В большинстве обществ, кроме экономических и классовых различий, существуют и другие формы социального неравенства, которые ставят общественный статус человека в зависимость от его принадлежности к той или иной группе. Самый известный пример – неравенство между полами.

Историю происхождения гендерного неравенства традиционно представляют примерно так: когда-то давным-давно было общество, в котором мужчины и женщины обладали равными правами. Но однажды мужчины, поддавшись низменным чувствам, из ревности или ненависти к женщинам, узурпировали власть. С тех пор повсеместно господствует патриархат, контролирующий политическую, экономическую и культурную жизнь и создавший социальные структуры, которые методично подавляют, ущемляют и лишают женщин прав, обрекая их на жизнь, ограниченную лишь домашним очагом.

На самом деле современные трактовки намного искуснее, и гендерное неравенство они объясняют вовсе не квазизаговором против женщин, обернувшимся поработившим их патриархатом (с его пособницами), а социальной эволюцией, внедрившей гендерные категории по причинам сугубо прагматическим, ради элементарной координации действий. Лишь на более позднем этапе эти категории стали основой социального неравенства.

Человеческие общества – это клубок проблем, связанных с координацией. Успех нашего сосуществования во многом зависит от того, насколько согласованно ведут себя разные люди. Иногда координация носит коррелятивный характер: в таких случаях требуется, чтобы все делали одно и то же. Неважно, по какой стороне дороги мы едем. Важно только, чтобы все ехали по одной стороне. Некоторые проблемы координации носят комплементарный характер: неважно, кто ведет в вальсе. Важно, чтобы одна половина танцующих вела, а другая позволяла себя вести.

Например, общественное разделение труда весьма продуктивно. И наоборот, общество, в котором каждый был бы учителем или полицейским, не выглядит слишком привлекательным, поэтому разумно и оправданно, что не все занимаются одним и тем же делом. Но как же общество решает, кому какое поприще подобает? Для этого должна быть некая примета или отличительная черта, определяющая желаемое поприще. Таким образом, разделение труда превращается в комплементарную проблему координации.

Решить безболезненно (насколько это возможно) комплементарную проблему координации помогает согласованное распределение ролей, которое и привязывает к различным социальным категориям соответствующие альтернативные действия – быть ведущим или ведомым, пахать или стряпать. Все известные человеческие общества снимают значительную часть проблем координации, обращаясь к социальным категориям. Как правило, в нашем распоряжении широкий спектр категорий, которым приписывается социальная значимость; чаще всего, однако, в выборе мы руководствуемся приметами, которые легко, быстро и безошибочно распознаются любым человеком со стороны. По этой причине в каждом обществе по-разному представляют, какие социальные роли и функции мужские, а какие женские. Эти функциональные гендерные различия не «естественны» и не врожденны, иначе говоря, не эволюционный процесс предопределил, какому полу охотиться, а какому воспитывать детей. То, что существуют мужчины и женщины, факт в большей мере биологический, и именно этому факту мы обязаны теми приметами, по которым и распределяются социальные роли в целях координации.

Это распределение ролей в значительной мере (но не полностью) произвольно. К примеру, во всех традиционных обществах de facto мужчины охотятся на крупных животных или обрабатывают металлы[253]. Стирка же и прядение почти исключительно оказываются на плечах женщин. Другие виды деятельности, вроде свивания веревок, домостроительства и посева, иногда закрепляют за одним полом, иногда за другим. Даже в современных обществах, как показывает статистика, для женщины нетипично (в контексте гетеросексуальных отношений) стричь газон или разгребать снег, а для мужчины – посвятить себя стирке и рукоделию, хотя эти роли легко взаимозаменяемы.

До тех пор, пока такое разделение труда и обязанностей не приводит к перекосам во власти, в общественном положении или доходах, в нем нет ничего плохого. Тем не менее следует признать, что едва ли не все общества движутся к состоянию социального неравенства по собственной воле, без всяких закулисных интриг и зловещих «серых кардиналов», коварно подтасовывающих карты в свою пользу. Социальное неравенство – это своего рода «популяционное равновесие»[254]. Причина этого в том, что проблема социальной координации проще всего и чаще всего решается, когда одна легко узнаваемая группа (например, «мужчины») подвизается на поприще А, а другая столь же легко узнаваемая группа (например, «женщины») – на поприще Б. К сожалению, не всякое поприще одинаково выгодно, поэтому группа, которой волею случая достается более счастливая альтернатива, в конце концов оказывается в лучшем положении.

И всё же для каждого участника имеет смысл поддерживать такое асимметричное равновесие, поскольку достигаемая в результате успешной координации высокая эффективность в любом случае куда более привлекательна, чем полный провал попытки наладить таковую координацию. А раз существуют какие-то формы разделения труда, более благоприятные для одной социальной категории, чем для другой, то рано или поздно неизбежно при распределении ролей предпочтение станет систематически отдаваться лишь одной группе. И пока существуют комплементарные игры в координацию с такими асимметричными равновесиями, социальное неравенство возникает почти спонтанно. А так как человеческое сосуществование подвластно силам культурной эволюции, социальные диспропорции, однажды появившись, передаются и увековечиваются как бы сами собой.