За несколько минут до того, как баптистский пастор, доктор Мартин Лютер Кинг откроет человечеству свою мечту[370], на трибуну у Мемориала Линкольна поднимается невысокого роста мужчина в расцвете лет. Как и у большинства собравшихся в этот день, у Иоахима Принца на лацкане небольшой значок, на котором белая и черная рука, соединившиеся в крепком дружеском пожатии, обрамлены словами: March on Washington for Jobs & Freedom, August 28, 1963 («Марш на Вашингтон за рабочие места и свободу», 28 августа 1963 года).
Принц говорит в шесть микрофонов как признанный, вдохновенный оратор. Он заслужил эту репутацию, еще будучи раввином синагоги на Ораниенбургер-штрассе в берлинском районе Митте в 1937 году, и уже тогда предупреждал об угрозах, всё более сгущавшихся над евреями в Германии. Его прощальную проповедь накануне отъезда в США слушали тысячи людей, в том числе и начальник «еврейского отдела» II сектора 112 Берлинской службы безопасности Адольф Эйхман. Как американец, еврей и еврейский американец Иоахим Принц напоминает теперь собравшимся в Вашингтоне, что «все мы можем быть ближними друг другу» и что не ненависть и фанатизм подталкивают к крайностям даже самые, казалось бы, цивилизованные народы, а прежде всего и сильнее всего молчание, равнодушие и бездействие.
Почти полвека спустя, осенью 2011 года, я сижу в кабинете его внука. Джесси Принц, профессор философии в Городском университете Нью-Йорка, в шутку называет свой кабинет телефонной будкой, настолько он тесен. Что ж, место на Манхэттене дорого, особенно для финансируемого государством Городского университета Нью-Йорка. Мы говорим (собственно, я, приглашенный аспирант, в основном слушаю) об истоках морали и о том, почему сострадание и сочувствие часто становятся сомнительными и даже обманчивыми лоциями. Сочувствие быстро истощается, легко рассеивается, кроме того, оно предвзято и «привязано» только к самым ярким впечатлениям[371]. Сталин якобы однажды сказал: «Смерть одного человека – трагедия, смерть миллионов – статистика», похоже, такова максима и нашего сострадания: мы заботимся о немногих, и то лишь о тех, кого знаем и любим. К большинству людей мы равнодушны.
Должны ли мы с этим смириться? Существует множество интерпретаций морального прогресса XX века и представлений о том, что определяет нравственную трансформацию постмодернизма, но центральным мотивом по-прежнему остается идея универсального достоинства, которое присуще каждому индивиду независимо от религии, цвета кожи или происхождения.
В философии морали история морального прогресса обычно описывается как история «расширяющегося круга»[372]. Моральный статус, согласно этой трактовке, долгое время был (и остается во многих странах) уделом крошечной социальной элиты. Быть полноправным членом общества, входить в число тех, к чьим услугам весь доступный спектр гражданских прав и свобод, издавна считалось привилегией людей определенного пола, возраста, этнической или религиозной принадлежности и социально-экономического положения. Этот феномен мы обнаруживаем почти во всех обществах последних тысячелетий. Какую бы эпоху мы ни рассматривали, в какие бы культуры ни заглядывали – всюду видим, что привилегированным моральным статусом обладали афинские эвпатриды, аристократия, вожди, мандарины и брамины, капиталисты и независимый финансовый upper class. Женщины и дети, рабочие и крестьяне, бедные и неработоспособные, иммигранты и лишенцы, меньшинства и диссиденты в лучшем случае были субъектами второго сорта, чей моральный статус если и не отрицался вовсе, то сводился к минимуму, ущемлялся или игнорировался.
Американские философы Алан Бьюкенен и Рассел Пауэлл описывают расширяющийся круг морали как «инклюзивную аномалию»[373]. Инклюзивную – потому что всё больше и больше некогда отверженных теперь получают вожделенное моральное признание; аномальную же потому, что такой опыт – большая диковинка в человеческой истории; моральный статус всегда был привилегией немногих.
