Модернизация морали активизировала не только политическую и религиозную жизнь, но и само мышление. Новая мораль невозможна без глубоких эпистемологических сдвигов. Этот процесс Макс Вебер в 1919 году назвал «расколдовыванием мира»[290]: суть расколдовывания не в том, что мы уже открыли все истины и разгадали все загадки Вселенной, а в нашей уверенности, что всё в мире происходит закономерно. Нет никаких магических, сверхъестественных или непознаваемых сил, которые могли бы уклониться от вездесущих законов природы. Эту возникшую в Новое время тенденцию математически и технологически исчислять природу Эдмунд Гуссерль в 1935 году даже назвал «кризисом»[291], считая, что пионеры современной науки и философии навязали уютному «жизненному миру» повседневной человеческой жизни абстрактную систему координат со сталкивающимися материальными точками.
Мировосприятие, задававшее тон вплоть до начала Нового времени, было, по сути, телеологическим, то есть целенаправленным. Природа понималась как космос, как порядок, установленный мудрой рукой Творца, где у каждой вещи свое естественное место, своя цель и предназначение, исполнить которое она стремится. Эта идея прослеживается и в аристотелевском учении о causa finalis[292][293], и в христианской метафизике, трактующей окружающий нас природный мир как «книгу природы», которую остается только прочитать, чтобы понять ее смысл.
Широкое распространение получили естественнонаучные труды, такие как позднеантичный «Физиолог», описывающие живую природу как ряд воплощенных аллегорий и назидательных притч, где поведение животных (частью мифических) служит своеобразным катехизисом, из которого, как из кодекса добродетели, можно почерпнуть примеры образцового поведения[294]. Невинность единорога, храбрость льва, воскрешение феникса, заботливость удода или вероломство гиены и змеи – всё это в той или иной форме отсылает к Давиду, Иову или Иисусу из Назарета, чьим добродетелям рекомендуется подражать.
Таким образом, расколдовывание мира есть также и изгнание морали из природы. До этого Вселенная состояла из двух различных сфер: sublunare и supralunare. Первая сфера – подлунная, царство становления и тленности, движения и изменчивости. Вторая – надлунная (Луна еще не стала банальным небесным телом и не принадлежала к природе), населенная вечно неизменными объектами математического совершенства, состоящими из quinta essentia, неземной стихии, пятого элемента (наряду с огнем, водой, землей и воздухом). Подлинная революция, вызванная открытиями Галилео Галилея, Иоганна Кеплера, Тихо Браге и Коперника, заключалась вовсе не в осознании того, что Земля вращается вокруг Солнца, – гелиоцентрическая идея была выдвинута еще Аристархом Самосским в 300 году до н. э. и 500 лет назад уже никого не шокировала. Революцией стало осознание того, что вся Вселенная, всё, что есть в ней малого и великого, на земле и в небесах, принадлежит одной и той же природе, которая не знает никакой цели, но подчиняется единым для всех законам.
Чем прилежнее мы учились понимать природу, тем меньше места оставалось для неземных, божественных объектов старой метафизики. Вселенная превратилась в гигантский, холодный, наводящий тоску и почти пустой резервуар – никаких следов любящего Бога. Но и мир, увиденный в микроскоп, состоит лишь из таинственных частиц, настолько крошечных, что ни один человеческий глаз никогда не сможет их разглядеть; поиски благого Творца оказались тщетными.
Аналитический пыл странных людей этим не ограничился, они кинулись препарировать и картографировать тело. Но точно так же, как во Вселенной не оказалось места для Бога, в теле тоже не нашлось уголка для души. Животворящая pneuma, душа, которая пронизывала дышащее, кровоточащее, неистовствующее, танцующее человеческое тело, превратилась в абстрактную res cogitans, мыслящую субстанцию, отправленную в изгнание нечувственного дуалистического мировоззрения, чтобы не стеснять бессознательную и бесцельную материю. Человеческие представления о Боге становились всё более расплывчатыми и в конце концов обернулись апофатическим богословием, которое не допускало никаких конкретных высказываний о сущности Бога, а могло лишь отрицать всё, что не есть Бог.
Индивидуалистический жизненный уклад и аналитический тип мышления, навязанный обществу программой «Брак и семья» западной церкви, привели к появлению новой научной методологии, которая освободила производство знаний от старых авторитетов, таких как Библия и папа Римский, а также от авторитета античных философов, включая Аристотеля, предпочтя им неформальный диктат эксперимента. Господствовавшее в Средневековье моралистическое и телеологическое понимание природы всё больше обнаруживало свою несостоятельность по мере того, как росло подозрение, что не грех и богохульство накликают болезни и превратности судьбы – как будто безупречное поведение может от них избавить, – и что причина большинства болезней кроется в безжалостной инфекции.
