Нет двух «пород» людей (странных и нестранных), а есть континуум weirdness – странностей с постоянно меняющимися тенденциями, – в котором всегда находится место разным людям из разных культур. Склонности к личному самоконтролю, аналитическому мышлению или универсальной просоциальности не «прописаны» в генах, они обусловлены коэволюцией психологических особенностей и институциональных рамок, в которых эти особенности проявляются.

Различия в социальном, технологическом и политическом развитии того или иного региона связаны не с генетическими и этническими различиями, а с силами культурной эволюции. Какие из психологических черт и в какой степени преобладают в обществе, определяется прежде всего таким фактором, как численность общества, которая, в свою очередь, зависит от интеграционной способности его институтов обучения и сотрудничества. Это один из главных тезисов теоретиков культурной эволюции: сложность общества почти не зависит от личных качеств населяющих его людей, но всецело зависит от укорененных культурных практик и институтов, которые общество унаследовало. Когда около четырехсот лет назад европейские исследователи впервые столкнулись с аборигенами Тасмании, набор инструментов, которыми пользовались туземцы, был даже беднее, чем у популяций каменного века. В то же время жившие неподалеку австралийские аборигены имели в арсенале сотни сложных орудий труда – от каноэ до копьеметалок, кухонной утвари, медикаментов и всякого рода емкостей, пригодных для транспортировки. У многих возникает соблазн предположить, что столь радикальные различия обусловлены генетически и имеют расовую природу[316]. На самом деле Бассов пролив, сегодня отделяющий Австралию от Тасмании, был еще 12 000 лет назад перешейком, по которому люди свободно передвигались пешком. С окончанием последнего ледникового периода поднявшиеся воды разделили местных жителей; группа, оказавшаяся изолированной на острове Тасмания, была слишком малочисленна, чтобы поддерживать некогда достигнутый довольно высокий культурный и технологический уровень.

Хенрик поставил перед собой амбициозную цель – показать, почему западный мир стал психологически странным и как это отразилось на ценностях и благосостоянии Запада. Согласно одному из его главных тезисов, исторические перемены, которые он описывает, не только подарили Западу идею личной свободы и человеческого достоинства, но и сделали его богатым. Понятно, что такое заявление заставляет многих нервничать, поскольку как бы поддерживает пристрастное этноцентристское мнение об интеллектуальном превосходстве Западной Европы, на которое нередко ссылались, чтобы оправдать колониальное угнетение, и которое сегодня справедливо считается неприемлемым.

Парадокс упрека в триумфализме, предполагающего, что за каждым социологическим объяснением фактической гегемонии Запада стоят лишь интеллектуальная небрежность и этноцентристская узколобость, заключается в том, что само беспокойство по поводу этноцентристского мировосприятия – один из основных симптомов психологической странности. Универсализм, желающий освободиться от пристрастий и тенденциозности культуры и рассматривающий собственные ценности и нормы всего лишь как одно из многих мировоззрений, – явление глубоко западное. Тогда как этноцентризм почти во всём мире считается чем-то само собой разумеющимся, и никто не сомневается в том, что «наши» ценности, традиции и нравы единственно правильные.

Происходящее ныне сближение разных тенденций развития мирового сообщества, стремление к рыночной экономике, демократизации политических институтов и «культуре потребления» иногда называют более мягкой версией колониализма. Запад, похоже, не горит желанием навязывать другим странам свои институты и канон ценностей с винчестерами и ищейками, как это было еще несколько поколений назад. Однако это не значит, что экспансия не продолжается, – просто агрессоры извлекли уроки и применяют более тонкие, но и более коварные средства культурной ассимиляции. Говорят, сегодня Запад распространяет культуру не силой, а внешними соблазнами современного стиля жизни, однако умалчивают, что, однажды пригласив его в дом, при всех приятностях, ты уже не сможешь избавиться от его недостатков.

