Итак, социальное неравенство зарождается спонтанно, воспроизводится поколениями, и просто устранить его не получится. Другими словами, социально-экономическое неравенство пришло, чтобы остаться надолго. Это проблема из так называемых проклятых, ибо никто толком не знает, в чем, собственно, она заключается, и споры о наилучшем ее разрешении не утихают.

Абсолютно эгалитарное общество в обозримом будущем вряд ли возможно. Альтернатива между необузданным неравенством и радикальным равенством обманчивая: даже если полное социально-экономическое выравнивание неосуществимо и нежелательно, при всём при этом может статься, что сравнительно более равное общество устроило бы всех.

Один из главных недостатков углубляющегося неравенства в том, что неэгалитарные структуры разрушают социальный капитал[255]. Под социальным капиталом следует понимать неформальный свод общепринятых норм, обеспечивающих устойчивую кооперацию между всеми членами общества. Прежде всего речь идет о ресурсе социального доверия, потому что только безусловно доверяя друг другу, люди могут поддерживать связи, которые служат опорой успешного и мирного сосуществования.

Утрата доверия, вызванная социальным неравенством, порождает целый комплекс проблем: от эрозии основных форм общности и ухудшения социального благополучия до эскалации психических недугов, в свою очередь приводящих к росту насилия и к фрустрации, поскольку значительная часть общества небеспочвенно подозревает, что ее лишили равных шансов на успех. Такой букет проблем может привести к вспышке так называемых смертей от отчаяния[256] – к самоубийствам и наркомании.

Тем не менее современные общества должны принять определенную степень неравенства, при том, однако, условии, что институты, содействующие неравенству, обладают преимуществами, которые в достаточной степени компенсируют его психологические и эмоциональные издержки. Эффективно работающий рынок неизбежно создает социально-экономическую асимметрию, так как ставит экономический успех в зависимость от счастливой случайности, оптимальной себестоимости и личного таланта. И всё-таки эта система, обеспечивающая высокую производительность труда и достаток, может быть выгодна всем. Даже если такое социальное устройство и противоречит нашей моральной интуиции, другого способа, как построить крупные общества, не допуская при этом грубого неравенства, человечество еще не придумало. Возврат к более «примитивным» формам сосуществования кажется заманчивым лишь немногим – как правило, романтически настроенным натурам.

Неравенство становится проблемой, когда никому от него не становится лучше. Статусные или так называемые позиционные блага – это товары, ценность которых определяется в первую очередь тем, что их нет у других людей. Не каждый может позволить себе купить дорогие часы от Ф.-П. Журна, и количество апартаментов в Сентрал-Парк-Уэст на Манхэттене тоже ограничено. В целом для общества приобретение такого рода благ – игра с нулевой суммой, в которой выигрыш одного достигается за счет проигрыша другого. Поэтому социальное неравенство, порождаемое статусной конкуренцией за позиционные блага, не делает общество счастливее, поскольку, будучи комплементарным, оно противопоставляет победителя проигравшим.

Материальное неравенство в развитых обществах опасно прежде всего тем, что оно способно подорвать социальную основу самоуважения личности. Понятие относительной бедности, применяемое в статистике для характеристики социальной ситуации, в Германии подразумевает отнюдь не экономические лишения, а нехватку ресурсов, необходимых для полноценного участия в жизни общества. Чтобы почувствовать себя стигматизированным, не обязательно страдать от голода и холода, достаточно не иметь возможности посетить ресторан или купить билет в кино из-за того, что нет на это денег. Экономист Адам Смит некогда так сформулировал критерий богатого общества: это общество, где каждый может появиться на людях, не испытывая стыда:

Полотняная рубашка, например, отнюдь не является, строго говоря, предметом необходимости. Греки и римляне, надо думать, жили с большим удобством, хотя и не имели белья; но в наше время в большей части Европы уважающий себя поденщик постыдится показаться на людях без полотняной рубашки, отсутствие которой будет сочтено свидетельством той унизительной степени бедности, в которую, как предполагается, никто не может впасть иначе как в результате чрезвычайно плохого поведения[257].

