Программа БиС католической церкви разрушила семейно-клановую структуру Западной Европы не в одночасье, она расшатывала ее постепенно. В итоге прежде существовавшие тесные родственные связи перестали играть роль социальной скрепы: политика и экономика теперь вынуждены были всё меньше оглядываться на генетическую лояльность. Это способствовало культурной эволюции аналитического мышления и, что еще важнее для истории морали, возникновению безличной просоциальности и морального индивидуализма, которые, в свою очередь, содействовали расширению отношений между незнакомыми людьми и добровольной кооперации, основанной на взаимной выгоде.

Результатом стали беспрецедентный экономический рост, технологическое развитие, политическая эмансипация и научный прогресс, потому что эти главные слагаемые современных обществ требуют именно аналитического склада ума и более подвижных форм сотрудничества, которые инициировала программа БиС. Началась глобальная гегемония странных обществ.

Но зачем это понадобилось западной церкви? Ни о каком предвидении речь не идет. Только что упомянутые ноу-хау были настолько новаторскими, непредсказуемыми и эпохальными, что намеренно спланировать их невозможно. Клерикалы, принимавшие решения, считали себя призванными воплощать божественный замысел. Они не имели ни малейшего представления о том, какие институциональные сдвиги повлечет за собой этот «замысел», и тем более не предполагали, что в будущем это приведет к культурному, экономическому, политическому и военному господству Запада. Остается неясным, какие цели преследовали архитекторы этой «перестройки» и какими мотивами они при этом руководствовались.

Культурная эволюция (глава 3) показала, что процессы мутации и отбора способны, независимо от нашего мнения, создавать сложные артефакты, такие как орудия труда и социальные институты. Здесь, вероятно, мы тоже столкнулись с этой особенностью культурной эволюции, когда силы естественного отбора оказывают давление на более или менее случайно возникшие культурные «мутации». В то время, когда западная церковь обосновывала программу «Брак и семья», существовали и другие религиозные течения, которые – скорее всего, под действием обстоятельств – настаивали на совершенно иных моральных нормах и табу. Ни ислам, ни иудаизм, ни восточная (православная) церковь, ни персидский зороастризм не знали ограничений и строгостей, сравнимых по безжалостности с брачными нормами западной церкви. В большинстве случаев многоженство, левиратные браки или кузенные браки (между двоюродными братьями и сестрами) оставались, в сущности, по-прежнему в силе. Таким образом, традиционные семейные структуры вполне могли преуспевать и дальше, не усматривая никакой практической необходимости в переходе к новым формам социальной кооперации.

Но в конечном счете и этого никто не мог ни спланировать, ни предсказать, именно странная модель обнаружила в ходе культурной эволюции тот потенциал, который и сделал возможным переход к современной эпохе с ее институтами рыночной экономики, эгалитарной, предполагающей активное участие всех политикой, а также беспартийной бюрократией и наукой, освобожденной от религиозных догм. Этот путь к современности не был некой заданной целью, как если бы все общества включились в глобальное соревнование за то, кто первым откроет психологический и институциональный «портрет», который станет ключом к успеху. Как и в случае с ранними иерархически организованными крупными обществами, странная модель утвердилась, так как была наиболее агрессивной и перспективной, что и подтвердила история.

Успеху этой модели изрядно способствовали нововведенные законы о собственности и наследовании, позволившие западной церкви прибирать к рукам всё больше богатств. В христианской этике стремление к личному благополучию всегда считалось морально сомнительным. В Новом Завете неоднократно повторяется, что проще верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай. Для состоятельных людей это была прискорбная новость, поскольку их надежда на земное счастье отныне связывалась с перспективой вечного проклятия. Моральный кодекс церкви представал в крайне непривлекательном свете. Однако церковь вскоре нашла гениальное решение этой дилеммы, суть которого заключалась в том, что богатым людям был обещан доступ в рай, не ограничивающий их право здесь и сейчас стяжать богатство и наслаждаться им, при условии, что после смерти они завещают его церкви. Такая «этическая» перекройка собственности укрепляла могущество церкви в этом мире и в то же время способствовала дальнейшему ослаблению существующих семейных структур, пресекая оборот капитала внутри семьи.