Вокизм, этот новый западный гегемон, также родом из США. Северная Америка вновь стала культурным маяком для Запада и авангардом кризиса, местом, где разрывы и противоречия, образующие современный социальный и интеллектуальный ландшафт, проявились с наибольшей остротой и особо злокачественной истерией.

Хулители вокизма называют его последним предвестником окончательной гибели золотой эры свободы и верховенства закона. На самом деле в попытках отыскать и устранить символические скелеты в шкафу нашей культуры, языка и мышления нет ничего нового, это всё тот же знакомый призрак политкорректности, который бродит по современным обществам и заодно обеспечивает хлебом с маслом журналистов и прочих борзописцев.

Проблемы и задачи политкорректности с нами навсегда. Чем более развиты современные общества, тем сложнее их изменить, тем более громоздки и сложны они в управлении. Пока это продолжается – а есть все основания думать, что это надолго, – социальную несправедливость искоренять политическими методами будет все труднее. Но разве мы не обладаем достаточным богатством, чтобы устранить эту несправедливость одним щелчком пальцев? Что же, черт побери, происходит? Что за темные личности смеют так нагло саботировать социальный прогресс? И что мешает молчаливому большинству выйти на баррикады?

Ощущение бессилия, возникающее из-за того, что нельзя добиться справедливости одним махом, порождает непреодолимое желание изменить хотя бы то, что, в отличие от непокорных институтов, въевшихся привычек и инертной инфраструктуры, можно сравнительно легко реформировать. Для городской элиты – это наш язык. Язык, как известно уже на первом курсе каждому студенту-филологу, формирует наш образ мыслей, и, если никто не хватается за вилы перед лицом творящейся вокруг вопиющей несправедливости, значит, мы в плену пагубных идеологических клише, которые препятствуют нам это сделать. И наша цель – показать мухе выход из мухоловки[417]. К этому следует добавить соблазнительные, отупляющие, утешающие анестетики массовой культуры и ее опиумные притоны, гипнотически завораживающие большинство в их пассивности[418]. Символическая надстройка общества отныне становится для просвещенных кругов приоритетом в культурной войне[419]. Отсюда и дебаты о том, считать ли расистскими названия некоторых птиц, как будто вопросы орнитологической номенклатуры – вопросы жизни и смерти[420]. Сдвиг к лингвистически-символическому ускорился еще и потому, что социальная несправедливость очень часто гнездится в академической среде, падкой на инновации, где нет ничего престижнее, чем стать крестным отцом новой социальной патологии[421]. Этим кругам по роду их деятельности легче всего придумывать и вводить в оборот безумные неологизмы, которые затем навязываются другим людям во имя заботы о морали. Усвоить этот птичий язык совсем не просто. Далеко не все могут околачиваться в коридорах Нью-Йоркского университета, где всегда есть наготове новейший морально безупречный словарь.

Это неизбежно приводит к поляризации между теми, кто всё настойчивее требует соблюдать новые правила языка, и теми, кто всё больше чувствует себя помыкаемым и порицаемым. В какой-то мере проблема решается подрастающим поколением, которое усваивает языковые нормы культурной элиты как родной моральный язык. Но для этого поколения аналогичная ситуация повторится в следующем цикле. Политкорректность, или вокизм, – это одновременно и незаменимый ускоритель морального прогресса, и (для большинства) неистребимый раздражитель. Полностью умиротворяющего – а главное, окончательного – решения пока не видно.

