В 1965 году исполнилось сто лет со дня окончания Гражданской войны в США и отмены рабства. Столетие свободы! Намечались торжества, но в их преддверии американский интеллектуал и борец за гражданские права Джеймс Болдуин заявил: «Наша страна празднует столетие Освобождения на сто лет раньше»[403].

С ним трудно не согласиться. Распухшее безжизненное тело Эммета Тилла[404] предали земле всего десять лет назад: мать мальчика решила хоронить его в открытом гробу, чтобы мир увидел, что сделали с ее сыном линчеватели; первый отпор, который дала Сторме Деларвери полицейскому, избивавшему ее 28 июня 1969 года в баре «Stonewall Inn» на Манхэттене, был еще впереди. Болдуин опасался, что если в ближайшее время требование свободы и справедливости для всех, которые венчают американскую клятву верности, удовлетворено не будет, то после потопа, которым представлялось движение за гражданские права, неминуемо разгорится пожар. Да и в других регионах мира провозглашение этой радостной вести о конце неволи, скорее всего, сочли бы преждевременным, циничным и пустым.

Прошло более полувека. За это время современные общества не раз декларировали обещанные свободы и равенство для всех: никого не позволительно третировать из-за условных различий в происхождении или цвете кожи, никого нельзя притеснять, стигматизировать или ущемлять в правах по гендерным либо религиозным соображениям. Эти общества видят идеал в том, чтобы быть для всех открытыми и доброжелательными, давать каждому человеку равные возможности и гарантировать равное право на счастье, освобождая от кабалы и тирании, преодолевая ужасы войны и геноцида. Но действительно ли нам удалось выполнить эти моральные обещания?

Надежда на то, что постепенная отмена узаконенных форм дискриминации, сегрегации и маргинализации, а также обостренное осознание изначального равенства и достоинства каждой личности в сочетании с либеральным общественным строем приведут в конечном счете к настоящему социальному, политическому и материальному равенству всех, пока не оправдалась. Отсюда глубокое разочарование и подогреваемое им нетерпение, с которым нынешнее поколение пытается найти выход. Оно ищет его не в вожделенном достижении свободы и равных возможностей, когда о человеке судят не по цвету кожи, а по его характеру, о чем мечтал Мартин Лютер Кинг[405]. Оно видит решение как раз в противоположном, в перенесении акцента на коллективную идентичность и принадлежность к группе, которая наконец решилась заявить о своих претензиях, требованиях и недовольстве.

В наш общественный договор мы включили наряду с твердым обещанием социально-экономического равенства не менее твердое обещание индивидуальной свободы. Это второе обещание делает невозможным исполнение первого. Современная либерально-плюралистическая культура предоставила индивиду невиданные прежде права, защищающие его и от диктата большинства, и от государственного аппарата. Именно либерализм, которым пронизана вся морально-политическая инфраструктура Нового времени, не позволяет раз и навсегда исполнить обещание равенства путем жесткого государственного вмешательства. Собственно расизм и социальную несправедливость устранить на самом деле не так уж трудно: всё, что нужно сделать, – четко прописать в законе, с кем люди должны дружить, где им следует жить, кого любить, а заодно полностью перераспределить собственность. Это отвечало бы идеалу равенства.

Поскольку в либеральных условиях подобное ультрарадикальное посягательство на личную автономию и частную собственность неприемлемо, корабль современности приходится перестраивать в открытом море, не рассчитывая вернуться в сухой док. Наше общество создавалось не на чертежной доске, поэтому унаследовало – к худу или к добру – бремя прошлого со всеми его грабежами и дискриминацией, сегрегацией и социальным расслоением, кровавыми побоищами, линчеванием и газовыми камерами, ненавистью, хаосом и нестабильностью. Это наследие уходит корнями к истокам несправедливости, маргинализации и неравенства, против которых едва ли существуют политические средства. Не существует и гармоничного разрешения этого базового конфликта. Или, может быть, вы знаете такое? Или знаете кого-то, кто знает? Моральный кризис нашего времени – реакция на этот вызов. Никто вам не скажет, как мы его переживем, если вообще переживем.