Один из самых важных, судьбоносных этапов эволюции мы прожили в небольших эгалитарных группах – и это сформировало нашу психику. Даже сегодня мы всё еще стараемся по возможности создавать атмосферу равенства. Мы хотим общаться «на равных», вот почему в различных сетевых группах и сообществах мы чувствуем себя в своей тарелке, так же как в клубах, барах, на концертах или у костра в походе. Обезличенные крупные общества, где незнакомые друг с другом люди совершают торговые сделки или пытаются выработать политические решения глобальных проблем посредством формальных процедур, всегда нас немного отпугивают, представляясь чуждыми и подозрительными. Это эволюционное «похмелье» – пережиток прошлого, который сегодня вызывает у нас тошноту и головную боль, – объясняет также, почему каждое поколение заново открывает для себя социализм. Видение общества, основанного на спонтанной солидарности и неформальном единстве, по-прежнему пробуждает восхищение. И оно остается идеальной моделью для семьи и похода[229][230].

Нам кажется неразумным и непонятным, отчего современные (анонимные) крупные общества не могут организоваться подобным же образом, а вместо этого с удручающим постоянством очень быстро вырождаются в ультраиерархические антиутопии. К сожалению, наша культурная эволюция пока не нашла способ помочь большим обществам стать по-настоящему эгалитарными. Любопытно, что участники исследований, которым показывали круговые диаграммы с разными (без подробностей) моделями распределения доходов, отдавали предпочтение не американской, а более эгалитарной шведской модели, где верхний квинтиль[231] контролирует более 80 % богатства[232]. (Конечно, Швеция – тоже крайне неравноправное общество, прежде всего потому, что преимуществами в нем пользуются, за редким исключением, только те, кто живет в Швеции.)

Наше эволюционное прошлое не только сделало нас скептиками по отношению к иерархии и доминированию, но и аллергиками: мы на дух не переносим социального – и в первую очередь экономического – неравенства. Одна из главных причин заключается, возможно, в том, что мы унаследовали от эволюции мышление с нулевой суммой и привыкли судить о неравенстве только с этой точки зрения[233]. Ведь в общинах охотников-собирателей экономического неравенства не было, каждый получал причитающуюся ему долю от того, что добывал на охоте или находил. И если ему доставалось больше, чем остальным, это означало, что на столько же в конечном счете недополучал кто-то из соплеменников. Выгоду можно было извлечь только за чужой счет. Мысль, что бывает неравенство, не основанное на жульничестве, воровстве или эксплуатации, нам органически чужда. А уж то, что возможно неравенство, которое выгодно всем, и вовсе кажется абсурдом. Трудно согласиться с неравенством, если ты убежден, что одни благоденствуют исключительно за счет других.