Классический либерализм всё еще верит, что время залечит наши раны. Как только мы предоставим всем людям равные права и установим нейтральный, справедливый для всех порядок, стремление к справедливости само собой будет удовлетворено. Вокисты на это разумно возражают, что не так всё просто: навязывание единых для всех процедур, равных прав и индивидуальных свобод при существующем социальном неравенстве не избавляет от неравенства. Радикальная несправедливость прекрасно сохраняется даже в условиях радикальной свободы.

Почему бы вообще не отказаться от иллюзии гармонии? С некоторых пор большие надежды стали связывать с подчеркиванием коллективной, групповой идентичности, с тем, чтобы спонтанно и непосредственно выражать боль и претензии своей группы. Казалось важным напомнить белым людям об их белой идентичности и неотделимых от нее белых привилегиях. Цветных призывали проявить солидарность с братьями и сестрами, осознать себя, наконец, «племенем»[455] и тем самым ослабить расистские структуры, а страдания конвертировать в политическую валюту. Ироничный оттенок этой истории придает то, что вокисты в большинстве своем признают «расу» социальным конструктом, который научно не обоснован, и одновременно этот социальный конструкт необычайно сильно выпячивают и раздувают[456]. Да, понятия, которые в повседневной речи указывают на наше различное этническое происхождение – черные, белые, азиаты, – в какой-то степени можно соотнести с генетически идентифицируемыми группами населения, имеющими общую историю[457]. И всё же это очень грубая классификация. Более современные концепты, таеие как, например, BIPOC, прежде всего ориентируются на классификацию групп, явно подчеркивающую их статус жертвы системной дискриминации и маргинализации.

Чрезмерный упор на устаревшие «расовые» категории вносит изрядную нервотрепку. Так ли хороша эта идея – постоянно напоминать белым о том, что они белые? Так ли здрава и прогрессивна мысль, что белые должны солидаризоваться под знаменем своей белизны, чтобы, по крайней мере, когда-нибудь коллективно покаяться и поклясться исправиться?[458] Это странное стремление с помощью «расовых» категорий бороться с расизмом напоминает известную остроту Джорджа Карлина о том, что воевать ради мира так же абсурдно, как спариваться во имя девственности. Увы, это стремление пронизывает всю вокистскую повестку: если для жертв маргинализации стать вокистом означает ни на минуту не забывать о своем угнетенном положении, то для ее бенефициаров и исполнителей это подразумевает признать привилегированное положение своей группы и ежеминутно осозновать себя совиновником «превосходства белой расы» (white supremacy).

Социальная привилегия, равно как и несправедливость и дискриминация, интерсекциональна. Об этом забывают те, кто считает понятие «белые привилегии» сбивающим с толку, мол, есть и белые люди с низким социально-экономическим статусом. Это, конечно, верно, но абсолютно ничего не доказывает, поскольку привилегии действуют только ceteris paribus, то есть «при прочих равных условиях». То, что у белых есть привилегии, не означает, будто любой белый человек живет лучше, чем любой небелый. Это означает только одно: из двух людей, во всём, кроме цвета кожи, сопоставимых, белому человеку в «театре жизни» досталась в чем-то более легкая роль[459].

Тем временем в культурной критике возник целый жанр, изучающий нежелание «белых» или «бионемцев» вести разговоры о расизме[460]. Активисты и такие консультанты, как Робин ДиАнджело, на семинарах растолковывают белым людям, как они могут преодолеть собственную «белую хрупкость»[461], то есть слишком бурную реакцию на упреки в том, что им выгодна существующая система, основанная на превосходстве белой расы. Эта концепция «белой хрупкости» тоже, мягко говоря, неоднозначна: за ее риторикой трудно распознать, где обоснованные возражения против обвинений в расизме, а где – нежелание признать наследие современных обществ проблематичным. Многим не по душе, когда их называют пособниками несправедливости, отсюда и защитная эмоциональная реакция; впрочем, здесь порой можно наблюдать и некоторую готовность к самокритике. Но далеко не всегда, если человек в каком-то конкретном случае отрицает, что к нему благоволят расистские структуры, это говорит о сверхчувствительности белых.

