Именно новые социально-экономические преобразования задали динамику прогресса в новейшей истории с середины XX века. Лишь в условиях относительной экономической защищенности и политической стабильности могут укорениться эмансипативные ценности равенства, инклюзии и свободы.

Утверждение, будто не в деньгах счастье, – одна из общеизвестных истин, которые не всегда соответствуют действительности. Трудно отделаться от впечатления, что это мнение разделяют в основном те, кому не нужно заботиться о деньгах. Под высоким лепным потолком, наверное, можно взглянуть на деньги как на презренный металл, но в сырой хижине и с пустым брюхом не столь очевидно, что материальные блага так уж необязательны, как это представляется сытым господам в кабинетах.

И вот в начале 1970-х годов наконец появились убедительные эмпирические доказательства того, что богатство и счастье действительно не зависят друг от друга. Так называемый парадокс Истерлина ознаменовал открытие, заключающееся в том, что внутри страны богатые, конечно, счастливее бедных, но в целом люди в богатых странах отнюдь не счастливее людей в бедных странах[363].

Но как такое возможно? Становимся ли мы счастливее, богатея, или нет? Истерлин объясняет свое обескураживающее открытие тем, что на субъективную оценку личного счастья существенно влияют компаративистские соображения. Иными словами, люди считают себя счастливыми, если они счастливее тех, с кем себя сравнивают, – и то же самое с несчастьем. Абсолютный же уровень благополучия в его исследовании мало что менял, по крайней мере, на отметке 20 000 долларов. Достигнув этого предела, люди, сколько бы ни богатели, счастливее себя не чувствовали.

Годовой доход в 20 000 долларов уже выводит человека в число самых богатых людей в мире. Таким образом, парадокс Истерлина ни в коем случае не указывает на то, что радикальное повышение благосостояния в беднейших регионах мира нецелесообразно. Верно и то, что наше субъективное ощущение счастья необычайно сильно зависит от компаративистских соображений. Мы – социальные существа, и сравнение с другими людьми действительно влияет на наше благополучие. Новые исследования между тем показали, что парадокс Истерлина в его первоначальной версии не всегда подтверждается. При доходе от 500 000 до 550 000 долларов счастье ощущается куда слабее, чем при доходе от 50 000 до 100 000 долларов. И это уже не парадокс, а известный нам феномен убывающей предельной полезности. Более тщательный анализ имеющихся данных демонстрирует, что между ростом благополучия и ростом счастья на самом деле существует сильная положительная корреляция[364]. По мнению американского экономиста Ангуса Дитона, каждый раз с увеличением дохода в четыре раза индекс счастья подскакивает на один пункт по шкале 1–10[365]. Поскольку различия между самыми бедными и самыми богатыми странами огромны, это создает драматическую коллизию. Средний уровень счастья в самых богатых странах составляет порядка 8 баллов, а в самых бедных – около 3. Более богатые люди в развитых странах благодушнее и крепче здоровьем, у них выше жизненный уровень и больше возможностей – одним словом, они счастливее.

Впрочем, не без исключений. Эбенезер Скрудж богат, но скуп и мрачен; Малютка Тим беден и нездоров, но всегда жизнерадостен и благорасположен. И всё же деньги (в среднем) приносят счастье. Это достаточное, хотя и не необходимое условие для того, чтобы быть удовлетворенным жизнью. Нет, однако, ни одной богатой страны, где бы все люди были довольны, и есть относительно бедные страны – особенно в Южной Америке, – где, несмотря на относительно низкие доходы, зафиксирован достаточно высокий уровень счастья. Вероятно, мы никогда не сможем объективно и точно измерить человеческое счастье, но есть несколько хороших подсказок, указывающих на то, что нужно для хорошей жизни. Никто не хочет голодать, оплакивать смерть собственных детей, надрываться на тяжелой, изнурительной работе или подвергаться политическим репрессиям. Тот, кто с этим не согласен, пусть объяснит, почему должно быть иначе.

Рост благосостояния в развитых странах порождает два типа морального прогресса. С одной стороны, это прогресс, когда людям лучше живется. Не нужно быть утилитаристом, чтобы признать: мир, в котором больше жизнерадостных и здоровых людей, предпочтительнее мира, где больше страдают и болеют. С другой стороны, увеличение богатства повышает порог чувствительности к феномену бедности[366]. Пока все, так или иначе, бедны, не осознается и вся прискорбность этого в принципе устранимого явления, с которым стоит бороться. В современных обществах миллионы ученых изучают проблему бедности, пытаясь минимизировать ее с помощью технологических, политических или филантропических проектов. В итоге за последние десятилетия число людей, живущих в так называемой абсолютной бедности – когда заработок составляет всего 2 доллара в день (по нынешним нормам), – сократилось с 90 до менее 10 %[367]. И даже если эти пороговые значения оспорить, никуда не деться от простого факта: до промышленной революции почти все были бедными, а сейчас – нет[368]. В частности, поразительного прогресса достигли в последнее время Китай и Индия, где сегодня наблюдается поистине социально-политический бум. Здесь тоже начинают постепенно заявлять о себе эмансипативные ценности свободы и разнообразия.

Еще один устойчивый миф: в современных развитых капиталистических странах жизнь неумолимо духовно оскудевает, а за материальной беззаботностью скрывается внутренняя опустошенность, нигилизм, подавленность или тревога нынешних Фаустов, променявших душевное здоровье на блестящие побрякушки в сделке с дьяволом[369]. Похоже, культурным критикам особенно полюбилась мысль о том, что если материальный прогресс при капитализме оспорить трудно, то, по меньшей мере, он куплен дорогой ценой – а именно ростом таких психических расстройств, как депрессия, фобии или тотальное чувство экзистенциальной незащищенности.

На самом деле и здесь новости преимущественно хорошие. Факты свидетельствуют о том, что рост диагностированных случаев депрессии почти исключительно обусловлен ростом числа диагнозов, а не увеличением депрессивных эпизодов. Жизнь никогда не была легкой, простой и беспечальной, но в отличие от былых времен, когда о душевных недугах в лучшем случае говорили вскользь, а чаще умалчивали или даже порицали их как личный порок, в XX веке стали осознавать хрупкость человеческой души, возник широкий спектр профилактических и лечебных мер. Психические заболевания теперь не скрывают, а лечат – но это положительная тенденция, а не отрицательная.