Конечно, даже этот критерий указывает всего лишь на достаточную степень социального участия, обеспечиваемую главным образом гарантированным минимумом в нижней части распределения доходов. Вместе с тем критерий Смита не запрещает миллиардеров, их существование вполне совместимо с самоуважением всех членов общества.

У децентрализованных обществ в условиях современного плюрализма с его многообразием ценностей есть особое преимущество: они могут создавать почти неограниченное количество статусных иерархий, из которых каждая руководствуется собственными представлениями о престиже и успехе. Если для того, чтобы получить общественное признание, не обязательно быть миллиардером, а можно отличиться, например, разводя голубей, став лучшим гребцом или блеснув вокальным талантом, то статуса хватит на всех[258].

О том, что устремления к равенству увенчались невиданными достижениями, свидетельствует бесчисленное множество примеров, и вряд ли мы захотим от них отречься. За последние 300 лет многое изменилось. Мы отменили социальные привилегии аристократии и покончили с рабством, завершилась эпоха законов Джима Кроу и чернокожее население США обрело гражданские права, получили избирательные права и женщины, рухнул апартеид, поколебались кастовые системы. Мы расширили гражданские права меньшинств и признали однополые браки[259], всё более активно включаются в общественную жизнь люди с ограниченными физическими и умственными возможностями. Эти достижения отражают нравственный уровень, ниже которого опуститься уже немыслимо[260].

Между тем мы видим, что даже упразднение политической дискриминации и ликвидация аристократических синекур сами по себе еще не ведут к эгалитарному раю бесклассового общества. Меритократическая трансформация современных обществ имеет свои (весьма значительные) социальные издержки[261]. Конечно, благодаря образованности, прилежанию и одаренности отпрыски из некогда ущемленных в правах групп сегодня могут достойно бороться за «место под солнцем» и высокие доходы. Благодаря унифицированным экзаменам Гарвард теперь принимает больше еврейских и японских студентов. Но есть и оборотная сторона: общество, связывающее самоуважение с успехом, а успех – с личными заслугами, поощряет нездоровые статусные конфликты, втягивая в них даже малолетних детей, которых статусоозабоченные, тщеславные родители тоже побуждают бороться за место в лучшем детском саду, где обучают игре на скрипке и китайскому языку. В то же время в общественное сознание внедряется мысль, что те, кто не «преуспел», должны винить в неудачах только себя – тогда как в феодальном обществе, по крайней мере, все понимали, что связь между богатством и личными качествами человека очень и очень ненадежная. В обществе, почитающем преимущественно элиту высоколобых интеллектуалов, knowledge worker, которая тусуется в одних и тех же суперзвездных городах между Сан-Франциско и Сингапуром, трудно рассчитывать на должное признание маргинализированному меньшинству, остающемуся не у дел.

Не совсем ясно, на каких предпосылках основывается нынешнее скептическое отношение к меритократии. Ее идея заключается в том, что социальное неравенство может быть оправдано, если социальные позиции открыты для всех и нужны только способности и усердие человека. В чем же проблема – в самой идее или в неудовлетворительном ее воплощении? Критик меритократического общества заслуг Майкл Сэндел пишет: «В том, чтобы нанимать людей, полагаясь на их заслуги, нет ничего несправедливого»[262]; «Вообще говоря, желательно, чтобы правительство возглавляли хорошо образованные люди»; «Аристократия несправедлива, потому что она закрепощает людей в том классе, в каком они родились. Она не допускает никакого продвижения»[263]. Так в чем же выражается тирания меритократии? И что можно было бы ей противопоставить?

Проблема социального неравенства возникла еще в ранних цивилизациях древнего мира. На протяжении последних 5 000 лет никто не сомневался, что властвуют и благоденствуют лишь немногие избранные, в то время как подавляющее большинство прозябает в бедности и бесправии. Лишь недавно вопрос об основных принципах, на которых должно быть построено справедливое общество, стал предметом дискуссии, причем с беспрецедентной неотложностью. Как выглядит общество, признающее достоинство личности? Можем ли мы примирить свободу личности с желанием земного счастья? Что значит жить среди равных? Эти вопросы, словно призраки, преследуют мир вот уже 500 лет.