То, что дьяволу удалось навязать католической церкви ценности, которые в итоге привели к ее закату, – величайший из трюков, когда-либо им совершенных.

Ведь в любом начале таится и конец[288]. Разрушение традиционных семейных структур обернулось поощрением нетрадиционных форм социализации, потому что распад (большой) семьи, связанной узами нескольких поколений, конечно, не привел к распаду всего общества. Скорее, он заставил европейский мир начать искать другие формы совместной жизни и перенаправить энергию на новые стратегии экономической деятельности и сотрудничества. Общность, которая не может организоваться на основе генетического родства, обязана найти иные способы взаимодействия и предложить новые методы обмена товарами, информацией и ценностями. Это привело к укреплению социальных институтов, которые опирались не на кровные узы, а на добровольное участие. В результате появились первые университеты в Болонье, Оксфорде и Гейдельберге, возникли вольные имперские города вроде Франкфурта и Кёльна и обширная сеть торговых центров, таких как Любек, Бремен и Данциг, входивших в Ганзейский союз. Это также было время расцвета аббатств, монашеских орденов и корпораций. Во всех этих случаях изобретались и учреждались новые формы социальности, открывавшие путь к сотрудничеству между индивидами на основе добровольного членства, договорных соглашений и четко прописанных правил. Тем самым производство товаров, доступ к знаниям и принятие решений постепенно переходили от патриархальных клановых структур к индивидуалистическим конвенциям.

Политические сообщества тоже подчинялись новой моральной логике индивидуализма и добровольного согласия. Если в раннем и высоком Средневековье государство понималось как священное Божье царство на земле, призванное направлять, поддерживать и совершенствовать нравственность человека, то теперь государство всё больше трактовалось как подрядчик, чья легитимность заключалась в обеспечении безопасности и прав личности. Общество уже было занято не столько осуществлением Божьего замысла, сколько созданием институционально-правовых условий, необходимых человеку для свободной жизни в достатке. Государство превратилось – не в последнюю очередь благодаря политическим теориям Томаса Гоббса, Джона Локка, Жан-Жака Руссо и Иммануила Канта – из «Божьего органона», орудия Бога, в предмет договора с его светской логикой, которая всё больше игнорировала тесную связь между церковью и государством.

Было лишь вопросом времени, когда диалектика странности настигнет и саму религиозную сферу. Хенрик называет зародившийся в XVI веке протестантизм «самой странной» из всех религий, поскольку тот сделал веру, добродетель и страх Божий глубоко личным делом человека, отделив их от посредничества иерархической власти и духовных сановников в парчовых туфлях. Не случайно Мартин Лютер, будучи монахом, университетским профессором и гражданином вольного города, принадлежал к трем организациям, радикально порвавшим с принципом родства как критерия членства[289].

Программа «Брак и семья» католической церкви приблизила ее закат, создав интеллектуальные и моральные предпочтения, в конце концов подорвавшие изнутри авторитет Рима, зиждившийся на традиции и откровении. Протопротестантские течения существовали всегда – монашеские ордена вроде цистерцианцев и средневековые богословы, такие как Джон Уиклиф, еще до Лютера и Кальвина предвосхитили главную идею протестантизма о sola scriptura, согласно которой вера и благочестие зависят от личного понимания вероучения каждым индивидуумом. Божья милость не даруется земными властями, а принимается личной совестью верующего. Это уже не просто членство в определенной организации, чьи догмы и правила следует принимать безоговорочно. Теперь человек должен вступить в личные отношения с Богом, чье слово он обязан понять и впустить в свой ум, чтобы верить по-настоящему.

Новые требования вскоре коснулись и политического устройства средневековой Европы – не в последнюю очередь под видом различных революций. Уже во время Крестьянской войны 1524–1526 годов, в которой традиционные структуры подверглись испытаниям, особенно в Швабии и Франконии, и оказались несостоятельными, эти требования были сформулированы предельно ясно (несмотря на то, что их еще облекали в богословские одежды): поскольку Бог создал всех людей свободными, крестьяне больше не желали быть крепостными; их средства к существованию не должны отягчаться непосильным оброком и барщиной, непозволительно также, чтобы алчность господ ограничивала их доступ к земле, лесу и дичи, а наказания сводились к произволу этих господ.