Под напором моральных революций, ознаменовавших начало Нового времени, ограничения на вступление в этот круг морали исподволь смягчаются и – честно говоря, черепашьим ходом, удручающе медленно – распространяются на всё более широкие группы. За отменой произвольных моральных границ между полами, расами и классами должна последовать ликвидация всех обусловленных этими границами форм изоляции, дискриминации, эксплуатации, угнетения и маргинализации, по крайней мере, так декларируется. Каждый человек отныне признается полноценным моральным субъектом, независимо от его личных (случайных) качеств.
Расизм, сексизм или классизм осуждены как нравственно недопустимые формы дискриминации. В последнее время даже горделивая принадлежность к собственному (человеческому) биологическому виду получила прозвище спесишизма – еще одно уродливое название уродливого явления. Для того чтобы считаться носителем морального статуса, достаточно быть мыслящим и сострадающим. Присвоение этого статуса исключительно одному виду трактуется сегодня однозначно как предрассудок. В 1975 году австралийский философ Питер Сингер опубликовал книгу о правах животных «Освобождение животных»[374]. В 1979 году так называемая Оксфордская группа приняла Декларацию универсальных прав всех животных, или чувствующих существ.
Хотя такая динамика инклюзии противоречит нашим основным моральным инстинктам, ориентированным в первую очередь на ближнего, она нашла отражение в различных правовых документах XX века, главным образом принятых после Второй мировой войны. Отмену дворянства и юридическое равенство мужчин и женщин закрепила статья 109 Веймарской конституции. А равное (неизбирательное) признание достоинства и неприкосновенности личности каждого человека – центральная тема и Основного закона Федеративной Республики Германия (1949), и новой японской конституции (1947), и Всеобщей декларации прав человека (1948).
Идея расширяющегося круга морали была впервые выдвинута ирландским историком Уильямом Лекки в его «Истории нравственности в Европе от Августа до Карла Великого» (1869)[375]. Структура этого круга не вполне ясна. Некоторые полагают, что он на самом деле представляет собой круг из концентрических окружностей, которые для каждого индивида определяются прежде всего отношениями личного – а значит, генетического – родства. Согласно этой модели, в центре круга находится субъект, для которого самая важная персона – он сам. Они изначально самые важные персоны. Далее следуют родители, братья и сестры, свои дети; потом бабушки и дедушки, сводные братья и сестры и так далее, вплоть до круга тех, с кем индивид уже не связан генетически, но кто принадлежит к его ингруппе, то есть сфере друзей и знакомых. За пределами этой сферы находятся незнакомцы и прочие представители человеческого рода, затем идут другие виды млекопитающих, разумных (чувствующих) существ и, наконец, остальной живой мир. Очерченный таким способом круг морали примерно соответствует правилу Гамильтона, согласно которому наша готовность к кооперации снижается по мере уменьшения степени родства.
По мнению психологов, представление о том, где находится человек на «шкале моральной экспансии», очень индивидуально[376][377]. По-видимому, это имеет и политическое измерение: более «консервативные» политики склонны очерчивать круг морального статуса более узко, делают упор на моральной лояльности собственному сообществу, тогда как политические либералы скорее идентифицируют себя с человечеством в целом[378]. Здесь действуют различные центростремительные и центробежные силы, которые определяют, кого человек признает полноправным членом общества безусловно, а кого – с оговорками или не признает таковым вообще[379].
