Первая жертва на войне – правда. Хотя мы и не ведем войну, само ожесточение в современных моральных баталиях напоминает о непримиримости усиленно вооружающихся наций, не представляющих будущего, в котором враг не будет разбит, повержен и окончательно усмирен. Военная логика этого дискурса разрушает демократический modus vivendi.
Неужели мы навсегда утратили общие истины? Кажется, будто мы живем в изолированных вселенных, где действуют разные правила и существуют одни противоречивые факты. Такое мировосприятие отражает феномен fake news, который уже несколько лет будоражит мир. Фейковые новости – это неправда, ложь, чушь или пропаганда, маскирующаяся под серьезные новости.
Явление это не новое. Даже такой культурный герой, как Теодор Фонтане, принадлежащий эпохе, когда (хочется верить) всё было просто и ясно, в бытность корреспондентом Neue Preussische Zeitung в Лондоне порой потчевал читателей на родине репортажами с придуманными очевидцами и драматическими подробностями, словно он сам присутствовал при пожаре некоего дома в Хэмпстеде, хотя узнавал о нем из лондонской Times, которую ему доставляли в Штеглиц[486]. Система стимулирования, в которой конкурентная борьба за влияние, деньги и привилегии побуждала снисходительно относиться к правде, существовала уже в то время. Она существует и сейчас.
Фейковые новости порождает не дефицит информации, а ее избыток, который не могут «переварить» даже весьма информированные граждане. Возникает хаос и желание от него избавиться. Фейковые новости отвечают этой потребности, предоставляя подложную правду, которая связывает якобы несомненные факты с якобы неоспоримым образом врага.
Почему распространяемая дезинформация вообще нас так беспокоит? Самое естественное – предположить, что тот, кто верит в беспредел, и сам в конце концов начнет беспредельничать. 4 декабря 2016 года двадцативосьмилетний Эдгар Мэддисон Уэлч, вооруженный штурмовой винтовкой, ворвался в пиццерию Comet Ping Pong в Вашингтоне, поверив запущенной в интернете утке о том, что там находится штаб-квартира тайной международной сети по распространению детской порнографии, управляемой Клинтонами[487]. Зловещего подполья, откуда предположительно тянулись нити заговора, Уэлч не обнаружил. В итоге его арестовали, чтобы еще не накалять атмосферу.
Но не следует путать причину и следствие: люди (как правило) поступают жестоко и подло не потому, что верят в абсурдную ложь; они верят в абсурдную ложь, потому что им хочется поступать жестоко и подло[488]. Сначала появляется тяга к насилию, и уже она мотивирует, подталкивает к убеждениям, оправдывающим насилие. Вовсе не дезинформация – корень проблемы, она – следствие личного одичания и социальной аномии.
Фейковые новости коварны прежде всего тем, что им почти невозможно противостоять индивидуально. Даже зная, что они фальшивые, мы им верим – просто потому, что уже услышали их[489]. Надежда на политическое вмешательство, увы, невелика. Порой панацею от тотальной лжи видят в более жестком «регулировании». Но кто же, будучи в здравом уме, доверит правительству заведовать правдой? Многие тут же представляют себе Министерство правды – не в последнюю очередь благодаря роману Джорджа Оруэлла «1984». Получив полномочия, оно неминуемо окажется в неверных руках – в руках тех, кто был выбран людьми из плоти и крови, которые и сами не застрахованы от фейков. Готовы ли вы доверить чиновнику, ставящему штамп в вашем паспорте, отделять истину от лжи?
И как объяснить нынешний взрыв фейковых новостей? Постмодернистская интерпретация предполагает, что мы полностью утратили представление об истине: в современных обществах больше нет общепризнанных критериев, различающих правду и ложь. Их заменили несопоставимые парадигмы, мировоззрения и идеологии, между которыми нет ничего объективно общего. Но это не так. На самом деле все понимают, что существуют объективные истины, которым мы можем доверять, и что есть надежные способы раскрыть их, только вот очень нелегко узнать, что это за истины, – и, конечно, так было всегда. В прошлом истину заслоняли социальные табу, пропаганда или религиозный фанатизм. Сегодня эту роль исполняет псевдоинформация, тиражируемая частными лицами в социальных сетях. Важно, однако, не утратить перспективу: в каждом обществе во все времена были ниши, где на соответствующем техническом уровне процветали глупость и обман, ложь и неправда.
Политическая интерпретация тоже не вполне объективна: она основывается на том, что глобальный сдвиг вправо к возрождающемуся реакционному и антидемократическому авторитаризму пробуждает новую потребность в дезинформации, которая может быть использована для «изобличения» прогрессивных движений и их представителей как вражеских агентов и для подготовки антилиберального переворота. Но фейковые новости – проблема не только «правых», так как в сущий вздор нередко верят и в левой части политического спектра. Наши медиа и научное сообщество по большей части традиционно леволиберальные, поэтому они более чувствительны к дезинформации, исходящей из правого лагеря. И упускают суть явления.
