Лос-Анджелес, 1940 год. На этот раз он хочет сделать всё в точном соответствии со своим художественным видением. Чтобы максимально затруднить вмешательство всюду сующего нос продюсера Дэвида О. Селзника, воодушевленного прошлогодним успехом «Унесенных ветром», господин Хичкок редактирует свой новый фильм «Ребекка» в камере[386]. Этот кропотливый труд не предполагает, как обычно бывает, записи материала «про запас», который затем просматривается и окончательно редактируется в монтажной. При «редактировании в камере» (in-camera editing) снимаются только те эпизоды, которые есть в режиссерском сценарии, и в том порядке, в каком они должны, по его замыслу, появиться в конечном продукте. А так как на пленке нет лишних кадров, уже никакой настырный спонсор не сможет испортить окончательную версию – творение художника.
При такой фанатичной верности оригиналу тем более удивительно, что Хичкок изменил важнейшую деталь романа Дафны дю Морье: в романе Максимилиан де Винтер признается в убийстве своей жены, женщины неземной красоты, но высокомерной и никого не любящей. В фильме Ребекка погибает в результате несчастного случая: безнадежно больная раком и уставшая от жизни, она во время одной из ссор провоцирует мужа и доводит его до того, что он отвешивает ей оплеуху. Ребекка падает, ударяется головой и умирает.
Виноват в таком искажении Уильям Харрисон Хейс, точнее, действовавший в то время в Голливуде этический кодекс кинопроизводства, известный также как кодекс Хейса, поскольку Хейс возглавлял американскую Ассоциацию производителей и прокатчиков фильмов. Этот кинематографический декалог призван был уберечь зрителя от таких непристойностей, как чувственные танцы, вызывающие движения и не в меру жаркие поцелуи. (Странная особенность старых фильмов, когда актеры прерывают поцелуи каждые две-три секунды, объясняется тем, что этими секундами кодекс Хейса ограничивал физическую близость.) Под запретом были также любовные отношения между белыми и черными – тогда еще называвшиеся «мисцегенизацией»[387], – а также сквернословие и богохульство. Рекомендовалось не слишком сочувствовать преступникам и не оставлять злодеев безнаказанными. Вот почему Ребекка де Винтер в фильме погибает в результате несчастного случая: чтобы Максимилиан и его безымянная вторая жена наконец-то могли стать счастливыми. Самой скандальной для тогдашней публики сценой в «Психо» Хичкока стала не скорая (в середине фильма) гибель leading lady, главной героини Джанет Ли, а то, что она перед камерой спускает воду в унитазе, смывая несколько клочков бумаги. Такой беспардонности еще никто не видывал.
Альфред Хичкок – не единственный легендарный британский режиссер, пострадавший от энтузиазма Уильяма Хейса. Тот, кто сегодня посмотрит восстановленную в 1991 году версию «Спартака» Стэнли Кубрика, не услышит (даже не догадываясь о том) голоса Лоуренса Оливье в сцене, которая была вырезана в 1960 году. В этом считавшемся навсегда утерянном кадре, который всё же удалось восстановить, но без звуковой дорожки, Красса, сыгранного Оливье, пришлось дублировать Энтони Хопкинсу, сумевшему идеально сымитировать манеру речи своего бывшего учителя актерского мастерства. В скандальном эпизоде во время купания Красс спрашивает раба Антонина, которого играет молодой Тони Кёртис, предпочитает ли тот «устриц» или «улиток», и дает ясно понять, что считает предпочтение того или другого вопросом вкуса, а не морали. Тем не менее даже такую сдержанную апологию древней гомосексуальности цензоры Хейса не позволили Кубрику протащить в фильм. Неприличную сцену убрали, чтобы не слишком испытывать пуританские чувства того времени, тем более в кодексе Хейса черным по белому прописано: «Ни один снятый фильм не должен снижать моральные стандарты зрителей».