Радикальность требований социальной справедливости особенно привлекает маргинальную элиту, которая приветствует дестабилизирующий общество прогрессивный жаргон как желанную отдушину, дающую выход ее недовольству собственным положением. Иногда в силу структурных и демографических причин общество переживает фазу перепроизводства элиты[422]. Целая когорта прекрасно образованных, интеллектуально подкованных и подгоняемых высокими родительскими ожиданиями молодых людей вступает во взрослый мир с большими надеждами и блестящими университетскими дипломами лишь для того, чтобы обнаружить: свет в конце тоннеля исходит не от лопающегося сундука с сокровищами, а от встречного поезда. Беличье колесо жестокой конкуренции, в котором приходится постоянно крутиться, доказывая свою состоятельность, никогда не остановится, поскольку все остальные так же прекрасно образованы, а негласные заверения в том, что респектабельные университетские дипломы без особых хлопот превращаются в шестизначные зарплаты, сильно преувеличены. Количество престижных, хорошо оплачиваемых рабочих мест ограничено, и большинство неизбежно уходит несолоно хлебавши. Естественно, появляется мысль, что с этим обществом что-то фундаментально не так, но ведь не скажешь: «Меня гложет зависть и обида, потому что, имея блистательные предпосылки, я рассчитывал на успех, но ничего не добился». Это не очень подходит в качестве политического лозунга и вряд ли вызовет солидарность и сочувствие. Куда лучше предстать защитником угнетенных масс и от их имени (разумеется, ни в коем случае не ради собственной выгоды) изрекать мятежные лозунги, требуя коренной реорганизации общества. И вдвойне хорошо, если попутно удастся обойти конкурента на заветную должность в редакции или юридической конторе, обличив его в том, что в шапке своего профиля в твиттере он проигнорировал нужные местоимения. Эта ситуация породила среди состоятельных белых граждан своего рода «психодраму», где друг другу противостоят два «персонажа»: те, кого так или иначе посещает чувство вины за существующее социальное неравенство, и те, кто предпочитает вообще не касаться темы неравенства, чтобы не раскачивать лодку. Есть и небольшая группа чернокожих интеллектуалов, разделяющих точку зрения либо первого «персонажа», либо второго[423]. Между тем материальное положение социально незащищенных остается неизменным.

Консерваторы считают всё это типично либеральным умничаньем, которое они осуждают, видя в нем скрытую тоталитарную моралистическую установку всё держать под контролем левых. Хотя это и гениальная PR-стратегия, она не имеет ничего общего с реальностью. Консервативный мейнстрим всегда отличался особой политкорректностью – от американского support our troops до английского remembrance poppy и немецкого Unrechtsstaat, этого политического «шибболета», которым заклеймили ГДР[424]. Особенность этих форм политики идентичности в том, что они совпадают с интересами и идеологией истеблишмента и поэтому признаются эталонными, здоровыми и естественными. Термин «политика идентичности» впервые появился в 1977 году в манифесте группы Combahee River Collective («Коллектив реки Комбахи»), объединявшей чернокожих социалисток и феминисток, которые выступали за социальную справедливость[425]. Но политика идентичности во имя отверженных, бесправных и непривилегированных трактуется консерваторами исключительно как иконоборческая смута, которую следует пресечь в зародыше, пока левые молодчики не экспроприировали последнюю колодку у сапожника на углу, пригрозив указательным пальцем, чтобы тот не бил жену. К чему бы мы пришли? Коммунизм – это когда всё разбивается вдребезги; а это, как мы знаем со времен Курта Тухольского[426], одна из навязчивых идей буржуазии.

Противники вокизма совершают распространенную ошибку: они переносят современные тенденции в бесконечность. Последствия влияния, которое оказывают на наше общество нынешние формы вок-культуры, они путают с последствиями, которые возникли бы, если бы она продолжала развиваться бесконечно, не встречая никаких препятствий. Независимо от того, хорошо это было бы или нет, такого не случится. Вокизм останется, но в прирученном, не столь концентрированном, как сегодня, виде; в конечном счете, изменившись, он станет эндемичной культурой.

Конец игры мне видится таким. Во-первых, вокизм остепенится и поладит с капитализмом и меритократией. Подобно тому, как когда-то «поколение 68-го» призывало покончить со «свинской системой», а в итоге стало ее чуть более альтернативно настроенным единомышленником, вокизм тоже проложит себе путь в правления, издательства, киностудии и парламентские кулуары, где, пообтесавшись и умерив крайние порывы, благополучно приживется. И элита, присоединившись к успешным социальным движениям, своей выгоды не упустит[427]. Таким образом, пугающий (или желаемый) конец Запада не состоится. Вместо него мы увидим еще больше женщин на руководящих постах и всё больше азиатов и людей с инвалидностью, выступающих в главных ролях. Эти перемены уже давно назрели[428]. Во-вторых, вокизм – важный экспортный товар западной культуры[429]. И здесь последствия политкорректности по большей части будут плодотворными. В конце концов, не так уж важно, какие радикальные идеи высказываются на семинарских занятиях в Йельском, Кембриджском и Берлинском университетах. Но если движение «проснувшихся» (вокистов) поможет осмыслить колониальное прошлое Бельгии и укрепит права женщин в арабских странах, оно с лихвой выполнит свою задачу.