Психологическая трактовка также не слишком глубока: такие психологи, как Гордон Пенникук, исследуют нашу восприимчивость к «псевдомудренной чепухе» и объясняют, под действием каких психологических механизмов мы клюем на всевозможные нелепости[490]. Я не имею ничего против этих исследований; многим людям не помешало бы обрести чуть больше устойчивости и «сопротивляемости чепухе»[491], чтобы не быть столь легковерными идиотами, которых может околпачить любой политический пройдоха. Однако мысль, что распространение фейковых новостей вызвано недостатком критического мышления и рациональных познаний у индивидов, никак не объясняет эскалации фейков, ведь за последние пять лет способность критически мыслить у значительной части общества не могла измениться так быстро и уж тем более радикально. Для этого должны быть более глубокие причины.
Наконец, и версия о существовании изолированных друг от друга информационных эхо-камер, где мы можем нести любую ахинею и делиться ею с единомышленниками, не выдерживает серьезной проверки: эхо-камеры – это миф. В реальности мы сталкиваемся с куда бо́льшим количеством информации и гораздо лучше знаем, во что верят окружающие. Это означает, кроме прочего, что мы хорошо знаем убеждения не только «наших», но и «других», чьи взгляды, естественно, отвергаем. Более того, мы тем лучше сходимся во мнениях внутри своего сетевого сообщества, чем больше знаем, во что верят остальные люди. Поляризация, таким образом, происходит вследствие «самосортировки», основанной на идентификации себя и собственных убеждений с группой, а не вследствие социальной сегрегации.
В некоторых случаях вина за распространение заведомой лжи лежит на тех, кто сеет недоверие и сомнения в обмен на деньги[492]. Похоже на теорию заговора, но так в действительности и есть. Мы даже не представляем, как часто крохотные группы ученых, объединенные в финансируемые из частных источников think tanks, «фабрики мысли», именующие себя аналитическими центрами, фондами или профессиональными ассоциациями, намеренно вбрасывают в публичную сферу дезинформацию, – это в буквальном смысле интеллектуальные наемники, нанятые корпорациями для того, чтобы вносить в научный консенсус диссонанс.
Физики Фредерик Зейтц и Фред Сингер, помогавшие создавать атомную бомбу в годы Второй мировой войны, с 1979 по 1985-й руководили «альтернативными исследованиями» для табачной компании R. J. Reynolds, целью которых было получение якобы научных данных, ставивших под сомнение вредное воздействие курения на человеческое здоровье. Два других физика, Уильям Ниренберг и Роберт Джастроу, участвовавшие, между прочим, в космической программе США, в 1989 году подготовили доклад, в котором отрицали причинную связь между потреблением ископаемого топлива и глобальным изменением климата, а также утверждали, что кислотные дожди вызваны не антропогенным загрязнением, а извержениями вулканов. Для успеха этой стратегии вовсе не обязательно убеждать всех граждан или ответственных руководителей поверить небылицам. Достаточно представить научную картину мира противоречивой и неполной – и политическая воля, необходимая для решения неотложных проблем, будет ослаблена.
Чтобы понять, как распространяется дезинформация, надо вспомнить о нашей культурной природе. У нас мало врожденных знаний, поэтому мы почти всю информацию и почти все навыки заимствуем у других людей. Оптимизируя процесс социального обучения, мы изобрели разные фильтры и способы, позволяющие определять, у кого лучше всего учиться[493]. Здесь мы полагаемся на многочисленные подсказки, указывающие на надежный источник знаний. К ним, в частности, относятся ученые степени и общие ценности[494]. Мало кто из нас может составить собственное мнение о современных исследованиях и накопленных научных данных. Приходится выбирать, кому верить, потому что мы, будучи до мозга костей социальными животными, полностью зависим от культурной преемственности и усвоенных знаний. Свой выбор мы делаем, опираясь на так называемые доказательства второго порядка. Доказательства первого порядка – это эмпирические факты: термометр показывает, насколько тепло или холодно. В подавляющем большинстве случаев мы неспособны оценить эти доказательства первого порядка из-за своей некомпетентности. Ни один человек не обладает в достаточном объеме физическими, биологическими, геологическими, экономическими, психологическими, юридическими и социологическими знаниями, чтобы судить о жизнеспособности даже самых простых политических решений. Мы заложники эпистемического разделения труда.