С тех пор многое изменилось. Споры о том, какого морального золотого правила должны придерживаться кинематографисты и прочие творцы культуры, продолжаются и сегодня. Первое Screw you! – что означает примерно: «А пошел ты к черту!» – прозвучало на экранах кинотеатров в 1966 году из уст Элизабет Тейлор в фильме «Кто боится Вирджинии Вульф?». Правда, только в версии, предназначенной для британского рынка. Между тем перемена знаков разительная. Если служители кодекса Хейса в первую очередь бдели о традиционной морали белого пуританского большинства, малейшие опасения которого по поводу предполагаемого упадка закона, порядка и нравов должны были учитываться кинематографистами, то моральным приоритетом нашего времени стала ликвидация незаслуженных привилегий и их вытеснение прогрессивными стандартами, предполагающими широкую инклюзию и представительство. Поэтому фильмы, которые хотят претендовать на «Оскар», начиная с 2024 года, должны явить на экране адекватное число представителей этнических, социальных или сексуальных меньшинств[388].
Моральные нормы – часть нашего культурного наследия. Но наследство – такой случай, когда от него или от какой-то его части можно отказаться, если очевидно, что это наследие в будущем принесет больше вреда, чем пользы.
Одна из важнейших составляющих морального прогресса – деморализация отживших традиционных моральных норм. Пример тому – всё большее признание некогда считавшегося страшным позором добрачного секса[389]. Причины деморализации могут быть разные: возможно, самой проблемы, которую эти нормы должны были решить, теперь не существует; возможно, эти нормы неэффективны, возможно, даже губительны. Во всяком случае, есть смысл проверить и, если необходимо, пересмотреть арсенал моральных норм, усвоенных нами с молоком матери и принимаемых как нечто само собой разумеющееся.
Когда традиционные «табу» деморализованы, мы начинаем жить в другом мире. О том, что когда-то показывать в фильме унитаз было верхом неприличия и вульгарности, мы узнаём из книг. Мы этого уже не «видим», а истеричные моралисты, которые считали демонстрируемые средства личной гигиены предвестниками скорого падения нравов, вызывают у нас улыбку.
В середине XX века процесс деморализации ускорился. Исторически сложилось так, что те или иные нормы со временем утрачивают моральный характер; с этого времени становится почти рефлексивной обратная реакция – этическая нейтрализация ранее считавшегося предосудительным поведения, и совершается она энергично, настойчиво. Возникают общественные движения, выступающие за отмену табуированных форм поведения, за то, чтобы тот, кто хочет поступать подобным образом, мог делать это беспрепятственно, если не причиняет вреда другим. Деморализация нравов, по сути, то же, что и либерализация общества.
Эти сдвиги достигаются ценой борьбы и личных жертв. Оскар Уайльд был брошен в тюрьму за «грубую непристойность», за признание в том, что «любовь, которая себя назвать не смеет», – благородная духовная страсть, не нуждающаяся в извинении. Со времен бунтов, начавшихся в 1969 году в баре Stonewall Inn на Кристофер-стрит в Нью-Йорке, деморализация, прежде всего в западных странах, достигла невероятного успеха.
Неприятие однополой любви, которому исторически почти всегда сопутствовало во всем мире суровое наказание за «содомию», восходит к тысячелетней традиции. Поэтому тем более удивительно, как быстро западное общество восприняло негетеронормативный образ жизни. Здесь мы видим поразительную перемену, чего пока нельзя сказать о других проявлениях дискриминации, таких как расизм < … >[390]
Секс до брака теперь считается этически нейтральным и проблематичен лишь в той мере, в какой партнеры предохраняются от нежелательной беременности и от болезней, передающихся половым путем. Долгое время шельмование добрачного секса было в определенном смысле оправданно, поскольку до появления надежных методов контрацепции и современной социальной страховки, которая гарантировала бы даже и вне матримониальных отношений минимальную заботу о внебрачном ребенке и его несчастной матери, страх прослыть развратником был, безусловно, репрессивным, но всё же действенным средством социального контроля. В первую очередь это касалось женщин, потому что отцы, хотя и были виноваты, по меньшей мере, наполовину, как водится, только пожимали плечами.
