У weird мы обнаруживаем сложное сочетание когнитивных и моральных особенностей. Далее я буду называть их «странными людьми», это дает ряд преимуществ. Одним махом мы избавляемся и от не очень элегантного англицизма, и от явного намека на регион («Запад»), поскольку в разных частях света и странах мы видим различную степень культурной weirdness (странности), которая не ограничивается Европой и «Западом» и, по сути, оценочно нейтральна, то есть ни однозначно положительна, ни однозначно отрицательна.
Странные люди, как правило, но не исключительно, встречаются в современных западных демократиях: Дании и Германии, Норвегии и Швейцарии, Англии, Австралии, Канаде и США, Испании и Аргентине. Тем не менее в мировом масштабе странные люди остаются статистической аномалией. Прежде чем задаться вопросом, как они вообще стали таковыми, мы должны выяснить, что для них значит быть нравственными.
Одно из важнейших проявлений морали у странных людей – их ярко выраженное тяготение к моральному универсализму. Универсальная мораль отличается от так называемой партикулярной морали прежде всего тем, что она основывается на общепризнанных правилах, которые в равной степени применимы к каждому человеку. На действенность этих правил никак не влияют ни специфические ценности какой-либо социальной группы, ни личные отношения между друзьями и родственниками.
Представьте, что вы стали очевидцем аварии, в которой пострадал пешеход[270]. Вы находились в машине, мчавшейся со скоростью около 60 км/ч в зоне, где разрешена скорость не более 30 км/ч, а вел машину один из ваших близких друзей. Должны ли вы дать показания в суде против друга? Вправе ли друг ожидать от вас чего-то другого? (Это так называемая дилемма пассажира.) Большинство людей полагает, что разумнее всего говорить в суде правду. Ключевой вопрос, который отличает универсалистскую позицию от партикуляристской, сводится к следующему: изменит ли мою моральную позицию тот факт, что речь идет о моем друге, чья репутация поставлена на карту? В странных странах подавляющее большинство граждан считает недопустимым относиться к другу иначе, чем к любому другому человеку, с которым мы не связаны лично. Это и есть моральный универсализм.
«Странные люди – плохие друзья»[271], – приходит к выводу Хенрик. Но у этой социальной холодности есть и достойная оборотная сторона, на профессиональном жаргоне ее называют безличной просоциальностью. Этим фактором объясняется, почему человек склонен доверять незнакомым людям и сотрудничать с чужаками. Мы уже отмечали, что наша готовность к сотрудничеству, порожденная естественным отбором, по-прежнему в значительной мере ориентирована на «своих»; поэтому безличная просоциальность – это вызов эволюционному мейнстриму. Если можно так сказать, мы гладим эволюцию против шерсти.
Радикальное различие между странными и нестранными популяциями вновь проявляется, когда участникам эксперимента задают вопрос: они доверяют незнакомым людям или же полагают, что осторожность в общении с ними никогда не бывает излишней? 70 % норвежцев на первую часть этого вопроса отвечают утвердительно, тогда как среди жителей Тринидада и Тобаго чужакам доверяет лишь менее 5 %. Но и в самой Европе наблюдается разная степень странности: так, северные итальянцы демонстрируют гораздо более высокий уровень «безличного доверия», чем сицилийцы. В отличие от большинства людей, странные люди не отдают явного морального приоритета членам своей группы – семье, друзьям или нации – в ущерб незнакомцам.
Конечно, странные люди тоже предпочитают родственников и друзей чужакам, относясь к ним и более дружелюбно, и менее враждебно. Тем не менее нужно признать, что такая склонность в этой группе выражена в среднем намного слабее. Подобную картину мы видим и тогда, когда речь заходит о нашем отношении к своему будущему. Важность, которую мы придаем собственному будущему, в психологии часто описывается с помощью понятий «временное дисконтирование» и «отложенное удовлетворение». Временное дисконтирование подразумевает, что наши предпочтения того или иного блага или события могут меняться в зависимости от того, как далеко в будущее отодвигается это событие, получим ли мы благо прямо сейчас или спустя какое-то время. Многие люди предпочитают получить меньшее вознаграждение сейчас, чем большее – потом. Способность ценить вещи независимо от их временной удаленности от настоящего называют способностью отсрочить вознаграждение (delayed gratification), или попросту: терпением.
Все мы дорожим настоящим больше, чем будущим, поэтому и склоняемся к временному дисконтированию. Это не так уж нерационально: поскольку нет гарантии, что я доживу до следующего года, 100 долларов сегодня и 100 долларов следующим летом отнюдь не равноценны. Однако и здесь мы обнаружим существенное различие между суммой (а именно не менее 144 доллара), которую пришлось бы предложить норвежцу за то, чтобы он отказался от 100 долларов сейчас, и суммой (не менее 212 долларов), ради которой готов подождать год житель Руанды. Этот контраст может еще усилиться, так как в зависимости от политической обстановки дальновидные расчеты иной раз оправдываются, принося большие дивиденды, а иной раз и нет: планировать всегда лучше в условиях социально-экономической стабильности.