В 1971 году вышла «Теория справедливости» Джона Ролза, в которой идея расширяющейся беспристрастности объявлена главным архитектурным принципом справедливых социальных институтов, и это позволило заново открыть политическую философию после десятилетий теоретического застоя. Согласно Ролзу, справедливое общество следует строить так, будто его основные принципы выбираются за «занавесом неведения»[380]. Справедливые социальные институты – это те, которые человек выбирает, еще не зная, какое место он сам займет в устроенном таким образом обществе. В этом гарантия того, что религиозные, этнические, половые и социальные различия не «перекроют» основные свободы, полагающиеся человеку по праву, как и жизненные возможности, которыми он может воспользоваться. Социальное неравенство в доходах или статусе оправдано тогда и только тогда, когда от него выигрывают в первую очередь наименее обеспеченные члены общества: например, если польза от квалифицированных врачей всем очевидна, то отнюдь не зазорно стимулировать особо талантливых студентов-медиков более высокой оплатой.
Но поскольку общество существует не на чертежной доске и его нельзя перепроектировать и перезапустить, приходится иногда принимать активные меры для того, чтобы сколько-нибудь приблизить к идеалу беспристрастности наши несовершенные институты и отношения собственности, унаследованные от предыдущих поколений. Чаще всего это достигается с помощью программ «позитивной дискриминации» (affirmative action programs), направленных на поддержку ранее дискриминировавшихся маргинальных групп. В 1961 году президент Джон Кеннеди указом № 10925 объявил противозаконной допускаемую правительством США при найме на работу дискриминацию по признаку расы, вероисповедания или происхождения. Иногда для того, чтобы исправить, например, недопредставленность определенных групп в той или иной профессии, достаточно прибегнуть к вполне законной практике «слепого» найма или дополнительных квот. Американский философ Элизабет Андерсон видит в этом поворот к «императиву интеграции», требующему от современных обществ максимальных усилий для того, чтобы окончательно преодолеть унаследованные формы социальной сегрегации и неблагополучия посредством активных, расширяющих круг морали инклюзивных мер[381].
Расширение круга морали началось с открытия странности. Сотни лет назад, когда культурная эволюция приступила к демонтажу родственных связей как главных скреп общества, она попутно открыла потенциал безличной просоциальности. Общество, почувствовав вкус к кооперативным, альтруистическим и взаимовыгодным связям с чужеземцами, наконец поняло, что демонизация других групп и стремление их изгнать, поработить или уничтожить только тормозят международную торговлю и развитие современного государства. Признание морального статуса, присущего всем людям, несомненно, обусловлено экономическими интересами.
Моральная экспансия важна, но у нее есть пределы: скажем, всё большее сокращение насилия и убийств и всё большая терпимость к ним уж никак не означают расширение морального статуса. Даже эмансипация женщин, которую часто приводят в качестве главного примера расширения круга морали в конечном счете связана с другим процессом. Дискриминацию женщин, рассматриваемую в исторической перспективе, нельзя объяснить главным образом исключением их из круга морали, это было бы равносильно полной дегуманизации (хотя это, конечно, часто имело место). Женщинам никогда не отказывали в моральном статусе; их угнетение следовало не модели дегуманизации, а модели подчинения: «баба», безусловно, была моральным субъектом, но с особыми правами и обязанностями, вытекавшими из ее якобы специфических качеств, которые нередко откровенно воспринимались как недостатки. Вот почему борьба с сексизмом должна осмысливаться скорее в рамках модели ролевой интеграции – в сторону женщин во главе больниц и государств, – чем социальной интеграции, которая объединяет ранее сегрегированные сферы, в частности, по расовому признаку. Таким образом, расширение круга морального сообщества нельзя считать универсальным выражением морального прогресса.
Расширение морального круга занимает видное место в дискурсах прогресса, поскольку ксенофобия, дискриминация, социальная изоляция, дегуманизация и геноцид – явления в историческом и нравственном отношении настолько вопиющие, что любое расширение критериев морального статуса поначалу кажется желанным.
Однако известно немало примеров социальных перемен, когда сжатие (Kontraktion), то есть сужение морального круга, было исторически оправдано и служило прогрессу. К этому феномену относятся и современная динамика секуляризации, и упразднение дворянства. Для либерального государства ничто не свято и никто не лучше других. Аскриптивные – то есть незаслуженные – статусные различия сглаживаются, и любая претензия на знание единственно верного пути к спасению (на что претендуют все религии) вызывает подозрение.