Вестернизация – явление периферийное, его значение сильно преувеличено. Вестернизация существует, но, строго говоря, возможна лишь в одном случае: когда незападные страны перенимают культурные практики, которые институционально необязательны. Руководство Китайской Коммунистической партии носит те же темные костюмы и монохромные галстуки, что и члены наблюдательных советов тридцати компаний DAX. Это и есть подлинная вестернизация, потому что такая манера одеваться возникла когда-то в западной культуре, но, кроме стремления достичь чисто символического эффекта, а именно произвести впечатление солидности и надежности, нет никаких более глубоких причин принимать политические решения в этом наряде, а не, скажем, в кафтане.

Чаще всего то, что называют вестернизацией, имеет другой характер. Будет больше пользы, если это описать как двойной динамизм либерализации и модернизации, в которых нет ничего специфически западного[317]: Япония начала демонтировать клановые структуры в конце XIX века не потому, что хотела подражать Западу, а потому, что сочетание таких систем родства, как полигинный брак и ярко выраженная патрилинейность, объективно несовместимо с модернизацией, которую страна намеревалась осуществить после 1880 года при императоре Муцухито. Современная экономика со всё более свободными рынками порождает ряд функциональных императивов, которые требуют социального сдвига (по крайней мере, официально) от семейственности к беспартийному бюрократическо-правовому управлению, к индивидуальным имущественным правам, а также к свободному выбору профессии и местожительства[318]. Китай завершил этот переход в середине XX века. При том, что проницаемость родственных отношений была им достигнута благодаря переходу к коммунистическому рабоче-крестьянскому государству, а не к капиталистической рыночной экономике, принцип тот же: модернизирующееся общество не может сосуществовать с семейными структурами какой бы то ни было интенсивности. В 1950-х годах в Китае были запрещены полигамия, браки между близкими кровными родственниками, а также исключение дочерей из семейного наследства.

Пример Китая особенно наглядно показывает, что психологические странности – не нечто специфически западное. Они задаются институциональными рамками общества. Хотя данные здесь не столь однородны, всё же имеющиеся факты свидетельствуют о знакомой закономерности: интенсивное родство плохо коррелируется с индивидуалистическими ценностями и аналитическим мышлением. Исторически этот антагонизм в Китае вызвала, конечно, не семейная политика католической церкви, а возделывание рисовых полей. Строительство дамб, оросительных каналов и террас, необходимых для выращивания риса, требовало организационных способностей, которыми до модернизации располагали исключительно обширные клановые структуры. Эта форма сельского хозяйства господствовала на протяжении веков (и по сей день господствует) в Южном Китае; последние исследования показывают, что те жители Северного Китая, которые предпочли выращивать пшеницу, а не рис, в общем столь же психологически странные типы, как и американские первокурсники.

Означает ли это, что современный индивидуализм, техническая рациональность и научный подход к окружающему миру в один прекрасный день охватят – за редким исключением – все регионы на планете? Мы этого не знаем. Оптимистичный сценарий предполагает, что принятие как благословений, так и проклятий научно-технической цивилизации приведет к такому образу мысли и действий, который в конце концов изнутри подорвет деспотические идеологии и религиозные суеверия. Обществу, не отвергающему ни современную медицину, ни комфортные авиаперелеты, придется готовить из своих граждан врачей и инженеров, а те довольно скоро поймут, что жажда знаний несовместима с фундаментализмом и догматизмом. Но есть и пессимистичный сценарий: возможно, тот факт, что просвещение и научная революция уже произошли в одних регионах, для других станет поводом воздержаться от движения в этом направлении. Ведь удобства современной цивилизации, те же самолеты и вакцины, можно импортировать, так что не обязательно сотрясать страну культурными и институциональными революциями.

Сегодня многие регионы мира идут по пути модернизации, которым когда-то первой прошла Европа. Она сделала это раньше всех по случайным причинам, уже описанным мной ранее; однако европоцентризм, проглядывающий в рассказанной здесь истории, – лишь иллюзия, порожденная нашей близостью к историческим событиям. Мы сейчас находимся в эпицентре нового «осевого времени», где жизнь значительной части населения планеты захлестывает всё та же волна модернизации, что и несколько столетий назад. Просто мы слишком близки к ней, чтобы ее увидеть.