Странные люди, ко всему прочему, еще и нонконформисты. В социальной психологии конформистские модели поведения – то есть склонность подстраивать собственное поведение под реальное или предполагаемое поведение других – традиционно изучаются в рамках так называемого эксперимента Аша[272]. В этом эксперименте, придуманном американским психологом Соломоном Ашем в 1950-х годах и ставшем с тех пор одним из самых известных в психологии, участников просят выбрать из трех вертикальных линий ту, длина которой совпадает с эталоном[273]. Само задание чрезвычайно простое, и в обычных условиях почти все испытуемые находят правильное решение. Однако в экспериментальной модели Аша участники, сами того не ведая, попадают в окружение «подсадных уток», которым велено давать неправильный ответ. Оказалось, что, столкнувшись с такой формой группового давления, значительное число испытуемых готово согласиться с заведомо неверным мнением большинства, при этом совсем не обязательно, чтобы они действительно верили в неправильное решение; доминирование конформности выражается в том, что участники публично соглашаются с ложным решением. Так вот странные люди по сравнению с остальными популяциями – будь то жители Кувейта, Гонконга или Зимбабве – наименее восприимчивы к такому давлению, причем эта сопротивляемость у нынешнего поколения выражена даже сильнее, чем у старшего. Вероятность того, что странные молодые люди будут подстраиваться под поведение других, наималейшая.
Также исключительны в мировом масштабе и нравственные чувства странных людей. Во многих традиционных обществах высоко котируется «культура чести»: твердой «валютой» в социальных отношениях там считается репутация индивида – женщины или мужчины, матери или отца, предпринимателя, специалиста или члена религиозной общины. Эта репутация зависит от разных факторов, в том числе от профессиональных успехов человека, от его благонадежности или сексуального поведения. Когда репутация опорочена, естественная реакция – стыд: человек чувствует себя умаленным, униженным, публично осрамленным, он хочет скрыться от взглядов окружающих, провалиться сквозь землю, спрятаться. Стыд равнозначен дискредитации в общественном мнении.
Странные люди, напротив, можно сказать, бесстыдны. Их скорее загложет совесть, чем стыд. Вина и стыд – моральные эмоции, большинство людей находит эти состояния крайне неприятными и поэтому пытается обойти оба чувства в равной степени, тем не менее это мощные мотивирующие силы, которые регулируют наше поведение. Делают они это по-разному. Чувство стыда в значительной мере зависит от оценки окружающих (один и тот же поступок может обернуться позором, если получил огласку, или вообще не иметь никаких последствий, если остался незамеченным), чувство же вины возникает тогда, когда мы не дотягиваем до собственных моральных требований. Тот, кто всерьез решил стать вегетарианцем, может почувствовать сильные уколы совести после минутного плотоядного послабления, даже если его сотрапезники сплошь друзья-мясоеды и ценители бифштекса, только что умятого несчастным. Странные люди гораздо более подвержены такому социально не опосредованному чувству вины.
Это, в свою очередь, сказывается на отношении к нарушителям социальных норм. Странные люди, скорее всего, не ответят местью за свою оскорбленную честь (или честь члена семьи или близкого знакомого), но они не склонны терпеть правонарушения и, с большой вероятностью, проявят бдительность. Хенрик называет это «контролем третьей стороны»[274]. Главная забота в традиционном обществе – защита от возможных угроз социально-экономическому благополучию собственной группы. Что делают другие люди или кланы, в какие распри они втягиваются и какие законы преступают – не мое дело, если это не затрагивает лично меня или моих близких. Странные люди, менее склонные к мести и выказывающие повышенную готовность к порицанию нарушителей общепринятых социальных норм, напротив, не делают различий между своими и чужими.
Одна из причин такого отличия в мыслях и поведении странных людей кроется в том, что у них иное представление о себе и источниках собственной идентичности. Они воспринимают свое «Я» безлично и абстрактно, тогда как у большинства других людей их образ «Я» конкретен и обусловлен жесткими социальными отношениями и ролями. Если попросить странных людей завершить предложение типа «Я … [такой-то]», они перечислят свои личные качества, заслуги, достижения или запросы[275]. Странные люди понимают вопрос об идентичности как вопрос о том, что делает их уникальными и что характеризует их и только их. Личность такого человека определяется тем, кем он сам себя считает: киноманом или гурманом, фанатом «Манчестер Юнайтед» или филателистом, бизнесменом или спортсменом-экстремалом, врачом или гроссмейстером, – и всецело зависит от интересов и способностей этого уникума. Для нестранных людей гораздо важнее их включенность в плотную структуру социальных ролей и отношений. В странных сообществах устанавливается диспозиционное ожидание, требующее от каждого человека проявления личной стойкости и последовательности в самых разных социальных контекстах[276]. В нестранных сообществах считается в порядке вещей в присутствии бабушек и дедушек своих друзей быть тихими, сдержанными и почтительными, а в другом окружении – шумными, развязными и кичливыми. Подавляющее большинство нестранных людей считает себя в первую очередь членами семьи и представителями той или иной конфессии, наследниками и хранителями сложившихся отношений и обычаев.