Стремительная деморализация секс-бизнеса – тоже одна из составляющих этого контекста. Мораль глуха к естественным желаниям и влечениям и может целые поколения на века затянуть в стальной корсет несуразных требований: «О невероятном распространении проституции в Европе до мировой войны нынешнее поколение уже едва ли имеет представление. Сегодня на улицах большого города проститутка встречается так же редко, как карета на мостовой, но в ту пору тротуары были до такой степени забиты продажными женщинами, что труднее было от них скрыться, чем найти их»[391]. Во «Вчерашнем мире» Стефан Цвейг с трезвой иронией описывает проституцию как «трагический продукт псевдоморали»[392], игнорирующей, подавляющей и запрещающей человеческую сексуальность.
Еще будучи учеником гимназии, Цвейг понял, как позже подтвердил и Фрейд, что природные инстинкты подавить невозможно; рано или поздно они всё равно заявят о себе. Глупо бороться с голодом и болезнями, скрывая от людей существование пищи и вирусов, но XIX век пытался одновременно морализировать и отрицать сексуальность, по крайней мере, у женщин. В результате едва ли не каждого юношу, по словам Цвейга, преследовал неотступный страх заразиться сифилисом от какой-нибудь «странствующей уличной девицы», к которому «добавлялся еще ужас от мерзкой и унизительной формы тогдашнего лечения». К тому же это лечение было настолько сомнительно, что «многие молодые люди, не успев ознакомиться с диагнозом, хватались за револьвер»[393]. А что же сами «странствующие уличные девицы»? Они еще больше страдали от этой тлетворной ситуации, которая не только обрекала их на нищету, болезни и эксплуатацию, но и неотвратимо превращала в социальных изгоев.
Европейское общество на рубеже веков само нанесло себе эту рану, изгнав истерично-ригористичной моралью безобидные человеческие наклонности и желания в chambres séparées[394]; это смешение сексистского ханжества с добродетелью и порядочностью привело лишь к социальному и душевному разладу, длившемуся десятилетия. Цвейг с трогательным сочувствием рассказывает о свободе и нормальности, с которой юноши и девушки следующего поколения пересмотрели отношения между полами – хотя читатель уже знает, что моральная широта и либерализм 1920-х годов очень быстро уйдут в прошлое.
Адам Смит, шотландский философ эпохи Просвещения, считал, что не подобает получать деньги за публичное пение: он видел в этом разновидность «публичной проституции»[395] – малоприятная новость для музыкальной индустрии, положению которой и без того не позавидуешь. Кроме того, в западной философии существует почтенная традиция, отвергающая предоставление денег в рост (под проценты), которое еще Аристотель и Фома Аквинский заклеймили как «ростовщичество». Когда страховые компании стали предлагать первые полисы страхования жизни, это вызвало гневный протест против превращения человеческой жизни в товар. А у современных экономистов в ходу шутка о том, что оптимальная страховая сумма на случай смерти мужа – та, при которой жене безразлично, вернется супруг с работы живым или нет. В США споры о моральном статусе абортов далеки от завершения. Однако почти во всех других развитых странах аборт стал сугубо медицинской проблемой, чему не в последнюю очередь помогли громкие публичные кампании, такие как знаменитая акция 1971 года «Мы делали аборты!», инициированная Алисой Шварцер.
Отжили свой век и другие моральные максимы, в том числе защита личной мужской чести. Последняя (по-видимому) смертельная дуэль с участием крупного американского политика состоялась в 1804 году[396]. Утром 11 июля Александр Гамильтон, чей сын тремя годами ранее был убит на дуэли недалеко от того же места, переправился из Манхэттена через Гудзон на западный берег в местечко Уихокен в Нью-Джерси, чтобы встретиться с Аароном Бёрром, давним врагом и конкурентом, – оба жаждали получить сатисфакцию. Гамильтон, сопровождаемый секундантом Натаниэлем Пендлтоном, не собирался убивать противника. Он целился в ветку дерева позади Бёрра и в нее попал, а не столь отходчивый Бёрр попал Гамильтону в нижнюю часть живота, превратив в месиво несколько ребер и органов. От полученного ранения Гамильтон скончался на следующий день.
