В 21-й песне «Илиады» Ахилл дает понять Ликаону – которого вскоре прикончит, – что именно важно:
Так, мой любезный, умри! И о чем ты столько рыдаешь?
Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!
Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом;
Сын отца знаменитого, матерь имею богиню!
Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;
Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,
Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет,
Или копьем поразив, иль крылатой стрелою из лука[300].
Этот пафос величия и силы сопровождает этику испытания себя и торжества, гнева и неустрашимости, которой больше нет места в утверждающемся мире кредита и капитала. От Гильгамеша до германских эпосов высокого Средневековья отважным витязям, таким как Персеваль и Лоэнгрин, Эрек и Ивэйн, Зигфрид и Хаген, приходилось подтверждать свою рыцарскую репутацию и честь во всё новых и новых âventiuren, приключениях. Но какая польза от могучего тела, искусного владения мечом и хладнокровного мужества, с которым лицом к лицу встречают врага и смерть, в мире мены и торговли цветами и специями?
Разумеется, сила и мужество не совсем обесценились, но на смену героической этике, прежде формировавшей западный канон ценностей правящего класса, пришли скромные буржуазные добродетели. С появлением странных людей воинственные идеалы некогда господствовавшего придворно-аристократического общества вытеснил реформированный канон буржуазных добродетелей, приспособленных к жизни в условиях модернизирующейся экономики. Американский экономист Дейдра Макклоски считает симбиоз христианских и языческих, типично «мужских» и типично «женских» добродетелей, той гремучей смесью этических ценностей и ориентиров, которая привела в движение «коммерческий век»[301]. В новый канон совершенств вошли, среди прочего, благоразумие, умеренность, справедливость и любовь.
Героическая этика предыдущих 5 000 лет знать ничего не желала о такой негероической черте, как смирение. Конечно, героический дух, превозносимый в античных и средневековых эпосах, всегда был скорее идеологией, чем реальностью, и в любом случае – привилегией придворной верхушки. Он не играл никакой роли в повседневной жизни плебса. Тем не менее поразительно, с какой быстротой идеологическая надстройка домодерного феодального общества повернулась от рыцарского мачизма к деликатности и сдержанности чувств.
В XI веке один венецианский дож женился на византийской принцессе со странными замашками[302]. Во всяком случае, ела она не так, как принято в приличном обществе: ходила молва, будто кушанье она подносила ко рту с помощью диковинного приспособления – золотой палочки с двумя зубцами. Сегодня этот прибор называется «вилка». Придворные были задеты. Неслыханное дело, никогда еще их не оскорбляли так тонко, исподтишка, так изощренно и надменно. Вскоре принцессу сразила страшная болезнь. Духовенство увидело в злосчастной судьбе бедной Аргиры[303] – таково ее имя – справедливую кару за то, что девушка много возомнила о себе. Вскоре – всего несколько столетий спустя – всё изменилось, уже стало неприлично сморкаться в скатерть, плевать на пол или есть без вилки. Этот поворот, описанный Норбертом Элиасом как «процесс цивилизации», вызывает новую волну одомашнивания, которая прививает правящему классу более деликатные манеры, а искусство владеть собой становится отличительным признаком высшего света, буйство сменяется галантностью и приветствуются ценности, поведенческие модели, которые больше подходят для званых обедов, чем для поединков на мечах.