Имеет ли моральное значение, сделал человек что-то умышленно или неумышленно? Ответ на этот вопрос покажет, ставим ли мы во главу угла этическое начало в личности. О важности учитывать намеренность деяния для определения виновности и наказания свидетельствуют опросы людей, представляющих разные общественные уклады – городских жителей Лос-Анджелеса, ангольских скотоводов химба, охотников и земледельцев из племени цимане в современной Боливии, рыбаков с фиджийских островов Ясава. Всем им задавали один вопрос: видят ли они морально значимую разницу между действиями, имеющими одинаковые последствия (и, следовательно, причинившими одинаковый ущерб), но совершенными по разным причинам?[277] Странные люди готовы простить того, кто нечаянно «украл» чью-то хозяйственную сумку, перепутав ее со своей, но не того, кто намеренно ее присвоил (хотя в принципе все люди видят эту разницу). В нестранных сообществах важнее всего последствия, к которым приводят поступки, а не интенции, которые за ними стоят. Хотел ли я украсть сумку? Двигала ли мною корысть, злой умысел или это было непреодолимое искушение, клептомания?
Последнее различение свойственно абстрактному мышлению. Странные популяции тяготеют (в среднем, конечно) к аналитическому типу мышления, тогда как нестранные – к холистическому. Люди, наделенные аналитическим складом ума, стремятся понять мир как совокупность сущностей, обладающих определенными свойствами, которые отличают их от других вещей. Холистически мыслящие люди сосредоточены на взаимосвязях между объектами и пытаются выявить в них родство и сходство. Адепты холизма видят «целое», аналитики – его части.
Простой, чисто интуитивный способ экспериментально проверить, к какому типу мышления тяготеют испытуемые, – так называемые триадные задачи, в которых одно из двух изображений нужно соотнести с третьим. Предположим, что «целевое изображение» – кролик, а на двух других картинках показаны морковь и кошка. Задача состоит в том, чтобы решить, какая из двух картинок «подходит» кролику. Странные люди объединяют кролика и кошку, поскольку оба относятся к категории «млекопитающие». Жители Таиланда или Болгарии, напротив, усматривают более тесную связь между кроликом и морковью, потому что они тоже в определенном смысле подходят друг к другу. Но даже давая вроде бы вполне аналитические ответы, нестранные люди в конечном счете всё равно оказываются холистически рассуждающими: Хенрик описывает случай, когда представитель южноамериканского народа мапуче объединил не кукурузу со свиньей, а собаку – но не потому, что собаки и свиньи принадлежат к одной категории млекопитающих, а потому, что собаки «охраняют» свиней[278].
В десятку стран с самыми высокими показателями аналитического склада ума вошли Нидерланды, Финляндия, Швеция, Ирландия, Новая Зеландия, Германия, США, Великобритания, Канада и Австралия. Нетрудно заметить, что аналитический тип мышления и индивидуалистическая мораль дополняют друг друга: привычка воспринимать мир как совокупность разных вещей идеально сочетается с нравственной оптикой, которая противопоставляет индивидов с их личными правами, обязанностями и расчетами социально встроенным членам семьи, чья этика полностью обусловлена тем, какую роль они играют в общественной жизни.
Различия между этими типами мышления ни по одному из упомянутых признаков нельзя однозначно представлять как водораздел между лучшим и худшим или правильным и неправильным мышлением. Сообразен ли ситуации более аналитический тип мышления, повышенное внимание к намерениям или бо́льшая нацеленность на будущее, зависит от культурной или природной среды, в которой живет человек. В одних обществах важнее знать, что кролики и кошки – млекопитающие, в других – что кролики едят морковь. Тем не менее в культурном плане разница между тем, живем ли мы в обществе, состоящем из странных, аналитически мыслящих людей или из нестранных, холистически мыслящих людей, может быть очень существенной.
У странных людей нетипичная моральная психология: они универсалисты, сотрудничающие с чужаками независимо (более или менее) от личных связей. Они ставят во главу угла нравственное начало личности, охотно вступающей в отношения сотрудничества с другими людьми, и соизмеряют поступки человека с его намерениями. Они связывают собственную идентичность с личными достижениями и свойствами своего характера, а не с принадлежностью к семье, клану или племени, они более терпеливы и готовы повременить с вознаграждением. Хотя сочетание этих отличительных черт, скорее всего, нам хорошо знакомо, оно, объективно говоря, необычно, в мировом масштабе представляется исключением и исторически еще очень юно. Когда же оно появилось и каковы его истоки? Почему возникновение странной психологии стало поистине поворотным моментом?
Пожалуй, самые значительные перемены, вызванные культурной эволюцией странных людей, имеют экономическую и политическую природу. Институтами, которые обеспечили переход к современным крупным обществам, стали, во-первых, налаженные посредством децентрализованных ценовых сигналов обширные сети торговли и обмена, известные как рынки. Во-вторых, возникла насущная потребность в защите личных прав неуклонно растущей группы граждан, требующих свободы и более широких полномочий, известная как демократия. Но в то же время этот переход мог состояться только в определенной социокультурной нише, где родственные и властные структуры, ранее цементировавшие централизованно организованное общество, исподволь дряхлели.