Разве различия в уровне технического, научного и экономического развития между разными регионами мира не возникли вследствие ограбления одних другими?

Эти строки Бертольта Брехта демонстрируют в очередной раз его талант к блестящим формулировкам и экономическое невежество.

Суть тезиса об ограблении в том, что благосостояние одних регионов мира, которое начало стремительно возрастать несколько сотен лет назад, нельзя объяснить, игнорируя имперскую эксплуатацию и колониальное угнетение других. Примерно в 1000 году все страны были более или менее одинаково богаты или, лучше сказать, одинаково бедны. Сегодня некоторые регионы мира, особенно Западная Европа и ее постколониальные отпрыски, такие как США, Канада и Австралия, примерно в 50 раз богаче беднейших стран. Если не хищениями и не грабежом, то чем же это можно пояснить?[310]

Конечно, подозрительно, что обогащение одних совпадает с грабежом других. Сегодня группа историков пытается написать такую «новую историю капитализма», которая усматривает предпосылки возникновения современных экономик именно в рабстве и колониальной эксплуатации[311].

Рабство и колониализм были и навсегда останутся эпизодами невообразимых мерзостей, глубоко аморальной эксплуатации и порабощения, насилия и геноцида. Испанец Бартоломе де лас Касас, доминиканский монах-миссионер и свидетель зверств, начатых Христофором Колумбом в Вест-Индии, описал их как нескончаемую череду привычных жестокостей и убийственного высокомерия:

Один из испанцев… вдруг выхватил меч. Тогда и вся сотня выхватила свои, и начали они вспарывать животы, резать и убивать этих ягнят – мужчин, женщин, детей и стариков, сидевших там группкой, ничего не подозревавших, испуганных. < … > Испанцы вошли в ближайший дом, ибо это происходило у его порога, и стали убивать всех, кого находили, резали и кололи, пока не потекли потоки крови, словно резали стадо коров[312].

К концу XIX века почти все европейские государства, а также Османская империя, Китай, Япония и США управляли колониями или протекторатами в Южной Америке, Юго-Восточной Азии и Африке, которые нередко одновременно были и параллельными административными структурами международных торговых компаний, таких как нидерландские Вест- и Ост-Индская компании. Колониальные режимы – это формы имперской политической тирании; и им, как правило, сопутствовала невообразимая жестокость, посредством которой коренное население принуждали или к политической покорности, или принудительному труду, или (обычно) и к тому и другому. На фотографии, снятой Элис Сили Харрис в мае 1904 года, мы видим конголезца, который, подперев голову рукой, с потерянным видом глядит на лежащие перед ним отрубленные руку и ногу своей пятилетней дочери Боали. За то, что он не выполнил дневную норму, которую установила Compagnie du Congo Belge[313], Боали была убита на каучуковой плантации надзирателями из так называемых Общественных сил (Force Publique), созданных бельгийским королем Леопольдом II.

И всё же, несмотря на нечеловеческую жестокость, маловероятно, чтобы именно эксплуатация и рабский труд породили экономические различия между богатыми и бедными странами. Если рабство так много значило для американской экономики до Гражданской войны 1861–1865 годов, почему же после его отмены экономика страны не только не рухнула, но и продолжала расти? Почему аболиционистские северные штаты, где рабство отменили еще раньше, были экономически гораздо более развиты, чем Конфедерация южных штатов, и почему это сохраняется по сей день?

Имперский колониализм в глобальном неравенстве между странами не виновен. Крупнейшие колониальные империи (ни тогда, ни сейчас) отнюдь не самые богатые страны, а самые богатые страны (ни тогда, ни сейчас) не обременены имперскими амбициями. Более того, колониализмом, похоже, нельзя объяснить, почему одни страны стали колониальными державами, а другие – колониями. История колониальных империй повествует не об эксплуатации одной страны другой, а об эксплуатации беднейших слоев в обеих странах элитой обеих стран. Кража – это игра с нулевой суммой: она не создает богатство, а лишь перемещает его из одних рук в другие. Однако с началом эпохи Нового времени валовой мировой продукт вырос, и это нельзя объяснить одним только грабежом. Богатство наций – это прежде всего следствие реального экономического роста, когда экономические показатели на Земле росли в геометрической прогрессии. Колониализм, завоевания, рабство и угнетение существовали тысячелетиями, но сами по себе не способствовали устойчивому экономическому подъему.

Новые историки капитализма пытаются разрешить эти противоречия конкретными расчетами, указывая на то, что почти половина экономической продукции Америки приходилась на работорговлю и производство хлопка. Первые попытки, прямо скажем, привели к конфузу. Некоторым авторам пришлось для начала объяснить, что такое валовой внутренний продукт и как он рассчитывается. Так или иначе, пятипроцентную долю, которую занимала в американской экономике хлопковая промышленность в так называемую довоенную эпоху (в период до Гражданской войны), можно раздуть до 50 %, если добавить к конечной стоимости готового продукта затраты на логистику, оплату труда, эксплуатационные расходы, затраты на обработку и приобретение земли и вообще все расходы всей производственной цепочки, поскольку они, конечно, уже включены в конечную цену хлопка и, следовательно, не могут быть учтены дважды[314].

То, что рабство и колониализм не платежеспособны как экономические концепции, – хорошая новость с моральной и политической точек зрения. На самом деле угнетение и принудительный труд плохи вдвойне: они не только катастрофичны в нравственном отношении, но и экономически нецелесообразны. Экономический рост – единственное известное нам эффективное средство борьбы с бедностью и нищетой – в значительной степени зависит от инклюзивных институтов[315]: верховенства закона, свободного рынка, стабильных прав собственности, низкого уровня коррупции, устойчивой государственной инфраструктуры с адекватными системами социальной защиты и социальной мобильностью, что совокупно образует институциональную констелляцию, позволяющую избежать мальтузианской ловушки. Экстрактивные институты, устанавливающие правила игры в пользу небольшой группы эксплуататорских элит, позволяют им присваивать чрезмерную долю доступных ресурсов, прибегая к политическому принуждению и при этом не производя ничего, что могло бы повысить уровень жизни всего общества. Инклюзивные институты – это именно те институты, которые мало-помалу утвердились в некоторых частях мира с открытием странности.