С появлением «странных» обществ утвердилась идея, что политические сообщества следует понимать не как сплетение традиционных иерархий и неизменных родственных связей, а как общественный договор, в который могут войти все члены сообщества на правах свободных и равных сограждан. Перед лицом сохраняющейся расовой, сексистской дискриминации и эйблизма эта идея кажется пустой и фальшивой. Подразумевал ли «договор» чернокожих и женщин? Не был ли наш общественный договор на самом деле всегда «расовым договором», в котором белые мужчины объединились на условиях, позволяющих им извлекать выгоду из страданий и эксплуатации небелых и не-мужчин?[462]

«Критическая расовая теория»[463] (critical race theory) пытается выявить эти идеологические клише. После отмены рабства и официальной сегрегации, возможно, расовая дискриминация перестала быть брутальной, но в остальном она лишь изменила форму, став более тонкой, неформальной и зловещей. Некогда клептократию белых европейцев обличали гулкие удары бича надсмотрщиков над рабами на хлопковых полях Джорджии, дружные линчевания в Миссисипи и отдельные для белых и черных питьевые фонтаны в Алабаме. Теперь отголоски этого глубоко укоренившегося расизма продолжают жить в обиженных сердцах тоскующих по прошлому ревизионистов и в дискриминационной жилищной практике. Например, в течение долгого времени афроамериканцы могли приобрести недвижимость – эту важнейшую форму частной собственности и одну из главных составляющих социальной защищенности – только на неблагоприятных условиях и в социально неблагополучных районах. Такой была американская политика редлайнинга[464]. А так называемая war on drugs привела, в совокупности с прочими патологиями американской правовой системы, к беспрецедентному росту числа заключенных и обернулась войной в первую очередь против чернокожих мужчин[465].

В итоге многие из сидящих за карточным столом социальных игроков оказались с мечеными картами. Системная дискриминация породила претензии к современному обществу, которое теперь должно маргинальным группам возместить ущерб и предоставить компенсацию, соразмерную с доставшейся от прошлого несправедливостью[466]. Нынешнее поколение, лишь унаследовавшее эту системную дискриминацию, не видит за собой никакой вины и недоумевает, почему должно расхлебывать кашу, которую не оно заварило. Это, в свою очередь, вызывает у всех сторон чувство обиды и несправедливого осуждения. То, что расизм так глубоко проник в наше общество, делает его особенно коварным в моральном отношении. Но если расизм так тотален, следовательно, от него никуда не денешься и остаться в стороне невозможно. Поэтому ты, как полагают вокисты, либо антирасист и активно борешься с дискриминационными структурами, либо не борешься – и тогда ты расист. Вариант просто не быть расистом исключается[467].

