Через три дня после того, как Цутому Ямагути чудом выжил после атомной бомбардировки Хиросимы, он – раненый, обожженный, потрясенный, оглохший на одно ухо – добрался до родного города Нагасаки, но, как оказалось, в самый неподходящий момент. Ямагути умер в 2010 году в возрасте 93 лет, он единственный человек, официально признанный японским правительством двойным хибакуся – пережившим обе атомные бомбардировки Японии в августе 1945 года. Немного найдется людей, которые выступали за мир с такой искренностью и истовостью, как Ямагути, ратовавший за ядерное разоружение, особенно в последние годы жизни.

По всей Германии уволенные в запас из армии, а также отказники живут на улицах Цитена, Йорка и Гнейзенау, названных десятилетия, а то и столетия назад в честь гусарских генералов и фельдмаршалов[352]. Эти именования свидетельствуют о мире, канувшем в Лету, поскольку благодаря Второй мировой войне стала невероятно популярной интуитивно верная мысль о том, что войны – это почти всегда плохая затея и что людям было бы лучше без них. Сегодня нам трудно представить всю новизну этой мысли.

Если пулемет может произвести столько же выстрелов, сколько сотня солдат, не означает ли это, что и гибнуть на войне должно меньше людей, поскольку одну и ту же битву можно вести меньшим личным составом? Трогательное заблуждение, будто изобретение всё более чудовищных орудий убийства ведет к прекращению войн, повторяется снова и снова. Но ни изобретение картечницы Гатлинга, предшественницы пулемета, ни открытие Альфредом Нобелем динамита не оправдали надежд на миротворческую силу более эффективных способов лишать человека жизни. Только угроза ядерного уничтожения в конце концов привела к тому парадоксальному результату, что самое совершенное оружие человечества заставило враждующие страны мира сохранять более или менее стабильное равновесие взаимного сдерживания, которое мы сегодня называем «холодной войной». Но не только цивилизующее влияние технических ноу-хау освободило отношения между политикой и войной от клаузевицкого прагматизма, согласно которому война – это всего лишь политика другими средствами. Отказу от войны как орудия политики способствовали и целенаправленные законодательные усилия по сдерживанию вооруженных конфликтов. Американские правоведы и философы права Уна Хэтэуэй и Скотт Шапиро особенно подчеркивают недооцененную роль пакта Бриана – Келлога, подписанного 27 августа 1928 года на набережной Орсе не только не только теми, чьими именами назван пакт, госсекретарем США Фрэнком Келлогом и французским министром иностранных дел Аристидом Брианом, но и Густавом Штреземаном. Келлог подарил Штреземану золотую ручку с надписью Si vis pacem, para pacem («Хочешь мира, готовься к миру»). Две предельно короткие статьи этого договора гласили, что международные конфликты отныне должны всегда решаться только мирными средствами[353].

Этот договор, именуемый также Парижским пактом, в наши дни часто представляют как глупую наивность. Желание положить конец войнам, объявив их незаконными, кажется либо ребяческим, либо циничным. Как можно с помощью договора предотвратить войны, если эти войны ведутся именно потому, что все договоры оказываются несостоятельными? Но такая позиция столь же абсурдна, как и аргумент, что бесполезно объявлять незаконными убийства и воровство, поскольку всё равно будут убивать и воровать. На самом деле публичное заявление о намерении разрешать конфликты исключительно мирным путем было неслыханным, настоящей сменой парадигмы в сфере международной политики. Оно не могло предотвратить Вторую мировую войну, точно так же как ни один закон не способен воспрепятствовать собственному нарушению лишь самим своим существованием. Тем не менее оно заложило нормативный фундамент для «долгого мира»[354] – немыслимого прежде периода десятилетий без войны между странами, которые еще недавно были извечными врагами, такими как Германия и Франция, Англия и Россия[355].

Публичное заявление о мире стало отправной точкой для эпохальных перемен. В категоричной форме был явлен пример общего снижения терпимости к насилию в равной мере между странами и внутри них, чему способствовал и экономический подъем: на протяжении многих тысячелетий экономика всего мира представляла собой более или менее игру с нулевой суммой. Производилось совсем немного, и грабеж обыкновенно был самым быстрым или даже единственным путем к экономическому процветанию – to the victor go the spoils («трофеи достаются победителю»). И только после того, как Новое время в ходе культурной эволюции открыло, что с помощью инноваций, торговли и рынков можно получать настоящую экономическую прибыль, которая приносит пользу всем, пришло понимание: богатство и благополучие можно обрести не в кровавых конфликтах, а в мирном сотрудничестве всех стран. Уже Кант в работе «К вечному миру» признавал «дух торговли» одним из важнейших факторов, стимулирующих международный мир[356].

Отказ от войны как prima ratio, первого и единственного довода в разрешении международных конфликтов, следует логике ненасилия, играющей всё более заметную роль почти во всех областях жизни. В современных обществах усиливается нетерпимость к любому виду физического насилия – не только к убийствам и изнасилованиям, но и к домашнему насилию над женщинами и детьми, а также обычной драке в пабе[357]. Все эти преступления, к сожалению, по-прежнему совершаются. Но и здесь современные структуры сотрудничества оказывают одомашнивающее воздействие, постепенно заменяя брутальность и соответствующую ему воинственную этику чести и мести менее жестокими поведенческими моделями.

Насколько общество склонно к насильственным мерам и насколько оно терпимо к насилию как способу разрешения конфликтов, во многом зависит от социально-экономических причин. И сегодня еще можно наблюдать влияние различного экономического уклада на частоту насильственных действий и их приемлемость для общества[358]. В южных штатах США мы до сих пор видим социально-психологические пережитки «культуры чести»: южане резче (в среднем) реагируют на оскорбления и провокации, здесь убийства и драки в барах случаются чаще, а насилие оправдывают как вполне допустимое. Вопреки расхожему мнению, это никак не связано (по крайней мере, непосредственно) с климатическими особенностями. Люди не начинают махать кулаками от того, что перегрелись на солнце. Скорее, агрессивность вытекает из разных требований, предъявляемых экономикой, основанной на скотоводстве или (в более северных районах США) на зерновых культурах, к поддержанию и сохранению собственной репутации. Стадо крупного рогатого скота можно украсть более или менее быстро, за раз, а с полями и фермами проделать это невозможно (ну или, по крайней мере, не так просто). Вот почему ковбою важно было своевременно и недвусмысленно дать понять, что он готов защищать свои жизненные интересы всеми средствами, в том числе и оружием. В южных штатах именно скотоводство, которое было основной формой хозяйства, породило культуру чести, и эта культура сегодня никуда не делась, хотя и мало-помалу размывается ускоряющейся модернизацией.