Социально-экономическое неравенство – лишь одно из проявлений несправедливости. Несправедливо ли неравное распределение ресурсов, таких как власть и капитал, зависит не только от глубины социальных противоречий, но и от наличия или отсутствия в обществе социальных лифтов. Для всех ли открыты власть, богатство, более высокий статус или общество окостенело в непреодолимом сословном делении?

Так что не всё сводится к социальным различиям, важна и социальная мобильность. Однажды возникнув, неравенство оказалось поразительно устойчивым. И неудивительно, поскольку именно сегодняшняя элита решает, кто станет элитой завтра. Как правило, это ее дети, о чьем будущем, часто не жалея ни сил, ни средств, усердно заботятся родители, заблаговременно готовя чад к ролям в высшем свете, предоставляя для этого всё необходимое, включая уроки игры на фортепиано, занятия верховой ездой, посещения музеев, изучение языков, а в перспективе – семейный капитал.

Большинство социологических исследований неравенства фиксирует лишь слабые корреляции между социально-экономическим статусом родителей, их детей и внуков. Но это отнюдь не означает, что корреляций между ними не существует, просто подобные исследования черпают информацию о социальном положении наблюдаемых, сосредоточившись исключительно на одном факторе – либо на благосостоянии, либо на доходе, либо на образовании сравниваемых когорт. Однако рассматривая лишь эти данные, мы не обнаружим ничего, что могло бы нас как-то особенно обеспокоить.

Шотландский экономист Грегори Кларк пошел более оригинальным и верным путем: он исследовал социальную проницаемость/мобильность современных обществ, проследив социальное положение нескольких поколений семей с редкими фамилиями[251]. Например, о первом упоминаемом Пипсе известно, что он был студентом Кембриджского университета в 1496 году. С тех пор это учебное заведение посетило более 50 Пипсов, что в двадцать раз больше, чем можно было бы ожидать по статистике. Четверо из восемнадцати ныне живущих Пипсов – врачи. Недавно умершие Пипсы оставили наследникам капитал, в среднем превышающий 500 000 евро.

Самое поразительное то, что уровень социально-политической мобильности остается почти незыблемым. Ни система государственного образования с обязательным всеобщим школьным обучением, ни масштабный экономический рост, ни расширение избирательных и гражданских прав, ни перераспределение налоговой нагрузки не сделали современные общества проницаемее настолько, чтобы это было заметно.

Мягкие формы социального неравенства, такие как статусная иерархия (кто принадлежит upper class, к верхам, а кто к низам?), неистребимы, во всяком случае, до тех пор, пока не зафиксированы законодательно. Будь статусные различия прописаны в законе, их можно было бы официально упразднить или, по крайней мере, смягчить, внеся поправки в соответствующие статьи. Курт фон Клеефельд, шурин Густава Штреземана, в 1918 году стал последним немцем, получившим аристократический титул. Вскоре после этого статья 109 Веймарской конституции провозгласила: «Публично-правовые привилегии и ограничения, обусловленные рождением или сословием, подлежат отмене. Дворянские титулы считаются лишь частью фамилии и впредь не могут присваиваться». Это означало, что один из главных источников социального неравенства в Германии остался в прошлом.

Однако существует множество более тонких факторов, определяющих принадлежность к тому или иному социально-экономическому классу. Пьер Бурдьё в эпохальной книге о «тонких различениях»[252] блистательно показал, как социальные отличия воплощаются в индивидуальном габитусе, то есть во внешних признаках и поведенческих установках, посредством которых и проявляется принадлежность человека к социальной группе. В частности, впечатление, какое мы производим в обществе, прямо зависит от нашего культурного капитала. То, как мы держим столовые приборы, понимаем ли классическую музыку, знакомы ли с малоизвестными музеями Лондона, как говорим и с каким акцентом или диалектом, как и где живем, как одеваемся, способны ли поддерживать на званом обеде разговор об особенностях рислинга и винтажных часах, об архитектуре Баухауса, импрессионистской живописи, инвестиционных фондах и магическом реализме латиноамериканской литературы, определяет, каким культурным капиталом мы обладаем.

Поскольку такого рода «доминирующие знания» должны приобретаться не иначе как в юном возрасте, чтобы быть аутентичными, те, кто вырос в семьях, где к этому прилагаются соответствующие усилия, безусловно, имеют неоспоримое преимущество. Это исходное преимущество нейтрализовать политическим путем очень трудно, так как поведенческие установки, формирующие наш образ жизни и габитус, культивируются и наследуются неявно и поэтому не могут быть просто переадресованы. Даже если бы общество гарантировало полное материальное равенство, оно в конечном счете всё равно бессильно против этих механизмов, передающих социальные привилегии от поколения к поколению. Мало того, материальное выравнивание, скорее всего, даже усугубило бы проблему тонких статусных различений, потому что элиты, которые жаждут различий, но уже не могут отгородиться от «грязных» масс в макроэкономическом плане, всю свою энергию направили бы на изобретение ультраутонченных символов статуса – хотя бы таких, как употребление слова монетаризм.