Враждебность, которую общество доминирующего большинства всегда питало к меньшинствам, неблагополучным группам и альтернативному образу жизни, как можно догадаться, перекочевала из публичной сферы, одобрявшей расовую нетерпимость, сексизм и изгойство, в коллективное бессознательное. Наши предрассудки не исчезли, они лишь затаились и выдают себя в непроизвольных интуитивных реакциях и суждениях, которые индивид едва ли может сам распознать. В конце 1990-х годов особенно популярными стали психологические тесты, позволяющие выявить эти бессознательные установки. Самый известный из них – гарвардский IAT (Implicit-association test), тест на скрытые ассоциации, разработанный психологами Мазарин Банаджи и Энтони Гринвальдом[468]. Этот тест, который и сегодня можно пройти онлайн, не выходя из дома, подтверждает, что у нас есть предубеждения, даже если мы их не осознаем и, более того, сознательно отвергаем[469]. В его основу положена идея о том, что дискриминационные установки скрыты в неявных ассоциациях, которые мы проводим между социальными группами и негативно воспринимаемыми объектами или их атрибутами. Тест измеряет относительное время реакции, необходимое для того, чтобы возникла положительная или отрицательная ассоциация с изображениями белых или черных людей, толстых или худых, в хиджабе или без него. Пожалуй, неприятно и досадно обнаружить, что изображения огнестрельного оружия или крыс чуть быстрее ассоциируются с обликом чернокожих. И всё же научная обстоятельность таких тестов всё чаще в последние годы ставится под сомнение, поскольку они не представляются ни особенно надежными, ни особенно достоверными[470]. Гарвардский IAT измеряет, прежде всего, быстроту реакции, и далеко не очевидно, что она идентична настоящим предубеждениям; кроме того, при повторном тестировании полученные результаты часто весьма существенно разнятся. В отличие от мерной рулетки, данные измерений которой всегда одни и те же, результаты теста на скрытые ассоциации могут полностью измениться в течение нескольких минут, часов или дней. Наконец, прогноз IAT крайне сомнителен: его итоги почти ничего не говорят о том, насколько предвзят человек в реальной жизни. Скрытые предубеждения (implicit biases), скорее всего, действительно существуют. Но измерить их и, соответственно, исправить – задача очень трудная.

Вокистский упор на системный расизм нередко противоречит предлагаемым рецептам и решениям, так как связывает критику расистских и сексистских практик не с тем, что происходит в умах и сердцах людей, а с системой или факторами, воспроизводящими дискриминацию меньшинств. Тем не менее рекомендуемые при этом методы лечения и реформирования большей частью акцентируют внимание именно на психологических установках и привычках людей, от которых требуется зреть в корень, действовать осознанно, понимать свою ответственность или сопричастность к привилегиям. Критика расизма, по мнению вокистов, должна быть максимально требовательной к собственным диагнозам и трактовкам и искать структурный подход к решению структурных проблем, даже если внешне это выглядит как оправдание тех, кто наживается на таких структурах.

Социальная критика амбициозных вокистов стремится примирить две взаимоисключающие вещи. С одной стороны, для нее важно сохранять бдительность и накал возмущения, необходимые любому протестному движению, чтобы быть привлекательным, убедительным и острым, способным побуждать к действию и завоевывать новых сторонников. С другой стороны, желая оставаться верной фактам, она вынуждена признать, что произошли значительные улучшения, благодаря которым зло расистской или сексистской дискриминации и бесчеловечности, к счастью, смягчено. Поскольку одно с другим эмоционально несовместимо – первое бьет тревогу, второе, наоборот, успокаивает, – вокисты вернулись к тезису о том, что несправедливость никуда не делась, просто ее стало труднее распознать. Рабство и сегрегацию можно было видеть и осязать, а расистские оскорбления – слышать и чувствовать. Но вот рабство и сегрегация отменены, турецкие и греческие трудовые мигранты и их дети становятся гражданами Германии, здесь получают образование и работу. Что же не так?

Традиционные левые партии упрекают адептов политики идентичности, считающих расизм и сексизм фундаментальными проблемами современных обществ, в том, что они упускают из виду реальные проблемы. В действительности, как утверждают левые, всё упирается в конечном счете в материальное, социально-экономическое неблагополучие определенных групп, тогда как вокисты, переняв те самые расово-этнические категории, которые обещали упразднить, забыли, что эксплуатация и несправедливость – это классовая проблема. Между тем правящая элита, похоже, больше всего на свете хотела бы, чтобы интеллектуалы и социальные критики ломали копья именно из-за политики идентичности, оставив нетронутой общую систему капиталистической эксплуатации, возведшей элиту на вершину власти. Принцип эгалитарного представительства вполне устраивает неолибералов, готовых пропорционально ввести в руководство компаний и женщин, и цветных (people of color), только бы сама система продолжала беспрепятственно функционировать.