Землетрясение 1755 года почти полностью разрушило Лиссабон. Сразу же бросился в глаза моральный произвол стихии, пощадившей многие бордели, но превратившей в груду мусора многие храмы[295]. Тридцатилетняя война уже давно и убедительно доказала, что богословские тонкости едва ли могут сделать последние истины о Боге и о мире осязаемыми, тогда как разногласия по поводу этих тонкостей легко приводят к весьма осязаемым десятилетиям убийств и изнасилований:
А через год и до нас всё же добралась война. Однажды ночью мы услышали лошадиное ржание, потом многоголосый человеческий смех, а потом треск ломающихся дверей, и не успели мы выбежать на улицу с бесполезными нашими вилами и ножами в руках, как в небо взметнулся огонь. Наемники были еще голоднее обычного и еще пьянее обычного. Давно они не бывали в городе, где можно было так поживиться. Старая Луиза, которая на сей раз спала крепко, безо всяких дурных предчувствий, погибла в постели. Священник погиб, пытаясь прикрыть собой врата церкви. Лиза Шох погибла, пытаясь спрятать золотые монеты, пекарь, и кузнец, и старый Лембке, и Мориц Блатт, и почти все прочие мужчины погибли, пытаясь защитить своих жен, а женщины погибли так, как всегда гибнут женщины на войне[296].
Поскольку смертям не было ни конца ни края, а споры о целибате, пресуществлении и других проблемах конфессиональной ортодоксии не удавалось уладить посредством научного консенсуса, перемирие, основанное на терпимости к иному мировоззрению – до мозга костей weird, ранее никогда не опробованное, – всё более привлекало с прагматической точки зрения.
Этот динамичный процесс, в котором подчеркнуто моралистическая интерпретация природы и общества постепенно заменялась холодной, твердой «валютой» бесстрастных фактов, продолжается и сегодня. Всё очевиднее становилось, что большинство естественных фактов, якобы делающих безальтернативными существующие социальные иерархии и неравенство, основаны на предрассудках и полуправде. Гендерная дискриминация женщин и расистская эксплуатация населения других стран всегда преподносились как неизбежное следствие природной неполноценности слабого пола и нецивилизованности дикарей. Но чем меньше оспаривается естественное фундаментальное равенство людей, не зависящее от пола и этнической принадлежности, тем менее надежной выглядит фактическая подоплека таких форм насилия и социального произвола. Рассказы очевидцев об ужасах трансатлантической работорговли – как, например, история, написанная собственноручно Айюбой Сулейманом Диалло, принцем фульбе из Сенегала, высокообразованным человеком, который был похищен и продан в рабство в 1731 году и смог вернуться на родину лишь через несколько лет, – доносили до невежественной публики, убежденной в превосходстве Европы и европейцев, шокирующую правду о том, что безвольные, ограниченные и нечувствительные к страданиям примитивные народы Африки – это миф, идеологически узаконивающий бессовестную покупку дешевой рабочей силы для «Нового Света». Такой же резонанс вызвала и опубликованная в 1792 году книга «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт, трактовавшая социально-политические различия между мужчинами и женщинами не как следствие естественного гендерного неравенства, поделившего мир на интеллектуально недоразвитых женщин, всегда склонных к истерике, и объективных, владеющих собой мужчин, а как культурно обусловленный – и, следовательно, политически субъективный – результат воспитания. Наконец (правда, это уже произошло гораздо позднее), поскольку даже самым ярым апологетам status quo казалось слишком неправдоподобным, что бездушные микроорганизмы якобы проявляют интерес к человеческим ценностям, медицинская микробиология покончила с мифом о том, будто болезни и наше угасание вызваны порочным образом жизни.
В философии открытие странности привело к интеллектуальной революции, которая искала источник нравственного поведения и политической легитимности в способности индивидов или сообщества к автономии[297]. Естественное право, установленное Богом и ратифицированное церковью, перестало быть актуальным. Отныне человек, освободившийся от авторитета традиционных семейных и властных структур, призван был жить только по правилам, которые подобают свободному гражданину.
Этот эпохальный процесс венчают два события. Первое: прозрение Дэвида Юма о – теперь уже непреодолимом – барьере между реальным существованием и должным[298]. Природе нет дела до человека; она представляется не более чем воплощением морально индифферентных фактов, без нормативной оболочки. Факты абсолютно нейтральны: природа и ее законы не следуют никаким этическим принципам и не дают моральных рекомендаций.
Второе: если все конкретные проявления межличностных отношений – любви и привязанности, дружбы и родства, общности и принадлежности – исключить из предписаний, обязывающих человека руководствоваться в своих действиях моральными законами, то останется только чистая законность, обладающая нравственным авторитетом для нас и наших решений. По сути, это главный аргумент Канта в пользу его универсального морального принципа: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[299]. Вместе с фундаментальным различием между фактами и ценностями и последовательно утверждавшейся индивидуалистической этикой автономии категорический императив Канта стал конечным когнитивным продуктом семейной политики средневековой католической церкви.