В 1961 году Ханна Арендт прилетела в Израиль, чтобы написать для американского журнала New Yorker репортаж об Адольфе Эйхмане, который должен был предстать перед Иерусалимским окружным судом. Интеллектуальный мир ожидал увидеть портрет монстра, порождение сатаны, но вместо этого увидел сентиментального администратора, организовавшего с добросовестной дотошностью бухгалтера чудовищнейшее преступление современности. Арендт придумала один из самых ярких и метких афоризмов в моральной философии: банальность зла[332].

Тезис Арендт о банальности зла противоречит не только христианской идее первородного греха, но и большей части философской традиции. Кант еще придерживался мнения, что «из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого»[333]; более того, он считал зло в людях radicales, «изначальным», поскольку человек по природе склонен манкировать обязанностями, предписанными ему нравственным законом[334].

Важное различие между radicales и банальным злом состоит в том, что первое следует логике самоконтроля: нашу испорченность и падшесть можно преодолеть только посредством самообуздания, дисциплины и силы воли. Однако в XX веке всё шире распространялось понимание того, что несовершенства человеческой природы вряд ли можно исправить или устранить, их можно только обходить и сдерживать. Внимание сместилось с призыва к каждому человеку наконец-то взять себя в руки и стать добродетельным на призыв к обществу организовать жизнь, деятельность и управление так, чтобы не возникало внешнего давления обстоятельств, от токсичного воздействия которого не застрахован никто. То, что мы не становимся пособниками зла, – в большинстве случаев простое везение. Задача общества – не допустить самой возможности такого коллаборационизма.

В конце 1960-х годов в социальной психологии получили признание идеи «ситуационизма»[335]. Ситуационисты утверждают, что таких черт характера, которые были бы постоянны, устойчивы в любой ситуации, не существует: если вы их ищете, то напрасно. Никто ни смел, ни робок и ни алчен per se, никто ни добр, ни зол, ни порядочен, ни развратен по природе. Наша личность в гораздо большей степени пластична, в гораздо большей степени привязана к конкретной ситуации. Мы скупы на блошином рынке с друзьями, но щедры, обедая с незнакомцами. За почти полвека социальная психология накопила изрядный опыт, подтверждающий, что именно внешние, обусловленные ситуацией факторы оказывают наибольшее влияние на наше поведение. Поможет ли один человек другому поднять рассыпавшиеся бумаги, как показал известный эксперимент, часто зависит от того, находил ли он прежде монетку в телефонной будке (кем-то намеренно оставленную)[336]. Бесчисленные эксперименты демонстрируют силу внешних обстоятельств.

В банальности зла есть что-то утешительное. Мир не делится на радикально злых и радикально добрых людей, чья извечная борьба на подмостках истории никак не может склониться в пользу тех или других. Мир состоит из людей, просто людей, которые, как и вся природа, формируются под влиянием обстоятельств, вынуждены их преодолевать и часто терпят фиаско. Это не значит, что нет плохих людей, совершающих ужасные поступки; но это значит, что мы исправляемы – по крайней мере, в принципе, – и, следовательно, «среди нас» нет легионов инфернальных монстров, с чьей прирожденной порочностью остальному сообществу приходится как-то справляться.

Но эта же банальность не может не тревожить: «А вместе с элементами своевольного регресса открывается то, что мы пережили в XX веке как подлинный крах цивилизации: не „возврат к варварству“, а абсолютно новая и отныне постоянно присутствующая возможность нравственного вырождения целой нации, считавшей себя „цивилизованной“ по меркам своего времени»[337]. Холокост и ГУЛАГ, камбоджийские поля смерти красных кхмеров и геноцид руандийских тутси, резня в Сребренице и события в Абу-Гурайб[338] окончательно доказали, что с нами, людьми, всегда нужно держать ухо востро, что инстинкты, побуждающие нас ненавидеть и насиловать, никогда не дремлют и что даже «целиком и полностью просвещенное человечество», по выражению Адорно и Хоркхаймера[339], постоянно балансирует на краю морального краха.

Суть фундаментальной нравственной трансформации XX века в том, чтобы попытаться создать такие социально-политические условия, которые будут эффективно, насколько возможно, сдерживать, умерять и контролировать наши разрушительные импульсы, чтобы детская мечта о человечестве, состоящем из братьев и сестер, живущих под нежным крылом мира, однажды всё-таки стала реальностью. Отправная точка хорошо известна. Еще в середине прошлого века мы превзошли самые смелые ожидания, проявив апокалиптическую осторожность. Теперь дело за тем, чтобы предусмотрительно построить институциональные плотины, способные противостоять жестокому искушению мизантропии. Такие меры не всегда и не полностью оказываются успешными, но важно то, что впервые человечество предприняло серьезную, глобальную и долговременную попытку посредством общественных институтов обуздать самые разрушительные силы нашей психологии. Ради этого и понадобилось всмотреться в опасные тенденции, чтобы понять, как вообще могла случиться моральная катастрофа.