые списки «отмен»[501]. В чем же реальная польза no platforming и «отмен»?
Стратегия no platforming, стремящаяся очистить нашу среду от эпистемической грязи, тяготеет к скрытому патернализму. Взрослые люди, однако, не нуждаются в предварительно отфильтрованной, «диетической» информации. Они самостоятельно составляют мнение, в том числе и о том, что видят, и не принимают на веру то, что слышат, а также не нуждаются в защите от сомнительных утверждений или идей. Правда остается, а то, что ложно, отсеивается как ложное. Своей опекой no platforming игнорирует автономию разумно мыслящих людей, представляя их инфантилами, неспособными извлечь истину в свете имеющихся доказательств. Был ли оправданным во многих случаях отказ в платформе человеку и мнениям, которых он придерживался?[502]
Здесь снова важную роль играют доказательства второго порядка: доступ к публичной сфере – вовсе не эпистемически и морально нейтральный акт, особенно когда эта публичная сфера окружена ореолом престижа, например, когда вас приглашают выступить в известном университете. Такие приглашения порождают доказательства второго порядка, уверенность в том, что к доказательствам первого порядка, предоставляемым приглашенным лицом – то есть ко всему, о чем приглашенный говорит, – можно и нужно отнестись всерьез и прислушаться внимательно. Предоставление платформы свидетельствует о доверии. Тот, кому отказывают в ней, лишается этого доверия – возможно, в ряде случаев это и оправдано.
Но в каких именно? Стратегия no platforming не имеет ничего общего с конституционным правом на свободу слова и самовыражения. Ни у кого нет права выступать, скажем, в Паульскирхе или с кафедры Массачусетского технологического института, поэтому тот, кого лишили этой возможности или кому ее никогда не предоставляли, отнюдь не ущемлен в правах. Такой отказ не противоречит и академической свободе, поскольку университеты и другие образовательные и исследовательские учреждения обладают правом – и обязанностью – решать, в соответствии с их специализацией, какие теории и темы исследований отвечают академическим стандартам[503]. Подавляющее большинство людей под эти стандарты не подходит.
Безусловно, есть суждения и взгляды, не заслуживающие платформы. Мы не можем ожидать от историков, что они будут без конца муссировать вопрос, был ли Холокост или это миф, придуманный мировым сионизмом для того, чтобы помочь евреям обрести наконец собственную государственность. Точно так же вряд ли современные биологи предоставят свою платформу библейским креационистам. Полемика между ними завершилась, и результаты ее однозначны. Пока не появятся новые данные, аргументы или свидетельства, эти зомби-дебаты нет нужды возобновлять. Но есть действительно спорные воззрения, возможно, даже болезненные, и они должны быть открыты для обсуждения. Не существует общих правил или принципов, которые могли бы указать, какие идеи, утверждения или люди заслуживают трибуны, а какие нет. Это должно решаться в каждом конкретном случае.
No platforming не нужно путать с деплатформингом. В первом случае неугодного человека не приглашают, а во втором – удаляют с платформы. И последнее опаснее, так как может породить новый вид доказательств второго порядка, а именно, что есть воззрения в чем-то рискованные и непопулярные, нестандартные и вероотступнические, бесстрашные, запретные и неугодные, и есть те, кто эти воззрения требует удалить с платформы, – трусливые педанты или деспотичные гувернантки. Многим нравится харизма бунтаря, поэтому деплатформинг может вызвать нежелательный побочный эффект, например, всплеск доверия к «мятежнику» со стороны определенной части аудитории – обычно той, от которой меньше всего этого хочется.
Есть и еще одно немаловажное соображение, которое мы часто упускаем из виду, говоря о no platforming: будет ли кому-то предоставлена платформа или нет, от нас не зависит. Мы можем кому-нибудь отказать в платформе, но чего мы не можем, так это гарантировать, что кто-то другой ее не предоставит. Мы не выбираем между platforming и no platforming. Мы выбираем на самом деле между миром, где мятежник обзаведется собственной платформой с подпевалами-марионетками, и платформой, где рядом с подпевалами-марионетками будем и мы, те, кто (хочется надеяться) ставит критические вопросы и имеет смелость coram publico, всенародно заявить, что король голый. Либо спорная, фанатичная, враждебная или лживая оппозиция переместится в безопасную среду подхалимов на неизвестных интернет-форумах и в сообществах, где она, не тревожимая встречными вопросами, найдет сторонников, либо мы всё же подвергнем эту оппозицию настоящей проверке на прочность и пусть она рухнет под натиском более свободных и веских аргументов.
Поскольку у людей уже есть платформа, она единственный наш выбор. И в этом случае no platforming неоправдан, так как создается обманчивое впечатление, будто некому и нечем здесь и сейчас ответить на спорное мнение и заговорщическое молчание – всё, что мы можем ему противопоставить. Иллюзией было бы думать, что no platforming – альтернатива. Единственный вариант, который у нас есть, – влиять на неопределившуюся, но всё еще вменяемую часть общества, предоставляя свободную платформу, где будет возможность хотя бы указать на изъяны в тех или иных заявлениях. Любопытно, если бы мы могли щелчком пальцев лишить неугодных людей всякой публичности, пошли бы на это? Не исключено, но это не та ситуация, в которой мы находимся.
Вот эвристическое, то есть самое простое житейское правило для принятия решений: когда сомневаешься, выбирай платформу. Эпистемические, моральные и политические выгоды, которые сулит интеллектуальный обмен на свободном рынке идей, настолько велики, а доводы против сужения коридора дискурса настолько сильны, что в любом случае лучше свободно обсуждать неудобное мнение, вынося его на суд общественности, чем запрещать. Идея, которую мы открыто обсуждаем, может оказаться полной ахинеей, а идея, которую табуируем, – серьезной, поэтому последнее катастрофично. Не нужно бояться правды: плохие идеи и аморальные взгляды сами себя компрометируют.