В то время дуэль, хотя и оставалась популярным джентльменским средством восстановления чести и репутации, уже давно была вне закона, поэтому Бёрра вскоре обвинили в убийстве. Суд, правда, так и не состоялся. Тем не менее оба джентльмена были убеждены, что их давний политический и личный конфликт не оставляет им выбора. В таких случаях моральный «кодекс» предписывал предоставить свою жизнь на волю случая и, конечно, мастерства противника в обращении с оружием.
Но как вообще могут воспроизводиться такие избыточные нормы? Причин, по которым неработающие, неадаптивные традиции не исчезают, много. Австралийский философ Ким Стерелни использует для описания таких ситуаций термин из американского военного жаргона: SNAFU – situation normal, all fucked up («Всё нормально, идем ко дну»)[397]. Нередко установленные когда-то табу сохраняются просто потому, что общество пребывает в состоянии «множественного невежества»[398][399]. Многие родители предпочли бы не калечить гениталии дочерей, но ошибочно полагают, что они единственные такие несогласные. По мере просвещения это положение исправляется, а заодно устраняется и норма. Возможна также ситуация, известная как проблема «первопроходца» (first mover): никто не хочет быть первым отступником от традиции. Наконец, вредная или бессмысленная норма может сохраняться потому, что играет на руку влиятельным элитам, которые в ней заинтересованы[400].
Деморализация, то есть этическая нейтрализация определенных действий, – естественный процесс в жизни современных обществ. Стенания культурных консерваторов по поводу упадка ценностей в наши дни, строго говоря, небеспочвенны: моральные нормы и ценности действительно разрушаются, размываются, исчезают. Однако – и здесь опасения традиционалистов беспочвенны – на самом деле это хорошая новость, поскольку деморализация ценностей ведет к либерализации общества и освобождению от ставших обременительными ограничений. Эту динамику нельзя остановить, так как социальная и культурная эволюция порождает новые формы сотрудничества. Развитые общества разнообразны, потому что разнообразны их многочисленные члены, а всеми признанный плюрализм, подтверждающий возможность множества так называемых experiments in living (экспериментов в жизни), неизбежно подтачивает авторитет традиционных норм, убеждая самой жизнью и практикой, что многие из них в конечном счете необязательны.
Во многих случаях возникает необходимость не только деморализовать ложные ценности, но и морализовать подлинные. Морализация – это прежде всего психологический феномен[401]. Суть ее не в том, что мы меняем моральную оценку поведения и теперь определенные действия оцениваем более строго или более снисходительно, а в том, что это действие впервые воспринимается как морально значимое. Иногда, как в случае с курением, мы бросаем пагубную привычку, не желая вредить своему здоровью; иногда, как в случае вегетарианства, это диктуется нравственными соображениями.
Морализация стара как мир. Новое же в том, чтобы морализировать правильные вещи. Идея движения flight shame («летать стыдно») – попытка показать, что авиаперелеты не есть нечто само собой разумеющееся, что статусные пассажиры этих рейсов, по сути, потребители, из соображений личных удобств губящие окружающую среду.
Процесс, когда нейтрализуются дурные, вредные, избыточные или себя не оправдывающие нормы и ценности, мы называем моральным прогрессом. В этом суть деморализации. Но не менее важно и обратное: прогресс может заключаться и в том, что поведение, которое ранее ошибочно считали морально нейтральным, впервые начинают воспринимать как злонамеренное, непристойное, предосудительное, дискриминационное или сомнительное. Что так долго мы упускали из виду? И как мы можем наконец это вскрыть, не возненавидев себя и друг друга?