Нас ждут и другие сжатия морального круга. Вполне простительно, если экологические активисты или представители коренных народов сочтут, что пришло время наделить правами, обязанностями и ответственностью юридического лица природные стихии, например, новозеландскую реку Уонгануи. Тем не менее трудно отделаться от мысли, что можно найти и менее анимистическое и панпсихическое решение проблемы устойчивого природопользования.
Переориентация морального круга нередко влечет за собой малоприятные последствия. Эксплуатация животных, жестокое обращение с ними и их обесценивание, осуждаемые как спесишизм, – это одна сторона медали, а обратной ее стороной может стать отказ в моральном статусе некоторым представителям человеческого рода. Если моральный статус зависит от таких свойств, как способность существа мыслить, планировать и сострадать, то, следуя этой логике, неминуемо придется отнести многих индивидов в начале или в конце человеческой жизни к пограничным случаям принадлежности к моральному сообществу. Признание нравственно допустимым или даже необходимым применение в крайних случаях эвтаназии к людям неоднократно приводило к тому, что биоэтиков, таких как Питер Сингер, отстаивающих эту позицию, обвиняли (в том числе и в Германии) в пропаганде расовой гигиены, признающей жизнь людей с инвалидностью малоценной. Эта критика, конечно, нелепа, потому что ни одному биоэтику не придет в голову и пальцем тронуть кого-либо вопреки его явно и ясно выраженной воле, но она показывает, что при пересмотре морального круга могут возникнуть мощные психологические препятствия.
Моральная экспансия распространяется на весь природный мир. Страх перед бездомностью – одна из антропологических констант. Возможно, он часть нашей природы? Во всяком случае, изобрел его не XX век и не немецкий романтизм, хотя последний избрал одним из главных мотивов тоску по нетронутой природе, где только и может примириться с собой истерзанная душа современного человека. Несомненно, нас мучает скрытый страх потерять свой дом, оказаться в числе беженцев, изгнанников, вынужденных однажды утром собрать чемоданы, чтобы уже никогда не вернуться. Эта тревога вовсе не безосновательна, история полна примеров обществ, которые довели себя до краха, превысив несущую способность окружающей среды, чему обычно способствовал ускоренный рост населения, приводивший к тотальному вылову рыбы, вырубке лесов, неконтролируемой охоте, эрозии, проблемам с орошением или плодородием почвы[382].
Страх перед безудержным ростом населения – особенно коварная версия вполне разумной заботы о сбалансированном использовании ресурсов Земли. Порой ее изобличают как неявный расизм, и это, по большей части, справедливо, поскольку совершенно очевидно, что сокращения численности населения требуют, как правило, от конкретных народов в конкретных регионах мира. Впечатление такое, что, например, норвежцев не может быть слишком много. В 1968 году вышла книга американского биолога Пола Эрлиха «Популяционная бомба» – неомальтузианский лихорадочный бред, примечательный тем, что все прогнозы о надвигающемся глобальном голоде, который убьет сотни миллионов людей, фальшивы[383].
В том же году был основан Римский клуб, который в 1972 году предостерег о «пределах роста» в обстоятельном докладе, ставшем одним из основополагающих документов современных экологических движений. (Гринпис[384] (1971) и Антиядерное движение вскоре последовали его примеру.) Страх перед перенаселением Земли, чьих природных ресурсов скоро не хватит для поддержания жизни неуклонно растущего человечества, здесь представлен с меньшим апокалиптическим иррационализмом, чем у Эрлиха, но суть та же. Если мы не будем осторожны и не выберем радикально иной путь, нас ждет катастрофа, а кому нужен мир, в котором наши внуки, отчаявшиеся и одичалые, голодающие и замерзающие, без надежды и будущего, покрытые вонючими рубищами, разрозненными группами будут скитаться по унылой пустоши, борясь за последние капли воды в грязной луже?