Даже если бы противники эгалитаризма ошибались и социально-экономическое равенство было бы самоценным благом, по-прежнему остается актуальным вопрос, можно ли бесхлопотно предоставить это благо – и если да, то как именно. Известно, что благими намерениями вымощена дорога в ад, и с политической точки зрения недостаточно ратовать за установление некоего порядка, если нельзя указать, какими реальными средствами его можно достичь.

Зарождение неравенства можно представить как развитие, в ходе которого дополнительные доходы, появившиеся благодаря росту популяции и агрокультурным новшествам, были присвоены первобытными элитами. Идеологическую легитимацию этим статусным нуворишам обеспечили выделившиеся из религиозно-интеллектуального слоя профессиональные идеологи[241]. Первые цивилизации обретали военную мощь, поглощая либо уничтожая сосуществовавшие параллельно с ними малочисленные эгалитарные группы, чей жизненный уклад вытеснялся, пока в конце концов почти не исчез.

Похоже, узурпация немногими избранными ресурсов, ранее находившихся в коллективном распоряжении, была безальтернативной на протяжении многих тысячелетий. Всюду в мире мы встречаем не знавших никаких угрызений совести военачальников и рыцарей-разбойников, которые становились феодалами и главной заботой считали закрепление собственных привилегий. Таким образом, социальное неравенство стало нашей второй натурой, а мысль о том, что на самом деле не существует людей первого, второго или третьего сорта, возродилась в политическом дискурсе лишь в период раннего Нового времени и оказалась особенно востребованной в эпоху Просвещения. Эта идея и сегодня всё еще не осуществлена.

Между тем продвижение по пути социального равенства, как правило, достается дорогой ценой. Истории известны четыре основных механизма эффективного устранения социального неравенства: войны, революции, крушение системы и эпидемии[242]. В коллективной памяти многих стран конец XX века запечатлен как особая эпоха гармонизации и процветания – во Франции как Trente Glorieuses («Славное тридцатилетие»)[243], а в Германии Wirtschaftswunder («экономическое чудо»). Не нужно быть экономистом, чтобы понять: равенства и роста легче всего добиться, если сначала всё разрушить. После 1945 года даже систему дзайбацу, гигантские семейные конгломераты, в чьих руках находилась экономическая мощь Японии, уже нельзя было спасти. Подтверждения тому, что войны приводят к существенному уравниванию, мы обнаруживаем с завидным постоянством: так, в американских южных штатах в результате Гражданской войны в середине XIX века доля богатейшей верхушки в общем благосостоянии страны сократилась более чем на 10 %.

В русской революции и в период «Большого скачка» в китайской культурной революции, в Северной Корее, Камбодже и, конечно же, во время Французской революции, произошедшей более 150 лет назад, социальное равенство устанавливали преимущественно за счет буржуазии, кулаков, контрреволюционных помещиков, сторонников старого режима, которых убивали либо лишали собственности, обрекая на голодную смерть. Число жертв достигало десятков миллионов.

Чума, или «черная смерть», пришедшая на Сицилию в 1347 году, тоже потребовала жертв, ее разрушительные последствия лучше всех описал, пожалуй, Аньоло ди Тура, автор «Сиенской хроники», написанной примерно год спустя после эпидемии:

И так они умирали. И не было никого, кто бы согласился ради денег или дружбы хоронить мертвых. Родственники как могли, без священника, без отпевания бросали умерших в канавы. Не бил даже похоронный колокол. Во многих местах в Сиене были вырыты огромные ямы, и туда бросали множество тел. Люди умирали сотнями, днем и ночью, и всех бросали в эти рвы и засыпали землей. А когда рвы заполнялись, рыли новые. И я, Аньоло ди Тура, прозванный дель Грассо, собственными руками похоронил пятерых своих детей. Умерло так много народа, что все верили: это конец света[244].

Итак, сократив население Европы и Северной Африки вдвое, чума в значительной степени сгладила социальные различия.