Доказательства второго порядка – примеры того, как нужно оценивать доказательства первого порядка. Почти всегда их предоставляют те, кого мы выбираем и с чьими мнениями соглашаемся. Но этот выбор – кому можем доверять и кому должны верить – мы делаем не на эпистемической основе: дилетанты (а это мы все и почти во всём) не могут сами проверить, кто настоящий эксперт. Поэтому чаще всего верить одним людям и не верить другим нас побуждают исключительно общие ценности и принадлежность к одной и той же социальной группе. Восприимчивость к фейковым новостям объясняется именно такими узами доверия.
Проблема эта стара как мир. Узам доверия, регулирующим поток и передачу информации, культурной альтернативы нет. У нас никогда не было иной возможности получать почти все свои знания, кроме как от других людей, и в этом процессе нет иной возможности решить, кому верить, а кому не верить, кто надежный эксперт, а кто – политический плут, кроме как руководствуясь грубым житейским правилом. Представление, будто некоторые люди просто слишком глупы и неразумны, чтобы отличить правду от лжи, несправедливо, хотя и тешит самолюбие – поскольку, конечно же, неразумны и неадекватны всегда только другие. В действительности все мы – лишь потребители аккумулированного культурного капитала, сделавшего нас заложниками информации. Вот почему мотивы, заставляющие некоторых людей верить фейковым новостям, как ни парадоксально это звучит, совершенно рациональны: здесь действуют те же механизмы, благодаря которым мы приобрели все прочие формы знаний. Проблема не в наших индивидуальных недостатках, а в коррумпированной среде, транслирующей знания, она-то и содействует широкому распространению дезинформации – можно сказать, эпистемическому загрязнению.
Интернет может усугубить эту проблему. Бизнес-модель социальных сетей, таких как Twitter и TikTok, не защищена от фейков: эти платформы в основном финансируются за счет доходов от рекламы, а значит, и существуют механизмы, благоприятствующие хождению лжи. Сенсационные фальсификации привлекают больше внимания, собирают больше «лайков» и их репостят чаще, чем семейные фотографии очередного нового землянина, чье сморщенное личико умиляет разве что его родителей. Сама система финансового стимулирования социальных медиа неизбежно порождает поток псевдоинформации.
Интернет подтачивает наш коллективный иммунитет к глупости. Каждого из нас временами посещают всевозможные идеи, мнения и убеждения – путаные, глупые, сумасбродные или просто завиральные. Еще не так давно эти «озарения» находили судей в нашем ближайшем кругу, в лице друзей и родителей, которые сразу давали понять, что мы несем ахинею. Но интернет позволяет обойти этот первый фильтр здравого смысла и напрямую обратиться к таким же скудоумным, верящим в чушь. Так возникают локальные эпидемии лжи[495].
Тот, кто считает фейковые новости проблемой, располагает главным аргументом против всех форм политики идентичности – как правых, так и левых, для которых социальные группы служат лишь строительными блоками их политики. Суть этого аргумента в том, что мы должны как можно меньше акцентировать внимание на своей принадлежности к политическим группам и на идентичности, поскольку это подрывает нашу способность усваивать информацию. Почти всеми знаниями мы обязаны другим людям. Поэтому для нас так важно им доверять. Но если взаимное социальное доверие будет разрушено мнимой или реальной поляризацией и бесконечными напоминаниями о нашей (и чужой) политической лояльности и ренегатстве, мы не сможем получать знания от других.
Политика идентичности подрывает механизмы социального обучения и тесно связанной с ним проверки доверия, сами по себе функционирующие прекрасно, ибо как только подчеркивается морально-политическое «единство», даже авторитетные источники знания – например, вирусология или климатология – многими ставятся под сомнение. В свою очередь, эта коррупционная динамика оборачивается тем, что некоторые начинают верить в откровенную чепуху и очевидную дезинформацию, такую как теория заговора, просто потому что она исходит от людей, принадлежащих к их морально-политической общности. Мы заходим не с того конца, когда пытаемся трактовать этот феномен в индивидуалистическом ключе, скажем, как личный недостаток той или иной персоны, чья легковерность и восприимчивость к чуши объясняется ее интеллектуальной тупостью. Фейковые новости – сугубо социальное явление, в котором поток информации, обмен знаниями, доверие и верность ценностям и групповой идентичности создают гремучую смесь.
Некоторая доля стоицизма здесь уместна. «Ошибка активиста» в том, что он полагает, будто мы должны нечто сделать, и это нечто – то-то и то-то; поэтому мы должны это сделать. Но не у каждой проблемы есть приемлемое решение, а у многих его вообще нет. Как бы там ни было, изрядное меньшинство верит в безумные вещи, и ничто не может помешать им в них верить. Современные общества должны просто смириться с этим фактом и по возможности защитить от безумия свои СМИ и политические институты. Есть люди, утверждающие, что СПИДа нет, что Холокоста не было, что Кеннеди убило ЦРУ, что высадку на Луне снимали на студии Paramount и что католическая церковь покрывает насилие над детьми. Но, может быть, что-то из этого всё-таки правда?