Наше неприятие иерархии и доминирования подстегивается социальным неравенством, но само это негодование на самом деле связано не с неравенством как таковым – понимаемым сугубо арифметически: у кого-то есть больше, у кого-то меньше, – а с несправедливостью, то есть преступным неравенством[234]. Между тем неравное распределение прибыли или благ может быть справедливым, а равное распределение несправедливым: собственно равенство не есть ни необходимое, ни достаточное условие справедливости. Профессор, который ставит всем студентам высшую оценку, независимо от успеваемости, поступает несправедливо; барствующий бездельник-мот с отцовским кошельком в кармане оскорбляет наше представление о порядочности и заслугах. И всё же большинство людей едино в том, что неравенство – это зло. Меньше единства относительно того, почему это так.

Мысль, усматривающая тесную связь между справедливостью и неравенством, и есть эгалитаризм. Едва ли не худшее в эгалитаризме то, что он, похоже, морально узаконивает действия, которые никому не приносят пользы, но могут многим навредить. Будет ли справедливо, например, выколоть глаза всем зрячим, чтобы установить равенство со слепыми? Это возражение известно как проблема нисходящего уравнивания (leveling down objection)[235][236].

Антиэгалитаристы находят такие возражения весьма серьезными и в своих философских и политических программах априори исходят из того, что компаративистские соображения морального значения не имеют. Для справедливого общества, как они считают, гораздо важнее не то, что у одного человека больше или меньше благ, чем у другого, а удовлетворен ли он[237]. Конечно, сплошь и рядом мы видим людей, которым богатство достается не по праву, а также людей незаслуженно обделенных. Но, по мнению антиэгалитаристов, это не зависит от того, сколько человек зарабатывает по сравнению с другими. Распределительная справедливость (или справедливое распределение) может обойтись без подобных сопоставлений. Справедливое общество заботится лишь о том, чтобы каждый человек мог жить прилично и достойно, а то, что есть люди более достойные или менее достойные, не играет никакой роли.

Итак, антиэгалитаристы тоже без труда могут подтвердить, что почти все современные и исторические формы неравенства были и остаются несправедливыми по своей сути. Выходит, антиэгалитаристы вовсе не противники эгалитаризма, для которых неравенство естественно и желательно: для них и равенство, и неравенство просто не обладают собственной моральной ценностью. Европейский феодализм, кастовые системы Восточной Азии, апартеид, сегрегацию, рабство и дискриминацию можно классифицировать как проявления несправедливости, не прибегая к компаративистским соображениям о равенстве. То, что людей из-за их цвета кожи, пола или социальной принадлежности эксплуатируют, притесняют или исключают из общества, осуждают даже те, кто не видит в равенстве самоцель.

Социальное равенство в обществе не наступит автоматически. Сами по себе ни ресурсы не начнут распределяться поровну, ни равноправие не возникнет, статус-кво всё время расшатывается, поэтому необходимо постоянное вмешательство для того, чтобы приближаться к желаемому эгалитарному идеалу. Содействовать этому можно лишь заключив фаустовский договор, так как требуемое для этого перераспределение ресурсов по силам осуществить только централизованной государственной власти, наделенной правом вмешиваться в частную судьбу подданных. Таким образом, мы не избавляемся от проблемы неравенства, а заменяем одну форму неравенства другой. Например, экономическое неравенство заменяем политическим, и эту цену можно считать вполне оправданной. Однако надежда на то, что социальное неравенство удастся искоренить с помощью решительных политических мер, утопична, поскольку эффективное политическое действие само по себе возможно только благодаря социальной асимметрии, которая, в свою очередь, представляет собой одну из форм неравенства.

В политической философии XX века подобную позицию активно отстаивали либертарианские мыслители, в частности Роберт Нозик[238]. В известном умозрительном эксперименте Нозик хотел показать, что можно перейти из состояния совершенного материального равенства – назовем его Z₁ – к состоянию вопиющего неравенства – Z₂, – не сталкиваясь с какой-либо несправедливостью на этом пути. Но, как спрашивает Нозик, можно ли считать несправедливым состояние Z₂, если мы пришли к нему из безупречного начального состояния посредством безупречных промежуточных действий? Вроде бы справедливая процедура не делает справедливое состояние несправедливым.

В эксперименте Нозик исходит из того, что мы живем в абсолютно равном обществе (Z₁), и в качестве примера берет Уилта Чемберлена, лучшего баскетболиста всех времен. Представим, что незадолго до начала сезона Уилт Чемберлен заявляет: он будет играть только в том случае, если каждый болельщик, приходя на матч, опустит в ящик-копилку у входа дополнительные 10 центов, которые пойдут Уилту в карман. Поскольку большинство зрителей и без того приходят посмотреть на его игру, все 10 000 болельщиков с радостью соглашаются на сделку, и в итоге после каждой игры Уилт уходит домой, получив на 1 000 долларов больше, чем его товарищи по команде. В какой же момент возникла несправедливость? Суть в том, что в долговременной перспективе сохранить состояние Z₁ можно только полностью воспрепятствовав подобным, самим по себе совершенно безобидным сделкам, в которые все участники вовлекаются охотно и по доброй воле. А это уже попахивает деспотизмом, так как крайне несправедливо не позволять взрослым людям свободно распоряжаться собственными 10 центами.

Многие философы считают, что в условиях секулярного мира мы больше не можем настаивать на идее фундаментального морального равенства всех людей[239]. Во всяком случае, такова была позиция Ницше: мы равны только как получатели абсолютной любви Бога. После его, Бога, смерти приходится мириться с трудной правдой, что это была ошибка.

Какова же альтернатива, на чем должно основываться наше фундаментальное равенство? Должно же оно на чем-то держаться, ведь с этим не поспоришь: никто не думает, что камни и кузнечики так же нравственны и ценны, как человек. Несомненно, это обусловлено тем, что люди обладают определенными свойствами, которых нет у неодушевленных предметов или более простых живых организмов. Но как только мы пытаемся определить такое свойство, морально уравнивающее нас как субъектов (не здравый ли это рассудок, не наши ли убеждения или способность к состраданию?), мы тут же обнаруживаем, что не существует свойства, которое а) представлялось бы хоть как-то морально значимым и б) действительно разделялось бы всеми людьми. Младенцы не отличаются рассудительностью, а у отморозков нет принципов. И даже если бы удалось найти свойство, устанавливающее между людьми равенство, всё равно отыщется бесчисленное множество других признаков, по которым они различаются. Метафизическая основа нашего предполагаемого морального равенства остается загадкой[240].